дорогой мой винокур

в глазах цвета драгоценного изумруда отражается полупустая бутылка джина со всеми яркими бликами. улыбка выходит печальной, словно вместо музыки досталось лишь завывание осеннего ветра. веки закрываются, и ваня моргает пару раз, быстро-быстро, стараясь спасти глаза от небывалой сухости – слишком много высокоградусного дарит навык залипать в каждую миллионную точку перед собой, не моргая в течении минуты. он морщит нос и сводит брови на переносице, осматривая свою спальню: дохуя пакетов и коробок от кфс, а за количество пустых бутылок можно получить несколько тысяч рублей. дорогие брендовые шмотки валяются прямо на полу у кровати, а за шкафом с другой стороны – белые найковские джорданы. какого хуя они тут делают, думает бессмертных и пускает нервный смешок. глаза натыкаются на разлитый по столу алкоголь, но желание прибрать (не всю комнату, а просто блядский стол) не возникает. не дом, а помойное месиво. ваня заливается несколько недель, пытается унять режущую боль в районе солнечного сплетения – он не верит в сердце и любовь. – сердце не может любить, эта мышца лишь кровь качает. оно не может чувствовать и болеть от душевных мук, если это не инфаркт, – словно новый материал для курсовой произносит иван, наливая в стакан горький джин без тоника. – сердце не может при влюбленности выпрыгивать из груди, как бешеное, если это не аритмия или повышенное давление. светлые глаза кажутся салатовыми от яркой лампы настенной, и, немного потупив на неоновую ленту с синим освещением, ваня выпивает порцию горечи, даже не хмурясь. он давно привык к одиночеству, болезненному и безнадежному, привык свои обиды глотать без рвотного рефлекса, будто это желчь не чужая, а его. привык на хлеб вместо сыра плавленного насыпать дробленного стекла и глотать, знакомясь с каждой новой раной по отдельности. словно заслужил всю эту грязную атмосферу своим отчаянием. заснуть на диване получается с трудом, не смотря на отсутствие сил переместиться на кровать, но темная занавеса все же опускается на несколько жалких часов. причина алкогольного запоя – одиночество, что сжигает внутренности, подобно каролинскому перцу. здесь никакой пломбир с молоком не спасут. сжигание сердца и поджелудочной вместе с тонкой душой будет длится вечность – суточная петля времени, как из любимых ваниных книг, происходит с ним наяву. в совсем не книжной жизни. бессмертных – петербургский поэт, известный своими печальными прозами и стихами. он – самое настоящее начало, середина и конец всех великих драм за всю историю. ване хотелось поселиться в третьяковской галерее, с которой он всегда сравнивал сережу. хотелось жить там, не выходя за пределы, и стирать все редкие пылинки с его портретов. самое прекрасное творение жизни – сергей пешков. лишь поэтому третьяковка на ум и приходит. сережа, самый прекрасный портрет – истинное искусство. только вот если портрет светится под музейными прожекторами, то композиция, смятая и разорванная, торчит из-за разбитого стекла у плинтусов – сорвалась с высокой стены, но ничуть музей не ухудшила. их композиция давно окончена и забыта. никто не захочет ее видеть или вспоминать, как былое тепло. сейчас она покрыта ядом и диким огнем, что может взорвать от одной горящей спички целую сотню людей. ваня не знает, куда деть руки по просыпанию и цепляется за плед в поисках малейшей опоры. в комнате кромешная тьма – все лампы и ленты выключились по таймеру еще до полуночи. бессмертных потирает пульсирующие виски и снова падает на нагретую подушку, издавая тихий стон обреченного. он заперт в своей голове или комнате – неизвестно. уснуть напившимся и проснуться в пьяном угаре с головной болью и сушняком очень просто. весь запой – это бесконечный день, один и тот же. – блять, – сухими губами издает он и берет в руку телефон с немного влажными от воды каплями на дисплее. щурится от максимальной яркости и ощущает каролинский перец в себе с новой силой. размытый взор листает контакты и заостряется лишь на одних единственных цифрах удаленного номера. из памяти не стереть комбинацию чисел, и зрение проясняется моментально. добить себя громкой связью – дело не сложное. бессмертных знает, что пешков не ответит, как и вчера, как и неделю назад, как и в середине прошлого месяца. ему не нужна эта остаточная пыль в глазах. их не связывает уже ничего. они вдвоем, как самое несовместимое из новой модельной коллекции, они словно кофе и вишневый сок в одном стакане – отвратительное пойло. усмехается ваня довольно смело, когда слышит выученный наизусть автоответчик с тремя гудками, что подобны бетонным плитам в несколько тонн на грудной клетке. а сверху мешок стекла не забудьте добавить. сергей пешков вычеркнул его из жизни, пора бы тоже дальше идти. фотопленка – его жизнь. с одного конца – начало, а с другого – хэппи энд для кого-то, но точно не для него. его пленка круглая, как удушающий ошейник без начала и конца. ваня ломается напополам и снова подписывает его контакт, как «винокур» и улыбается слабо. когда узнал, как отчаянно сильно пешков любит крепкий или очень бродящий алкоголь, ване и думать долго над прозвищем не пришлось. сережа поселился в одной клетке вместе с сердцем в тот же вечер знакомства. пили не много, но достаточно, чтобы задолбить друг друга в десна в прихожей общего знакомого, когда бизнес класс уже подъезжал. тогда ваня проебал такси и пешков вызвал новую машину. естественно, бизнес класс ведь бессмертных достоин самого лучшего. частые встречи, вечные тусовки и жесткий, страстный секс продлились несколько месяцев. незадолго до того, как ваня глаза продрал на сущность своего винокура, все стало отдавать холодом. прости, вань, я очень устал, вспоминает бессмертных. не сегодня, слишком много дел. я приеду, но ненадолго, не обессудь. в голове у него лишь гудки обрывистые и острые словно клинок, непонимание ветрености сережи. как можно влюбить в себя, сделать зависимым, а потом оставить одного со всей болью – непонятно. не правильно до летального исхода. после третьего, последнего гудка ваня швыряет телефон на стол и зарывается пальцами в русые патлы. с недавних пор алкоголь лишь хуже делает (кажется, всегда так было) воспроизводит боль в новой стадии. будь ваня стеклянным хрупким шаром, он бы давно раскололся на мелкие осколки, которые не склеить никаким клеем. никакой ювелир не поможет в этой проблеме. последний глоток горького джина прямо с горла, и ваня откидывает голову назад, понимая только одно: нет объяснения, почему именно так, именно с ним, именно сейчас. сергей пешков и есть его каролинский перец сначала собрал по кусочком, а потом изломал на крупицы и сжег, полностью скрывая улики своего преступления. только вот ваня не вспомнит, что квартира не закрыта и уж точно не узнает, как сережа придет этим ранним утром, чтобы убрать все пустые бутылки, погладить его по голове и отыскать свою любимую футболку. сережа не останется с ним, не напишет записку с извинением или хоть каким-то фальшивым объяснением своей натуры непостоянной. он только выругается, тихо напевая хриплым голосом: – я курю, пью, курю – это то что я люблю. дорогой мой винокур, – старается тише напевать и двигаться, когда пальцы берут в руки телефон чужой, стирая свой контакт. этого ваня не узнает, но и забудет пешкова не скоро. завтра же купит перец каролинский и съест сразу несколько штук.