Уничтожению подлежит

В окрестностях моей родной Елисеевской на деревьях желтели первые листья. В две пятнадцатом году, вообще, стоял подозрительно летний сентябрь. Солнце грело, как и в августе, и мне долго не приходилось надевать тяжелое шерстяное пальто. Несмотря на совершеннолетие, тогда я еще посещала школу. Золотое время. Невыносимо тянулась среда. Актовый зал стремительно заполнялся учениками, а за кулисами сцены от стен гулко отдавались шаги и голоса. Наконец, вышел директор. Он поправил галстук, после чего, постучав пальцем по микрофону, начал, – Дорогие ученики! Я поздравляю вас... С началом, с окончанием, с праздником, с началом, с окончанием... Удивительно было то, что у него еще ни разу не было нервного срыва. По крайней мере, при нас. Сидя на заднем ряду и откинувшись на стуле, я гипнотизировала взглядом потолок. Белый-белый, как лист бумаги, без единого пятнышка, он с укором смотрел на меня в ответ. – Спасибо за внимание, все могут быть свободны. Вы так любезны. В коридоре в меня чуть не влетела Ника, школьная знакомая, – Марго-о! – она еле сдерживала одышку. – У вас случилось что-то? – Да там... Я бежала... – И? – явно без особого интереса, ну дала же понять. – Короче, тот футболист светленький, помнишь? – Гриша? – Леша! Так вот, он со своей этой... куклой расстался, короче! – И? – Ну такая новость, она сейчас в туалете рыдает! Пойдешь смотреть? – О-бой-дусь.., – проговорила я по слогам, шмыгну́ла в первый попавшийся кабинет и закрыла за собой дверь. Куклу жалко. Аня ее, вообще-то, зовут. И целую минуту своего времени жалко. Кабинет, на счастье, оказался пустым. Сев за самую дальнюю парту, я снова посмотрела вверх. Такое же осуждение, хотя одна из потолочных лампочек дрожала и не горела должным образом. Передо мной – глянцевая поверхность столов. За окном солнце. В голове пустовато. И воротник рубашки мне начал жать. – Господи, дай сил еще на час. Прозвенел звонок на математику. Уж что меня всегда раздражало, так это то, что чуть ли не для меня одной школа не находилась в родном районе. Ездить приходилось на метро. И при всей моей любви к этому виду транспорта, именно из-за «школьного» маршрута я потихоньку начинала его ненавидеть. Дорога от школы лежала через живописные дворики середины прошлого столетия. В отличие от Елисеевской, здесь их, почему-то, не трогали. Программа сноса, видимо, боялась лезть на Озёрную. В чем-то я руководителей программы понимаю. Около полудня в окрестностях школы стояла полная тишина. Мои каблуки отдавались от плиточной дороги. Цок-цок-цок. Гулкий звук эхом шел из арок, нарушая покой местных. Где-то сзади почувствовалось шевеление. Через три секунды меня обогнал вытянутый черный кот, – Мяу? Классный кот, большие уши и длинная мордочка. Глаза немного косые. – Мяу, дружочек. Я думала двинуться дальше, но у него явно были другие планы. Кот сел на месте и пристально уставился на меня, подергивая усами. – Ну и? – Мяу! Думаю, момент настал, – Мяу, – отвечаю ему. Кот выдал самый осуждающий в мире взгляд и быстро удалился в кусты сбоку. Наверное, на его языке я сказала что-то недопустимое. Площадь у Озерной как всегда была полна суеты. Романтика южной окраины города: ларьки с горячей едой навынос, палатки, где дядьки в кепках громко торгуют помидорами-огурцами, где-то вдалеке слышен шум поездов, бабулька тащит по рытвинам в асфальте свою тележку, подростки кричат и смеются по лавкам – какофония. После пыльной улицы меня встретили гладкие и чистые поверхности метро. Особенность новых станций была такова – что не вестибюль, то полет дизайнерской мысли. В одном рыба во всю стену мозаичная, в другом – восточные фонарики, в третьем – береговая платформа с ширмой в стиле брутализм. Однако же отличительной чертой Озерной было зеркало во весь потолок. Здесь вместо одного поезда всегда приезжало два. Мелочь, а приятно. Подали поезд, новый «Столица двадцать-пятнадцать». Я села в последний вагон. Двери закрылись плавно, включился монитор с новостями, замигала подсветка. Состав двинулся на север. С Машиностроительной нужно было снова катиться на юг. Но моя Елисеевская была совсем не такая, как Озерная. Даже площадь была чище и тише. А дворы, наоборот – шумные и людные. Обжитые. Проходя через арку в своем доме решила глянуть на потолок. Подняла голову. Треснутый штукатурный потолок с коричневыми пятнами и сколами на лепнине широко улыбался мне. С улицы увидела, как в моей комнате открывается окно. – Эу! – брат. – Слава, в чем дело? – Душно! – Сейчас зайду... Слава – старший. Старше на пять лет. Конечно, он не полез бы в мои вещи. Подъезд был выкрашен в желтоватый цвет, на лестнице лежал поистертый ковер, говорят, некогда красный. Вход на каждый этаж украшали комнатные цветы всех форм и размеров. На нашем росла монстера, да такая, что упиралась в потолок. В дверном проеме меня уже ждал Слава. Издалека я не заметила на нем фартук, – Ты готовил? Он в недоумении поднял бровь, – То есть, табаско ты не чувствуешь? –Поняла, тупой вопрос, – выдохнула я, – накладывай. – Сразу бы так. Еще из двора. – Ну уж прости. Острая пища всегда приносила мне особое удовольствие. После того, как нам пришлось съехать, Слава на удивление профессионально обучился готовке, а я – стирке вручную. Машинки в нашем новом обиталище не было, ровно как и сушилки. Белье мы развешивали на леске, протянутой через незастекленный балкон. Окна были деревянные. Зато, нам достался огромный резной шкаф, один-единственный. Там мы оба хранили одежду, хотя стоял он в комнате Славы. Хотя, как, комнате... в его половине большого помещения, поделенного пополам тяжелой плотной занавеской. В моей половине было узкое зеркало, отвалившееся от шкафа, и разбитый фарфоровый чайник с розами, выступавший в качестве пепельницы, и в теплое время года обычно стоявший на балконе. Зимой было холодно курить не внутри. Моя кровать была мягче Славкиной, поэтому мне ее и определили. Слава спал на раскладной. Роста он немаленького, так что иногда его пребывание на раскладушке сопровождалось нецензурной бранью. Родители наши, меценаты, точно бы весь этот мат не одобрили. После обеда я всегда садилась за кухонный стол, заниматься. Деревянные стулья при малейшем похолодании начинали покачиваться, нужно было подклеить... Так вот, бесконечные конспекты, заучивания, перечитывания и тренировочные. Четыре часа каждый день на протяжении двух лет. Зато не нужно рассчитывать ни на чью помощь. Я слышала, как тикают мои наручные часы, и стучала об стол шариковой ручкой им в такт. За окном начинало темнеть. В дверном проёме робко возникла Славина голова, – Ри-ит... – Что? – Я тебе не сказал сразу... – Они опять приходили? – Отец. Предлагал платить за учебу. – И этим сразу же раскинуть силки. Гони в шею. Я вышла на перекур. «Филип Морис» сегодня дымил как-то особенно едко. Закатала рукава, чтобы не провоняли. Обвела взглядом наш двор-колодец, один в один как предыдущий. Такие же лавочки с загнутыми спинками и такие же железные качели. А люди другие, все чужие и незнакомые. Хотя и мамочки выгуливают детей, старушки болонок, у подъездов сидит гопота. А вот, два парня тащат из моего подъезда усилок... Стоп! Пристально вгляделась в эту картину, как будто гипнотизируя их. Кричать не буду, может, сами обернутся... На моем лице невольно появилась усмешка. Один из них был низкий, чересчур рыжий, коротко стриженый, одетый в кожанку и штаны военной расцветки. Второго я видела со спины, он был высокого роста, одет на удивление хорошо для такого занятия: строгие брюки, ботинки, вроде бы синяя рубашка и черное пальто. Рыжий вдруг, видимо, почувствовал жжение в темени и поднял голову на мой второй этаж, – О, Рома, глянь! – а руку-то по дурости убрал с усилка и на меня показал. – Варс, сука! – прибор грохнулся на землю. Уже не выдержала. Нет, «vivat» будет слишком официально. – Ave, удальцы! – и помахала рыжему рукой, – что за марка? – Усилок? – уточнил рыжий. – Он самый. На фоне громко матерился второй. – Хрен его знает, но вроде рабочий. Пока что. – И то верно. – «Аве» это что? – спросил второй. У него оказался на удивление низкий голос. – Приветствие на латыни. «Здоро‌во», считай. – Здоро‌во. Я Рома! – Марго. – А это Вася... – начал он. В разговор вмешался «Вася», – Варс я! Вар-рс! – Полностью представить? – Уебу по носу! Да так, что ц... – Цыц! – Рома картинно вытаращил на него глаза и приложил палец к губам. Варс замолк. – Что ты замер как статуя? Бери и неси дальше, время не резиновое.., – тут вдруг Рома опомнился, – эй, там, на верхотуре! – А? – Позвонить тебе можно? – Ну, – думаю, на кого-то этот Рома похож... – Диктуй. Надиктовала номер, – Звони, – говорю. Так и обменялись. – Ну, мы подвигали... – А сами-то хоть откуда? – С Чайников. Зеленая. – Тогда на созвоне. Чайники, – всё-таки, я усмехнулась вслух. – Будут тебе чайники, Гошенька... – Хам! Я засмеялась. Они подняли свой агрегат и двинулись в арку. На кого-то этот Рома был похож. Такой же вытянутый, глазастый. Нескладный какой-то. Точно, полуденный котик... Одно лицо. Ужасно клонило в сон, часы показывали девять. Слава куда-то делся. Без него спать всегда было страшновато. Пока ждала его, легла. Думала, что за странности среди недели. Какие-то Чайники, чайники, усилки... В сон провалилась. Я видела красный... Красный с черным. Меня вернул в сознание звук захлопывающейся двери. – Рита! – Разбудил же... – Извини, – Слава почесал лоб, – я пиццу принес. Мне ж на сутки, – он работал на скорой, – давай хоть вместе поедим. – Идет. Острая? – Пепперони. – Ты святой. Мы заварили сладкий чай и сели на кухне. – Рита, ты уедешь? – Когда, куда.., – затуманенный мозг плохо соображал. – Из города. – Уеду. Поступлю и уеду, Славик, и все.., – я подперла голову рукой и смотрела на чаинки. – Что делать-то будешь одна в Северной? – Постигать основы юриспруденции. – И не тяжело? – Ты же скоряк тянешь. – Не сравнивай. – Да ну, а чем я хуже тебя? – Не хуже. Ты слишком умная, я за тебя боюсь. – Спасибо, – я засмеялась, – на перекур и спать? – Да. В этот раз курили Славин «Ротманс» красный, жуть полная. – Может, бросишь? А, Рит? – Нет, нахуй мне? – Вонять не будешь. – Не нюхай, – выдохнула дым прямо на него. – Сволочь, – Слава обнял меня за плечо. Повисла пауза. – Ребят видела сегодня, из нашего подъезда усилок перли кверху жопой. – Украли? – Да нет. Купили, наверное, у того панка с первого этажа. У него ещё внук придурковатый. – Интересно, где он сейчас... – В тюрьме. – Правда? – Ага. Так вот, ребята перли усилок. Один рыжий и мелкий, второй длинный, чернявый, ну такой... Говорят, с Чайников. – О, рабочий класс? – Похожи. Номер попросили, мол, позвонить хотят. – Твой аппарат ещё звонит? – Не трогать кирпич! Он мне дорог как память о власти буржуазии! – и как начну смеяться, – гулять, небось, позовут еще! – Пойдешь? – Не знаю, если позовут, пойду. – И не страшно? – Постыдись. Я встала и направилась в комнату, – доброй ночи. Слава кивнул, – я еще посижу. Адски гудело в голове, мысли вперемешку с белым шумом. Кажется, тогда я заснула за пару минут.