Вопросы красоты.

      — Ром, а я красивый? – бархатный голос друга затмевает собственные мысли, выбивая их из головы. Рома недоверчиво смотрит на Антона исподлобья, отвлекаясь от рисования бессмысленных каракуль на полях помятой тетрадки по истории. Облизывает пересохшие губы и приглушённо хмыкает, откидываясь на спинку стула. Глазами мажет по лицу Антона, что сейчас выглядит крайне беспокойно. Интересно, насколько сильно собственные мысли достали Петрова, что тот решился поинтересоваться мнением Пятифанова в вопросах красоты?       Тем не менее, Ромка кусает свою губу особенно сильно и шипит сам на себя, машинально сжимая ладони в кулаки. Он не знает, что именно стоит отвечать в таких ситуациях. Никогда не знал. Взгляд его мечется по парте, пытаясь зацепиться хоть за что-то существенное, на что можно было бы перевести тему, но, как назло, на столе ничего не лежит, кроме истерзанной зубами ручки и покоцанной тетради.       Тем не менее, Роме кажется, что если сейчас он не найдёт слов для дельного ответа – то упустит что-то важное. Он ведь и сам не раз ловил себя на мысли о том, что Антон действительно очень красив в своей небрежности. Вечно лохматая копна волос была излюбленным местом пальцев Пятифана – несмотря на свой непрезентабельный вид, они были очень мягкие на ощупь, будто совсем невесомые. Ромка любил зарыться в них пальцами и медленно перебирать Антоновы пряди; он находил в этом покой.       Антон, на самом деле, весь был сплошным Ромкиным покоем.       Приобретённые с взрослением угловатые черты лица лишь добавляли ему особенного шарма, ещё больше выделяя необычную, для их глубинок, внешность. Взгляд его — всегда задумчивый и глубокий. Цепкий. Стоит только заглянуть в Антоновы глаза — и не сыскать тебе больше спокойствия, утонешь. Пропадёшь. Как Рома пропал.       Иногда Ромка проводил параллели между Петровым и ангелами – потому что, если бы ангелы существовали, они совершенно точно являлись бы подобием Антона.       Тем не менее, Рома всё ещё молчит. Сверлит взглядом свои кроссовки, да заламывает пальцы рук под партой. Хорошо, что Антон этого не видит – он, кажется, уже как минуты две назад разочарованно отвернулся к себе, проходясь печальным взглядом по Роме напоследок; сейчас он сгорбился над тетрадью, крутя в длинных пальцах карандаш. Кажется, Рома по одной только осунувшейся спине мог уловить, насколько сильно упало его настроение. Фоном Пятифанов ещё слышит монотонный монолог учительницы по истории; шелест чужих тетрадей; тихие перешёптывания одноклассников, что сидели позади него, но самым громким звуком, выбивающимся из всех звуков – был стук собственного сердца.       Оно словно готовилось выпрыгнуть из его грудной клетки – двигалось резко, рвано. На несколько секунд Роме даже показалось, что оно тянется к Антону; рвётся ближе к его изящной спине, готовое прильнуть; окутать своим теплом; спасти от тревог, которые так сильно изматывали Тошу. Он казался увядающей веточкой сирени, которая даже при увядании не теряла своей притягательности. Но правда в том, что для Ромы Антон всегда был притягательным.       Тоскливое ощущение не покидало – лишь усиливалось, потому что Антон не знал о том, чем являлся для Ромы. А являлся он — секретом. Самой сокровенной тайной, о которой никто не должен был знать. Даже догадываться. Вкус этой тайны был тоскливо сладок — и Пятифан плавился в ней, чуть ли не захлёбываясь.       Тоска, на самом деле, в последнее время, будто являлась продолжением Ромы. Он перестал ощущать вкус жизни, а мир его расцветал только тогда, когда он находился рядом с Антоном. Жаль только, что Ромка не мог возвращаться в моменты их совместного времяпровождения, чтобы побыть там, за завесой своей тайны, подольше. Несмотря на то, что уже близился конец апреля и до каникул рукой подать, у него не было сил этому радоваться. Весна принесла с собой новые краски в его жизнь, только отнюдь не светлые.       Единственным проблеском в пучине вечной Ромкиной темноты являлся Антон. Жаль только, он об этом не знает.

***

      Весь оставшийся день Антон старательно избегал компании Ромы – точно обиделся из-за утреннего инцидента. Пятифана это не устраивало; даже задевало, ведь он так льнул к Петрову – точно верующий льнёт к своему Богу. Он всё пытался подобрать момент, чтобы застать Антона одного – но тот, будто назло, вечно прибывал в компании одноклассников. Рома в нетерпении кусал губы, быстрее обычного выкуривал сигареты на переменах, рвано двигался и пропадал в собственных мыслях, обдумывая то, как может загладить свою вину перед другом.       После школы, поджидая Петрова у ворот, он увидел, как Антон уходил вместе с Полиной – должно быть, вызвался проводить её до дома. Беспорядочные и тревожные мысли заполнили сознание, но он не хотел отдаваться им. Не сейчас. В голове созрел хитрый план – Петров после того, как проводит Морозову, точно будет идти домой по привычному пути сквозь лесную чащу.       И Рома его дождётся.       Пока он стоял в нетерпеливом ожидании Антона, взгляд его невольно зацепился за сирень, что находилась у самой кромки леса. Ветки её тянулись ввысь, к солнцу, чьи лучи слабо прорезались сквозь пышные макушки деревьев. Она пестрила и благоухала, Рома невольно начал глубже дышать, потому что ему захотелось, чтобы запах сирени въелся в его лёгкие. Волнующий аромат, пышность цветения и многообразие окрасок соцветий манили к себе, призывно покачиваясь из-за дуновения ветра. Пятифан сделал последний глубокий вздох, а затем рваным движением сорвал небольшую веточку с благоухающими цветами. Мысленно попросил прощения у дерева и оправдался своими самыми благими намерениями.       Пока он рассматривал дерево, его слуху донеслась лёгкая Антонова подступь – за годы дружбы Рома научился узнавать его по шагам. Улыбка сама собой растянулась на лице, стоило ему завидеть Петрова в нескольких метрах от себя. За пару шагов Рома преодолел расстояние между ними – неловко кашлянул, виновато поднимая глаза к его лицу. Антон молчал, вымученно глядя на Пятифанова, пробираясь ему под кожу, кажется, в самую его суть. — Ром, ты что тут… — начал Петров, спустя несколько минут бездумных гляделок. — Красивый, – тут же прервал Рома, он чувствовал, как кончики его ушей начал охватывать жар. Внезапно, стало ужасно неловко: что вообще люди говорят в подобные моменты? Страх подкрался, встал позади Ромки на цыпочки и закинул свои лапы ему на плечи, впиваясь когтями в чувствительную зону. Тяжесть и волнение от момента заполонили сознание, вызывая мандраж и очередное желание убежать. — Что? – Антон поднял брови в удивлении, пальцы его принялись теребить лямки рюкзака. Казалось, что он действительно ничего не понял. Но ведь тогда Пятифанов мог просто отмахнуться от своих слов и от Тоши. Мог сделать вид, что просто сморозил очередную глупость. Мог убежать, как делал это всегда. Мог убедить Антона, что ушибся головой. Но себя-то не убедить. От себя не убежать. — Красивый ты, говорю. Весь красивый, Тош, — голос его задрожал, и руки, которые он старательно прятал за спиной, тоже. На секунду Ромке показалось, что у него земля из-под ног уходит — никогда ещё он не был так близок к тому, чтобы… Рассказать своей тайне о своей тайне. – И руки твои красивые, с пальцев я вообще балдею… Плечи твои острые…Ключицы красиво выпирают. Спина красивая... Всё-всё у тебя красивое! Особенно мне нравится твоя родинка между лопаток!.. Она мне чем-то напомнила соцветие сирени, ну, знаешь…, и я тут подумал… — несчастный ком в горле сбивает Пятифанова с мысли. Он громко вздыхает и распахивает верхнюю пуговицу рубашки.       Всё нутро его трясётся в ожидании хоть какой-то реакции. Антон лишь в изумлении открывает рот, а потом снова медленно смыкает челюсти, не находя подходящих слов. Лицо его бледное-бледное, но эмоции почти нечитаемы – хотя Рома всегда умел уловить его настроение. Но не сейчас. Сейчас он поджимает губы, коря себя за то, что вообще существует. Что теперь будет с ним? С ними? — Ты… смотрел на меня в раздевалке? — с такого внезапного вопроса, заданного прямо в лоб, Ромка прыскает со смеху. Вся ситуация кажется ему до жути сюрреалистичной. Антон же только легко улыбается, да упрямо продолжает заглядывать в самую душу. — Я… Бля-я-ять… — гласные тянутся сами собой и Пятифанов пытается придумать хоть что-то стоящее в своё оправдание. Спустя пару минут он разочарованно хмыкает, косится на солнечное Антоново лицо, смущенно отводит взгляд и кивает. Со стороны Петрова доносится мягкое «О-о», и Ромка отчаянно ступает вперёд, наплевав на все свои старые принципы. Тянется.       Они стоят совсем близко, Пятифан может даже почувствовать слабый парфюм Петрова. Он плавится под тёплым взглядом обожаемых нефритовых глаз. Тихо вздыхает, опаляя горячим дыханием чужие щёки. Очень хочется целовать. Но вместо этого Рома достаёт из-за спины руку; заносит её к голове Антона, быстро умещая дрожащими пальцами за его ухом небольшое соцветие сирени.       В голове почему-то вспыхивает воспоминание о значении этого цветка в простонародье. Губы невольно растягиваются в глупой усмешке. — Ты чего, Ром? – Антон смотрит на него, точно зачарованный. Уловив перемену в настроении Пятифанова осторожно проходится взглядом по его лицу и подозрительно долго цепляется за губы. Рома молчит, не желая убивать атмосферу момента, он и так слишком много чего наворотил; лишь наблюдает за тем, как прохладная ладонь Петрова приятно оглаживает собственную шею и медленно тянет на себя. Сначала Антон коротко клюёт его в губы, но, не заметив никакого сопротивления, даже наоборот — Пятифан неловко потянулся навстречу тёплым губам, вновь тянется за сладким-сладким, точно благоухающая сирень у него за ухом, поцелуем.       Как радостно от того, что Ромкина тайна никакая уже не тайна.