Among the stars

       Заснуть – задача ныне затруднительная. Зависть, скопившаяся в самых тёмных уголках комнаты, подкралась неожиданно и, откровенно говоря, не очень-то приятно: его сосед по комнате – Хван Хёнджин – сейчас мирно сопел в своей комнате, даже несмотря на свой ночной образ жизни. Дрыхнет, значит, и в ус не дует!       С одеялом слишком жарко, а без него – холодно. Самая обыденная дилемма, возникающая сезонно, обычно под середину, а то и под конец зимы. Поза неудобная, а мысли решили разойтись в хаотичном порядке, заставляя измученно выдохнуть.       Оказавшись в плену бессонницы, выбраться из неё – первоначальная задача. Возможно, уже заранее провальная. И в такие особо безнадежные моменты помогали наушники. Либо, конечно, нечто столь примитивное, как подождать, пока сон не придёт сам. И, разве что, попытаться не прибегать к рефлексии и не потакать желанию придушить себя подушкой, вспомнив очередной свой провал.       Сейчас, лёжа в постели, это было бы настоящей ошибкой. Самое худшее, что может сделать мозг перед сном, так это напомнить тебе про каждый нюанс, совершённый тобой в прошлом. Или, может, в настоящем. Совсем неважно, когда, важен только весь ядовитый сок, что преподносят тебе постыдные воспоминания, попрятавшиеся в закромах подсознания днем и решающие вершить свои дела только под заход солнца.       Как когда, например, он выступал на какой-то школьной сценке в детстве. Их маленькая, но очень способная группа достойно шла к победе, пока в какой-то момент голос Чонина не решил, помахав рукой, сказать "пока!" и посчитать, что сфальшивить именно сейчас – просто афигенная идея! Маленький Чонин долго не мог прийти в себя после такого поражения, заняв своё первое и, как оказалось позже, последнее, за всю свою жизнь предпоследнее место - хуже некуда. И как бы родители не утешали его, мол, "ну бывает" и "кто хоть раз не допускал ошибок?", АйЭн был уверен, что покончить с этим нужно именно сейчас.       С карьерой актера или, по крайней мере, вокалиста на будущее было покончено: он был полностью уверен в этом. Поэтому, устроившись в кафе Минхо на дополнительную подработку, он был удивлен похвалой своих вокальных навыков, что сохранились с самых ранних лет. Хотя, когда ты только закрываешь смену, будучи уверенным, что в заведении, а тем более за твоей спиной, никого нет, себе под нос напевая странную песенку, это должно было напугать.       И, возможно, некий Банчан оказался редкостным придурком, что осмелился прокомментировать этот сомнительный любительский вокал вслух. Либо извращенцем, раз ему это понравилось - Чонин уже чувствовал, как готов был раскраснеться до самых ушей. А потом, с помощью своей швабры, которую он оставил на, так сказать, десерт, избавиться от свидетеля. Но заранее он, увы, подготовлен не был, поэтому обслуживать потенциальную жертву пришлось. И осознание того, что этот странный человек, мать его за ногу, продюсер легче не сделало.       А мир, оказывается, тесен, поскольку даже Минхо приветствует этого самого Чана самыми крышесносными (вероятно, в буквальном смысле того слова) хлопками по спине и громким смехом. Чонин не завидовал, ведь рука Ли была довольно тяжелой, пусть и не могла сравниться с нежеланием вставать утром на работу. И теперь Чонин был в его, Банчана, списке контактов, более того - на этом их общение не закончилось.       И, вроде как, рефлексировать он не хотел. По крайней мере, изначально. Но мысли одна за другой выходили на первый план, миссия оказывается абсолютно провалена – время благополучно перевалило за полтретьего.       Он наверняка знает, что ему поможет. Но лезть в закрома своей души не хочет, пусть на телефон и косится, прикидывая, насколько сильно ему, во-первых, влетит – Чан бдительно следил за сном каждого – а во-вторых... С ним никто, откровенно говоря, возиться и не обязан.       Но когда ровный голос растекается по комнате, пленяя своей звучностью и нежностью, не остаётся ничего, как мирно прикрыть глаза. Сделать глубокий вдох и погрузиться в сладкую дрёму. В этом был весь его хён. И, как бы АйЭн прикосновений не ненавидел, в этом было нечто своё.        Такое трепетное и интимное что ли?       Когда чужие пальцы аккуратно и так чувственно проходят по макушке, теряясь в спутанных волосах. Когда чужой голос, напевающий какую-то только-только сочиненную парнем песню, заливается в уши, заставляя лишь молчаливо внимать. Дёргает за внутренние струнки, спрятанной от взгляда других, души – Чан тут только для него.       Чонину нравился голос Чана, и он этого не скрывал. Он, пусть и любил поворчать, не мог не согласиться, что музыка у Бана получалась отменно. Конечно, в связке с Джисоном и Чанбином – их общими друзьями, которые также не отказывают себе в том, чтобы беспардонно потискать АйЭна – хуже, действительно, не было. И не то, чтобы их рэп был плох, нет. Отнюдь нет. У Хана отличные вокальные навыки, а Чанбин, он не побоится сказать, Бог репа. По крайней мере, если бы он существовал, то снизошёл бы до людей именно в лице Чанбина, не иначе.       Однако для Чонина песни и музыка Чана было нечто иным. Более приземлённым и личным. Как в детстве, когда мама присаживалась рядом на край постели совсем рядышком, шёпотом, так нежно, напевая колыбель. Давно уже заученную наизусть, но оттого она хуже не становилась – наоборот. Она убаюкивала, лаская, рукой убирает мешающие волосы с твоих глаз. Глаза слипались, погружая то ли в умиротворённую, такую же спящую, тьму, то ли в мир красочных грёз.       Мотивы песни, заученной так, что от зубов, кажется, отскакивало, навязывали чувство безопасности. И ни монстров, живущих под кроватью, что так и поджидают момент, дабы острыми, будто бритва, зубами вцепиться в твою ногу, по грубой ошибке вызволенной из плена мягкого одеяла, ни опасения за завтрашний день, уже совсем ничего. Когда по маленькой спальной комнате растекается тихая колыбель не заботишься уже ни о чём, погружаясь в сладкую дрёму.       И, честно говоря, Чонин действительно пытался себя остановить – на часах под три, а хён, наверняка, уже давно видел третий сон. Но, видимо, скука и проснувшийся где-то в самой глубине души инфантилизм даёт о себе знать, постукивая пальцами по клавиатуре телефона.

INbread:Привет INbread:Спишь?

      Сообщение было отправлено. И, что удивительно, оказалось прочитано с поразительной скоростью. CB97: Привет, Йени CB97: Почему не спишь? Бессонница?       Уголки губ АйЭна потянулись кверху, но вскоре выражение лица сменилось под стать своим следующим сообщениям: он тут же надул щёки и нахмурился. Как будто собеседник мог это видеть через экран сенсорного мобильника.

INbread:Ага INbread:Мне скучно :(

      Одно он знал точно: будь сейчас Чан рядом и видел его скривленную физиономию – со смеху бы помер, да и АйЭна за собой захватил бы, задушив своими крепкими лапищами. Кажется, только для этого он и ходил в зал время от времени: зажмет Чонина и затискает до полусмерти, дабы не вырвался. Кто там вообще знает, что у него в голове? Может он вообще на первый взгляд такой добрый и покладистый, а там...       Во всяком случае, умереть, обнимаясь, совсем не хотелось.       И Чан не отвечает относительно долго. Чонин успел не только, кажется, на кухню за стаканом воды сбегать, а ещё надумать кучу всего: может Чана похитили и от его лица сейчас пишет безрукий глава мафии, поэтому он так долго и печатает. Сейчас ещё и выкуп потребует, ага. Или, может, тому всё та же причина, что и у Йены: отсутствие, скорее даже не желания, а возможности спать.       Чан не любил, когда за него переживают, и Чонин отлично это знает. Знает, но переживать не перестает, обиженно надувая щёки, когда узнаёт, что старший вновь не спал. Работа того не стоит, а здоровье придётся наверстывать, что было удовольствием не из приятных. Чонин, видимо, даже с такими благоразумными мыслями на старшего тянет даже больше, чем его же хён.       Но музыка, над которой Банчан сидел днями и ночами, признаться не стесняется, впечатляла. Нет, не так... Она именно цепляла. Цепляла, заставляя трепетать, проникая под кожу и заставляя слиться с лирикой воедино: слова выжигали на теле табун мурашек.       Сказать, что он восхищается Чаном - не сказать, в общем-то ничего. Но откровенное пренебрежение своим здоровьем он не одобрял. Пусть хён и, смеясь, говорит, что раз нравится "его макнэ", то это определенно того стоит, АйЭну было не до шуток. Это угнетало, учитывая, как Чан печется о нем. Тогда почему он сам себе же противоречит, не давая заботиться о себе?       Почему Чан всегда приходит к нему, а для Чонина он закрыт за такой недостижимой стеной, сотканной из одного только лаконичного "я в порядке"? Почему Чонин не может одним словом послать Бана в постель, а тому и стараться для этого не нужно? А в крайнем случае приедет и уложит спать сам, поэтому с этим лучше вообще не играться.       Банчан пропитан не только приятной, пусть иногда и навязчивой, опекой, но и музыкой. Можно сказать, он сам как музыка - такой спокойный и прямой мотив. Двигающийся по нарастающей, иногда же - импульсивный, а потом вновь такой же мягкий. CB97: Слушай CB97: А прогуляться не хочешь?       Чонин даёт себе время вчитаться в уже прочитанное: размыслить не давали назойливо стучащие о окно дождевые капли, которые он не замечал ранее. Он либо проснулся не совсем до конца, либо у Чана действительно развился маразм на старости лет, хоть в старики его приписывать было немного рано, да и как дряхленький старикашка, вроде, не выглядит. Но, что, простите? Гулять? В три часа ночи? Так ещё и в дождь?       Нет, то есть он действительно ранее мог себе позволить такое. Но не сейчас, когда он вырос, а желание прирасти в кровать в очередной (но такой редкий и неуловимый) выходной становилось лишь сильнее. Работа в общепите высасывала, а студенческие беззаботные годы были уже позади. Он всё ещё студент педагогического, но сейчас же беззаботным и свободным он бы себя не назвал. CB97:Прогулка поможет вырубиться быстрее. CB97:Проверено :)       О, конечно, гуру, закаленный бессонными ночами!

INbread:Я тоже знаю, как можно быстро вырубить человека INbread:Просто долбани его битой INbread:Проверено :)

CB97:Ахахахах, ты такой забавный АйЭн ♡ CB97:Ну так что?       Даже несмотря на то, что предложение было отбитым, Чонин был не менее. Ответил почти что без колебаний:

INbread:Уже собираюсь

CB97: Можешь выглянуть в окно?       Чонин недоуменно хлопает глазами, неспешно натягивая свои джинсы. Как он оказался там так быстро? Заранее был готов или бессонница сделала из его человеческого облика нечто вовсе уже на человека непохожее: может, уже четвертая нога выросла? А то и способность к телепортации? Всепоглощающие синяки под глазами уже способны засасывать тебя целиком, перемещая на любое расстояние? Довольно знаете ли, удобно.       Чонин, видимо, мутировал сам, поражаясь своим извращенным мыслям. Какого черта он вообще думает об этом? Или клетки его мозга медленно и неумолимо начинают сами самоуничтожаться?       И действительно: взглянув за жалюзи, он не может спутать его ни с кем другим. Его, Чана, с широкими плечами, а также яркой и слепящей улыбкой, которую было трудно не заметить, даже стой ты по другую совсем другую сторону планеты. Но и если судить здраво, то какой здоровый наголову человек пойдет ждать кого-то почти что под утро? Так мало того, что в самую ночь, так ещё и под дождем, стоя в одних лишь легкой толстовке и кепке?       В таком случае возникало лишь несколько теорий, кто же стоит под твоим окном под покровом ночи: либо алкаш, либо на голову отбитый псих, либо Банчан. Просто Банчан.       И этот самый Банчан приветствует тебя самыми теплыми и крепкими, что только существуют в этом мире, объятиями. На объятия он скуп не был, приветствуя так, словно вы не виделись долгие несколько лет, но на деле же разошлись только час назад. Чонин не приветствовал любые прикосновения, предпочитая краткий кивок или совсем мимолетные объятия, но со своей участью смирился, неловко потупив взгляд.       Тактильности - не его, но кто сказал, что у него вообще есть выбор? Чонину ничего не остается, как слегка приобнять в ответ и что-то пропыхтеть, выдавая свою спешку. Даже зонт для этого придурочного горе-музыканта взял. Вот теперь-то он о нём и позаботится!       И, слава богу репа, которому он ранее планировал поклоняться вместо обычного (разнообразия в его жизни явно не хватало), Чан в известии о личном пространстве, поэтому держал Яна в плену своих крепких лапищ недолго. Лишь молча и широко улыбался, освещаемый лишь тусклым светом фонарей.       – Привет, АйЭн, - здоровается тот, удивившись расправленному над головой зонту, – тебе не стоило... Кстати, держи.       Старший, изначально томя, дабы сохранить какую-никакую интригу, протягивает Чонину стаканчик с холодным кофе. Тот же поражается, неловко приняв угощение и не до конца понимая, над чем ещё можно так томить, если не над ключами от совсем новой машины или, к примеру, дорогого обручального кольца с бриллиантом. В любом случае, было непредсказуемо: в три часа ночи переться к нему, АйЭну, чтобы с такой радостной и довольной лыбой доставить кофе (который старший по любому купил для себя недавно, но в этом никогда не признается, ссылаясь на неожиданное угощение).       Кажется, фонари светили не так ярко, как это делала улыбка Банчана. Тогда бы и Солнце не было нужно, просто предоставьте это Чану, и весь мир к херам ослепнет.       – Спасибо, хён. А сам чего не спишь? – робко благодарит АйЭн, цепляя трубочку губами и сразу же всасывая напиток, – Меня, знаешь ли, напрягает то, что ты так быстро оказался у меня под окнами. Следил за мной?       Чан лишь заливается громким смехом, заставляя Чонина жмуриться, аки хитрого лиса. А сам отчаянно впивается в бедную трубочку, что уже жалобно скрипит под натиском его зубов - пусть уже определится, он голодный или с сушняком?       – Возможно, – с наигранной загадочностью хмыкает Чан, заставляя Яна кратко хихикнуть, – А так, если честно, то просто не спится. Думал, после этой загруженности на работе буду дрыхнуть как убитый.       Чонин лишь мысленно сожалеет тому, отлично понимая, о чём тот: сам на смене с самого утра до самой ночи на ногах, а времени даже ненадолго присесть не было. После таких моментов обычно вырубаешься мгновенно. Правда сегодня сон явно не на его с Чаном стороне. Тогда бы и их пребывание на улице, пока дождевые капли стучат о поверхность зонта, проигрывая странный, но довольно впечатляющий, как для природного явления, мотивчик, было бы объяснить сложнее.       Чан хмурится, замечая совсем маленькую несостыковку во внешнем виде младшего и нынешней погоды - капюшон, ныне же так мирно покоящийся на плечах младшего, не оставлял его в покое. Поэтому в одно мгновение он оказывается натянут на голову Чонина, а тот же ещё и сопротивляется, протягивая возмущенное и громкое "эй!". А сам Чан и не без грешка.       - Чего "эй"? Заболеешь, - младший уже хотел было возмутиться, но его хватают за руку. Крепко, но совсем не больно. Скорее нетерпеливо и резко, - пошли.

***

      Гуляя по пустым улицам такого большого, но ныне же пустынного ночью города, окруженного лишь высотками, где еще кое-где был включен свет, на душе становилось немного, но спокойнее. Кто-то, видимо, остался разумнее, оставшись в своей уютной квартирке и страдая бессонницей в одиночку - редкие силуэты мелькали перед окнами, а Банчан же предпочел не подсматривать за бедолагами, что не знали про такую замечательную вещь, как занавески. Или, по крайней мере, жалюзи.       Кофе в пластиковом стаканчике благополучно и беспощадно выпит, пустышкой оставленный в мусорном баке рядом с остановкой. Радовало ещё и то, что Чан практически и не принуждал к физическому контакту, все же поддерживая дистанцию для своего младшего, пусть и было заметно, как руки порой нерешительно тянулись к Чонину, желая притронуться. Ян же искренне ценил этот жест.       Дождь вскоре проходит. Также незаметно, как и начинается: капли перестают создавать всё больше идей для воспаленного недосыпом мозга Чана. И тогда, видимо, назревает обострение. Весна, вроде, только началась, не так ведь сразу в невменоз впадать. Пугать, конечно, было ещё некого: благоразумные люди оставались в постели, а таких же психов, ровно как они, напугать было непросто.       Это, видимо, еще больше подзадорило Чана, решившего, что затянуть в танец на скользкой от только прошедшего дождя траве - идея на миллиард. Надежная, а источник что ни на есть доверенный - "поверь мне и просто расслабься". Что оправдало дикий смех на всю улицу, если не на весь Сеул. Так смешно и нелепо поскользнулся Бан на траве, что тут Чонин уже не сдержался сам, нещадно дергаясь в конвульсиях от приступа смеха.        Чан никогда не видел АйЭна таким. Таким к нему же близким и красивым с этой белоснежной улыбкой, не слезающей с его лица от смеха. Будь Чонин звездой - так самой яркой, что разбавляла умиротворенное и спящее синее небо. Всепоглощающе темное, но не без одной единственной крошки, не давая этому миру так просто исчезнуть в вязкой тьме.       Хотелось сделать больше. Ради улыбки АйЭна и этих его прищуренных и оттого ещё более узких глазок, делающих из этого, только на первый взгляд совсем нежного и слегка невинного парня, хитрого лиса, недавно стащившего особо упитанного петушка из курятника, он был готов на многое. Да хоть банк ограбить в костюме лошади, если бы это заставило того хоть слегка улыбнуться - это определенно стоило того.       Смех в какой-то момент утихает, и лицо Чана приобретает слегка задумчивый вид. Такой, что самому АйЭну не по себе стало. Так анализировали его чуткие глаза напротив, в итоге переметнувшись куда-то вверх, к небу.       В этом было нечто интимное. В комфортном молчании, лежа на траве и устремляя взгляд кверху, в самое нутро такого загадочного неба, таившего в себе целый арсенал не менее скрытных и таинственных существ-светлячков. Такие далекие и неосязаемые, кто ярче, а кто совсем еле видим.       – АйЭн, слушай, – Чан вытягивает руку вверх, словно пытаясь поймать кучку белых точек на небе, окутавших его. Чонин внимает, не переключая своего внимания с небесных светил. Он прочищает горло, но неожиданно вырвавшегося смешка скрыть не в силах, – в детстве у меня был телескоп. Ну, отец приобрел. Сначала для себя, а потом мне отдал.       В какой-то момент он сжимает поднятую руку в кулак, словно бы желая поймать звезду с неба, ощутить то ли отголоски космического холода, то ли, наоборот, тепло от маленького небесного светильца. Там, где свет – всегда тепло.       – Так я от него совсем не отходил. У меня и книг по астрономии было много. Тогда для меня, совсем ребенка, это были лишь странные, но необычайно красивые точки на небе. Потом же - скопление газа, порождающее энергию, за счет которого и держится этот свет, - в какой-то момент Чан останавливает свой монолог, поворачиваясь к АйЭну. Продолжает на одном издыхании, инфантильным блеском ожидая увидеть отклик в лице напротив, - Сейчас... Я прикладываю этому гораздо, гораздо большее значение.       Чонин молча кивает, не желая перебивать, сам же внимая глубокому голосу товарища и распластавшимся по небесной широте светилам. Таким маленьким, но всё же могущественным: вроде и близко, а вроде и далеко - в самой Вселенной.       – Что, если звезды - намного большее, нежели, сотканный из одних лишь газа и плазмы, сгусток энергии? Звезды хранят в себе множество людских секретов, грехов и наоборот - добродетель, проживших уже более миллиона, а то и триллиона, лет, – В какой-то момент Ян видит, как тот раскрывает кулак, словно бы желая увидеть там звездочку, сорванную с неба. Но ничего нет, выдавив из АйЭна нелепую улыбку, –Звезды хранят в себе людей. Обычных, самых ужасных и самых добрых - все для них равны. Наверное.        – Чан, мой мозг сейчас взорвется, – внезапно вклинивается Чонин, тихонько хихикнув и робко поймав рукав Бана пальцами, схватившись за него, словно бы боясь потеряться в самой же кучке этих звезд на бескрайне темном небе. Тот смеётся, но мысль решает не продолжать, оставляя эти философствования на потом.       В какой-то момент вновь возникла такая нужная и комфортная тишина. С Чаном всегда можно было помолчать, и эта тишина никогда не была дискомфортной именно в его компании - оба из них это знают. Скорее, даже чувствуют. А будь он звездой на бескрайнем небе, был бы Чонин способен удержать в себе столько людских сокровищ? А как далеко он бы находился, допустим, от Земли?       Чан звезда определенно ближе к Земле - такого заботливого и тесного к другим человека еще надо было поискать. И сиял бы, наверняка, ярко.       – Для меня, пожалуй, самая яркая звезда - ты.       Ни с того ни с сего. Просто вкинул, так непринужденно и обычно, словно это не самая интимная вещь в его жизни. Как будто они сейчас не лежат на влажной траве, рассматривая небо. Но оттого менее приятно и тепло не становилось.       – Чего это так? – спрашивает Чонин, слегка жмурясь. Рассветало, а не хотелось - где-то ходили люди, но на них, откровенно, было наплевать       А звёзды постепенно истекали сквозь расправленные пальцы Чана, видимо, устав. Звёздам тоже надо отдыхать. Даже такие крошки, в отличие от Банчана, это понимали.       – Тебе можно доверять, Чонин. Но ты также так далек от моего понимания, но и так одновременно близок, – Ян лишь задумчиво хмыкает, слегка трогаясь. Совсем маленько, – Ты младше меня, но каждый раз, что я тебя слушаю, я понимаю, насколько ты всё-таки мудрый. Может, даже старше меня психологически. И сколько раз, смотря на тебя, мне было чему поучиться. А ещё твоя улыбка - самое яркое, что я вообще видел.       Чонин ничего не отвечает. Он определенно тронут, не в силах сказать что-либо в ответ, хоть и хотелось. А слова и не были нужны, Чан понимал все без слов, прикрыв глаза и наполняя легкие свежим утренним воздухом. Так можно было лежать и лежать, если бы не больная спина, что резкой болью протестовала против такого беспечного лежания на мокрой и жесткой поверхности.       Вставать не хотелось. Но без спины и почек было бы совсем хреново, учитывая, что Чан и так не живет, а выживает в силу своих вечных проблем то со сном, то с носом и давлением. Вроде до старости далеко, а уже сыплется, так что лучше перестраховаться.       Чонин встает первым. Но сердце молится остаться, блуждая взглядом меж уже не таких ярких звёзд, постепенно исчезающих, испаряющихся. Но где-то там, он знает точно, они продолжают свое существование, сохраняя очередной секрет давно увядшей, а может и до сих пор процветающей, души. Банчану остается встать за тем, принимая помощь протянутой руки.

***

      – Чан, – провожающий Чонина Бан останавливается на пороге квартиры младшего, когда рука цепляет рукав его толстовки, – останься.       И как он может отказать? Уж явно не под натиском молящих, таких блестящих и слипающимся от желания спать глаз. И ломается. Ломается, обещая остаться с ним. Так и садится рядом на постель Чонина, совсем неподалеку, чтобы не нарушать личного пространства лежащего парня. А коснуться хочется. Обнять, прижать крепко-крепко, защитить.       Тот так упрямо прожигал в нем дыру, еле еле удерживая свои лисьи глазки открытыми. Чан клянется, что это - милейшая из милейших штук, что он видел в своей жизни. Помимо, разве что, Берри - его, Чана, собачки. И Бан был уверен: очередная звезда решила унести свои секреты в свой сонный мир, но пока не очень этого хотела, борясь с наступающими грезами.       И тогда Чан применяет свой самый тёмный трюк, кончиками пальцев касаясь запястий младшего. Колыбель, так еще и своим фирменно-спокойным голосом, нежно и тягуче, словно мед, растекавшимся по комнате. Шёпотом, еле слышно, почти едва ощутимо, но так уютно. И Чонин ощущает себя в безопасности, сдаваясь в плен дремоты. И, словно совсем маленький ребенок, крепко обнимает руку Чана, как будто свою самую любимую плюшевую игрушку.       И даже сквозь наступающий сон чувствует, как нежно и преданно смотрят на него глаза Чана, не прекращая петь. Чувствует, как нежно обводят его запястья большим пальцем, а редкое дыхание становится все ближе к его лицу. Но ничего не происходит. Ничего, кроме окутавшей его темноты.       Интересно, а сегодня будут звёзды?       На утро он просыпается один. И ничего, кроме трещащей головы и тщетных попыток понять, какой сейчас час, забыв даже про настенные часы. Ни Банчана, ни звёзд. И даже неба над головой - лишь белый потолок. И четыре стены, отчаянно сдавливающие виски.

INbread: Ты - моя мелодия