Достучаться до небес

      На следующий день новенький, на удивления Осаму, и уж тем более Эйто, пришел в школу. Как только дверь со скрипом открылась, охнули даже самые черствые пофигисты те, которые головы с парт поднимут при пожаре и то не факт. Дазай только безразлично пожал плечами, когда на него обернулись под пятнадцать голов, таращась большими мерзкими глазищами. Может Накахара и выглядел плохо, если не сказать по-другому, но Дазая это отнюдь не волновало. Накахара выбесил бы своей нахальной улыбкой даже камень и это была точно не проблема Осаму. Губа у парня была разбита, нос сломан, под глазам расцветал синяк, обещая через пару дней засветить всеми красками. Может пару ссадин или синяков у него было и под одеждой, только Чуя уже был в идеально выглаженной школьной форме, которая закрывала тело, не давая оценить Дазаю всей картины проделанной работы. Чуя и бровью не повёл, когда посыпались вопросы, что с ним случилось. Осаму не слушал какую отмазку он придумал, но Чуя про него смолчал, хотя это и было очевидно как дважды два. Стукачей в их местах не любили и относились к ним с ещё большей ненавистью, видимо порядки парень знал. Дазай же был уверен, что его всплеск эмоций с Накахарой ему никак не аукнется. Жаловаться некому, никто не рискнет. Да и максимум, что ему светит это остаться после уроков. Может быть когда-то директор Накамура придумает более значимое наказание для очерствевших детей, но пока они имеют только это.       Ещё через пару дней в школу вернулся Тайко Сугиямо — второй друг Дазая. Второй человек, кому Осаму может доверять и считать приближенным к себе. Он что на вид, что на деле был пугающим парнем. Рост в метр девяноста пять и рука, как одна голова любой из их одноклассниц. У него были средней длины чёрные волосы, тёмные, соколиные брови, длинный нос, смотрящий чуть влево, привычная для Тайко — легкая щетина. Большая часть тела Сугиямо была покрыта татуировками. Дазай сильно не рассматривал их, но сомневался, что там крылся какой-то глубокий смысл. Просто рисунки, набиты в порыве выделиться или закрыться за слоем краски от реального мира. Тату с иероглифом над правой бровью всегда всех пугало, будто это говорило, что он принадлежал к какой-то группировке или даже к мафии. Это было не правдой, но брюнет всегда только хмылках на такие расспросы от остальных и после говорил, что лучше пусть так и думают. Тайко был не улыбчив, остр на язык, его фразы и выражения могли до того опротиветь нормально человека, что захотелось бы врезать. Тайко не пропускал не одной возможности переспать кем-то, если хоть одна девушка смотрел на него больше обычного, уже через десять минут они пропадали с видимости. Несмотря на всё это по натуре своей Сугияма был спокойным. О чем он думает знает только он. Иногда Дазай предполагал, что Тайко просто думает о вафлях со сливками из кафе недалеко от дома, хотя при этом выглядит так, будто разрабатывал план побега из Алькатраса. А может и разрабатывал. Дазай за много лет их дружбы должен признать, что даже с его умением разбираться в людях, понять Сугиямо так и не получилось. Если Тайко включится в беседу и это будет не про тусовки и девушек, то это уже что-то необычное. Насколько Осаму знал, то парень не сразу родился тут. Когда он только появился семья Сугиямо были вполне себе состоятельными людьми. Отец — адвокат, у него была своя юридическая контора. Мать — декан в университете Токио. Никто не знал, что презентабельная на первый, даже второй и третий, взгляд семья окажется со своими скелетами, если не целым кладбищем, в шкафу. Выяснилось, что у отца была семья на стороне, даже не одна. Старший сын, от первого брака и младший, от любовницы, ну и Тайко с мамой. Когда об этом узнала мать Тайко, женщиной она была гордой, как всегда говорил её сын, сразу же подала на развод. Конечно же, лучший адвокат Токио не хотел портить свою репутацию, да и дело он бы выиграл в любом случае. Хотел деньгами заткнуть и жену и первого сына, который узнал о том, кто его отец. Тайко тогда было только семь, но то, как он это рассказывал, Дазай понял, что даже не смотря на юный возраст он всё помнил до мельчайшей детали. Старший сын от первого брака ворвался к ним в дом, пьяный и разозлённый на отца из-за того, что тот не появлялся в его жизни. В тот вечер он зарезал отца Тайко на глазах его и его мамы. Дальше рассказ Сугиямо не продолжил, пьянющий в стельку завалился спать. Дазай не уверен, что брюнет помнит, что наговорил всё это и он понятия не имеет, что было с Тайко всё последующее, после смерти отца, время, но сейчас он тут. Живёт в двухкомнатной квартире, где ремонт делали в последний раз до рождения его матери, содержит Сугиямо, которая слетела с катушек после такого зрелища и перепробовал, казалось, все криминальные статьи, по котором его же отец, будь он жив, мог бы его посадить. Моментами женщина могла говорить трезво, но чаще всего она вела себя как городская сумасшедшая. Несмотря на это, сыном он был хорошим, брюнет не раз запрягал Дазая помогать ему тащить матери продукты или передвинуть мебель в их квартире. Их близкие, Осаму даже не побоится этого слова, тёплые отношения с матерью его искренне удивляли. Может где-то он даже завидовал. Такое, что у обычных людей сплошь и рядом, но вот в этих местах было в дефиците.         Когда Сугиямо увидел Чую, с мыслями Дазая полностью согласился, рыжий выбесил даже не вспыльчивого Тайко. В четверг парни снова устроили «знакомство». Тайко бил всегда слабо, он никогда не марал руки о чужую кровь, к нему и так не подходили. Внешние данные делали свое дело. Никто, как в случае с Осаму, не проверял правдивы ли слухи, поэтому увидеть, чтобы брюнет кого-то бил, можно было крайне редко.        В пятницу Накахара выглядел также свежо как и во вторник. К старым синякам добавились новые, но парень всё ещё улыбался и флиртовал с парой девочек, которые каждую перемену толпились у его парты. Пару раз Дазай даже видел абсолютно незнакомые лица, что говорило, что поглазеть на рыжего клоуна приходят даже из других классов. Не то, чтобы Дазай завидовал или ревновал то внимание, которое раньше доставалось ему, Осаму было фиолетово и на девочек, и на Накахару. Просто он удивлялся такому вниманию и считал его беспочвенным. Он вообще, признаться честно, не понимал Накахару от слова совсем. Парня избили уже два раза, но он не предпринимает ничего, чтобы это закончить. Его реакция была слишком странной, непредсказуемой. В какой-то момент Дазаю даже стало интересно как к нему относились в прошлой школе. Характер у рыжего был непростым, настолько, что если бы Накахара захотел вступил в спор, то ты бы просто заебался его продолжать, Осаму был в этом уверен. То, как он отстаивал свою правоту на уроках — удивляло и подтверждало догадки. Дазай никогда не был глуп, даже наоборот, он всегда сдавал все тесты на высшие былы, хотя на уроках не отвечал никогда, но даже без этого каждый учитель знал, что пацан потянул бы и университет хоть прямо сейчас. Осаму уже успел привыкнуть, что первый в классе. То, что каждый ответ, выскочки-новенького был не просто верным, а показывал, что парень разбирается в материале лучше учителей, бесило. Это стремительно низило планку Дазая доказать себе, что он лучший. Накахара забирал его первенство и пусть Осаму никогда к этому не стремился, сейчас это почему-то выводило из себя. Дазай всегда знал, что престижные университеты, а потом и работа в кабинете, где на двери твоя именная табличка, ему не светят. Дазай даже не начинал верить в чудо бесплатной программы в Йокогаме. Наверняка, есть более способные и умные, люди богаче и влиятельнее. Конечно, у Осаму где-то в глубине души ещё была надежда на то, что он не зря в детстве штудировал книги ночами, стараясь не слушать стоны тётки и её клиента за стенкой, не зря соглашался на олимпиады в средней школе, не зря работал на износ, стараясь заработать на иллюзорное будущее. Но чем больше он живёт в этом прогнившем мире, тем большее разочаровывается. Если завтра его собьёт машина или застрелят за углом, Дазай думает, что не сильно бы огорчился в те последние секунды, что у него остались бы. По большей части его жизнь была полной бессмыслицей. А аборт матери шестнадцать лет назад он находил самым правильным вариантом.        — Дазай, тебя сегодня весь день Шайори искала, — тыкая друга в плечо говорил Эйто. — Ты типа специально её игнорируешь?        — Нет, — на улице снова начался ливень, ударяющий по окну с громким стуком. Иногда Дазай любил прогуляться в такую погоду. И без того старые потёртые может где-то и дырявые, кроссовки ему совсем не жалко, а запах мокрого асфальта упорядочивал мысли по полочкам. Заболевал от таких прогулок Дазай крайне редко, а если и делал это, то никогда не устраивал себе выходных, переносил всё на ногах. Так что простуды он тоже не боялся. Если у него осталось немного налички, то он сможет купить себе кофе и провести время в подобии кофейне, домой почему идти не хотелось.       — Я не знал. Если ей приспичило что-то, она могла и додуматься позвонить мне. Тупая сука, — беззлобно прошипел Осаму себе под нос.       Шайори Икуми — была самопровозглашенной девушкой Дазая. От нормальных отношений у них было только слово, хотя может Дазай для Шайори был любовью всей жизни, он не знал. Осаму же забыл бы о ней через два дня после расставания. Мнимый статус не мешал ему изменять и флиртовать с другими. В те разы, когда Икуми это видела она топала нагой и устраивала Осаму громкие сцены прямо в коридорах школы. Шатен молча её слушал, думая о своём, а когда она не могла остановиться слишком долго, он затыкал её поцелуем, заталкивая в ближайший туалет. Шайори, блондинка с длинными волосами до поясницы, пухлыми губами, вечно ярко накрашенными, маленьким аккуратным носом и острым подбородком. Карие глаза выделялись на фоне бледной кожи и светлых бровей. Она была миниатюрной, ростом не выше ста пятидесяти восьми. Дазай мог поднять её одной рукой не напрягаясь. Осаму должен признать, будь у него к ней какие-то чувства, девушкой она была бы хорошей. Она бегала за Осаму хвостиком, писала доброе утро и спокойной ночи с розовым сердечком в конце, приносила ему еды в школу и не пилила мозг, кроме сцен ревности. Она никогда с ним не спорила, готова побежать в магазин, если узнает, что у шатена закончились сигареты и не важно, что на улице будет холод или ливень, она всегда спрашивала, что случилось если Дазай не улыбался больше десяти минут. К ней пытались подкатить куча парней, которые не знали, что она девушка Дазая, потому что откровенно говоря, она была очень симпатичной и даже больше, чем просто «симпатичной». Она была доброй и наивной. Хотя Осаму сказал бы, что она была скорее просто глупой. Из родственников у неё был только дедушка, в своей молодости он был известным писателем, а сейчас они вдвоём с внучкой живут на его пенсию и редкие подачки Дазая. Он хоть и был мудаком, но всё же если Шайори жаловалась, что она не может купить дедушке лекарства, это делал за неё Осаму.        — Так она звонила тебе уже раз десять. Фига она ко мне пристала вообще? Разбирайся со своими девушками сам, Дазай, — фыркнул Фуруя.        — Слышишь, Дазай, — обернулся Сугиямо. — если она тебе уже невмоготу, то Йори баба красивая, я не против был бы—        — Заткни пасть, Тайко, — выплюнул Осаму, снова возвращая взгляд к окну.        Ему было плевать даже если бы Тайко трахал её прямо у него перед глазами, он и косо на него не посмотрит. Осаму давно привык к тому, как Сугиямо отзываться о людях, будь то пошлый комментарий о девушке с большой грудью прошедшей мимо или о старой учительнице которая слишком долго не могла произнести одно предложение. В такие моменты Дазай задумывался, что совсем уже превратился в безразличного монстра, а потом оглядывался вокруг и понимал, что в нём ещё остался намек на человечность по сравнению с остальными. Дазай помнит, как увидел, что старшие парни, года три назад, издевались над котёнком. Подонки вроде даже сломали ему лапу. Их было трое, двое совсем хлипких и противных, третий чуть выше Осаму, но даже так и он лежал на асфальте через пятнадцать минут. Дазай не сомневался, что люди, обижающие животных не обладают силой. Тогда Дазай забрал котенка себе домой. Месяц сбегал с уроков, чтобы кормить по расписанию. Пытался вылечить лапу, потратив последние деньги на лекарства, отказывая себе банально в еде. Но несмотря на это, он был рад увидеть, что животное пошло на поправку. Оставлять котёнка у себя он и не думал, он был бы ужасным хозяином. Так что нашёл приличную молодую пару в Йокогаме, подходя к этому со всей ответственностью, чтобы его Мико был любим. Дазай все ещё иногда смотрит фотки серого кота, которые любезно шлёт ему молодая пара. И это всё ещё был тот Осаму, который совсем не жалел людей, готовый при этом выпустить божью коровку на улицу, чтобы не убивать насекомое. В его понимании животные куда более человечные. В них нет испорченности людскими благами. Собака будет любить тебя просто потому что-то ты рядом, а не за деньги и статус, не за красивые лицо или хорошое тело. В людскую же любовь Дазай не верил от слова совсем. Любовь — это огромная коммерция. Чувство, которое придумали сами люди, чтобы жилось не так тяжело и скучно.        Звонок с урока растворился с гуле класса. Осталось переждать последний, литературу, и можно было свалить отсюда к чертям собачим. Выходить на улицу, чтобы покурить не хотелось, поэтому общепринятым решением они пошли в туалет. Работал там только один унитаз, все остальные использовали как тайник, место чтобы покурить или потрахаться. Все стены были исписаны пошлыми фразами и номерами телефона с подписью что тот или иной человек может тебе сделать и за какую сумму. Такая своя доска объявлений на дверях и стенах. Пол был мокрый и липкий, заходить туда хотелось только по самой крайней необходимости. Спасибо, что пахло там хотя бы табаком и травкой.       Из класса Дазай выходит одним из первых, Тайко и Эйто он может подождать и там. Когда он пихает дверь ногой, не желая прикасаться к мерзким ручкам, застывает в походе. Он знает только одного рыжего парня и долго гадать, кто это, не пришлось. Накахара на звук даже не оборачивается. Молча смотри в узенькое прямоугольное окно.        — Ты ахуел? — делая шаг вперёд, спрашивает Осаму.       — Что блять? — разворачиваясь, говорит Чуя. Когда он понимает, кто перед ним, губы растягиваются в улыбке, — Оу, тогда понятно, — жмет плечами парень, разворачиваясь назад к окну.        — Почему ты отворачиваешься когда я с тобой разговариваю? — Дазая никто, никогда в жизни так не раздражал как эта нахальная рожа.         — Потому что мне плевать на тебя, — спокойно говорит Чуя, выдыхая дым, — Я не твоя стая приспешников, мне пофигу на твой статус. Я тебя не уважаю, Дазай,  — жмёт плечами парень.        — А пора бы, — шипит шатен, силой разворачивая к себе парня. Он был низкий, но даже так взгляд снизу-вверх был с посылом пренебрежения. Раздражало то, что Чуя и не пытался казаться, что не боится Дазая, он его правда не боялся.       — Это наше место, мудень.        — А тут написано где-то? — Накахара демонстративно оглядывается, пытаясь найти тому подверженная.        — Могу написать тебе на ебале, хочешь?        — Предыдущие два раза не получилось. Скажи, Дазай, ты что веришь в бога, раз считаешь, что третий будет удачным? — туша сигарету носком своего кроссовка, спрашивает Чуя.        — В кого ты такой отбитый?        — А в кого ты такой самовлюбленней мудак? — отзеркаливает взгляд Накахара.        Осаму с удовольствием начистил бы ему рожу и во второй раз, но толку, если Накахара был не пробиваемый.        — У тебя всё или ты хочешь продолжить наш милый диалог? Если ты не против поделиться ещё одной сигар—        Чую перебивает кулак прилетевший ему в лицо. Нет, всё-таки Дазай не может сдерживаться.        — Ты бы хоть удивил чем-то, король школы, — стирая струйку крови с губы большим пальцем, говорит Чуя.        Он несколько секунд просто смотрит Дазаю в глаза, что нервирует, но зрительный контакт он не разрывает. В их случае это значит проиграть. Это как игра в гляделки, которая не была озвучена. Дазай переводит взгляд, когда ощущает резкую боль в животе. И он, серьёзно, понял, что это был удар Чуи только через несколько секунд. Рука у Накахары была тяжелой, даже пиздец какой тяжелой. Он знал куда бить и делал это явно не в первый, и даже не в десятый раз. Все догадки Осаму в один момент подтвердились — если бы Чуя хотел, он бы постоял за себя. Значит ему правда плевать кто там Дазай и что он может с ним сделать. Он такой же, просто не настолько самовлюбленный, чтобы говорить это направо и налево. Прежде, чем Дазай успел опомнится и хоть что-то ответить, Накахара уже покинул туалет, встречаясь у входа с Тайко и Эйто.        Естественно, он не будет говорить, что только что произошло. Не то, чтобы он стыдился, что пропустил хотя бы один удар, ему было наплевать, просто с Накахарой он хотел разобраться сам. Ему было интересно узнать откуда он пришел к ним в школу и что он вообще из себя представляет. Впервые Дазай правда заинтересовался. Чуя выходил из зоны того, к чему он привык.        Когда Осаму возвращается в класс, Чуя не удостаивает его и взглядом. Он лишь улыбается натянутой улыбкой Сакурако, который уже дня три пытается толкнуть ему свою дурь. Спустя минуту Чуиных вежливых отказов, которые Осаму слушал вполуха, весь класс обернулся на громкий мат и падающего на пол Саку. Дазай только усмехнулся, даже не оборачиваясь. Перед невысоким Накахарой Сакурако был как шкаф, но видимо Накахара был не из тех, кто судить по внешности.        Последний урок тянулся медленно, даже с тем, что их отпустили пораньше, стрелки на часах еле ползли. Как только учитель сказал, что они могут быть свободны, уже через три минуты кабинет был полностью пустой.        Домой Дазаю совсем не хотелось. Хотя и назвать это домом язык почти не поворачивается. Скорее перевалочный пункт, в котором он временно ночует. Если у него была возможность остаться у кого-то, даже дому у Шайори и её дедушки, он не задумываясь выберет этот вариант. После шумных вечеринок Дазай оставался у хозяина квартиры или ехал с первым, кто позовёт его к себе но ночь. Иногда он выбирал ночные подработки в барах или клубах, иногда просто ездил в Йокогаму на последнем автобусе и возвращался на первом в школу, рассматривая ночные дороги. Тётя его пропажи замечала крайне редко, а если это и случалось, то ограничивалось минимальным сообщением с вопросом жив ли он ещё. В искренность этого Дазай и не начинал верить, всё-таки по большей части он деньги, которые приносит своей тётке. Вряд ли она захочет их лишится. Осаму всё равно послушно отвечал, что к её сожалению ещё да и они снова не общались несколько дней.        Сегодня других вариантов у него не было. Он пошёл самой длинной дорогой, сделал пару кругов возле дома, но всё равно пришлось подниматься по лестнице и открывать дверь совершенно чужой и нелюбимой квартиры. В нос сразу ударяет смрад табака и алкоголя. Квартира тёти двухкомнатная, с большой кухней и прихожей. Зато ванная была малюсенькой и узкой. Коридоров тут не было. Из прихожей сразу было видно три двери. Слева ванная, прямо перед ним его комната, комната тёти, правее арка на кухню. Ремонт был старый, а сама квартира была тёмной, грязной и потрепанной. Тёмно-синие обои во многих местах были запятнанные и отклеивавшийся, темно-коричневый паркет ужасно скрипел, раздражая слух. Под ногами возле входной двери валялся коричневый коврик, справа была вешалка, державшаяся на соплях с парой курток. Кругом была сплошная разруха, да и никого она и не волновала. Наводить в квартире уют было некому и незачем.        Дазай быстрым движением скидывает с ног кеды, пытаясь закрыть дверь как можно тише, чтобы остаться незамеченным и предотвратить даже гипотетический диалог с родственницей. Свою комнату Осаму всегда закрывал на ключ, он позаботился о покупке замка ещё в четырнадцать, потому что эта квартира была настоящим проходным двором. Он редко видел, чтобы кто-то из приходящих сюда людей задерживались на дольше чем пару раз. Свою комнату он хоть и не любил, но позволить, чтобы кто-то чужой сюда заходил он не мог.        — Дазай?! — заорал пьяный, прокуренный голос с кухни, когда Осаму вставил ключ в замочную скважину, уже порадовавшись, что всё-таки останется незамеченным.        Он сделал глубокий вдох, чтобы откинуть мысли просто проигнорировать женщину и быстрым шагом пошёл на кухню.        — Да, Табби? — заглядывая на кухню, откликается шатен.        Его тётя выглядела уже в дребезги пьяной, еле сидя на неустойчивой табуретке. В общем и целом Табби была симпатичной женщиной, только характер был у неё максимально непростой. Женщина, даже несмотря на всё, что она употребляла и чем зарабатывала деньги, выглядела не на свой возраст. У неё были длинные, опускающиеся до лопаток тёмные волосы, острые черты лица, тонкие брови, пухлые губы, впалые скулы. Она была среднего роста, но очень худой и всегда бледной как смерть. Её голос был грубым и в большую часть времени казался недовольным, а взгляд был пугающим, тяжелым. Табби могла одними глазами заткнуть взрослого мужика, у которого рука больше, чем её голова. Она властная женщиной, которая ничего и не к кому не чувствовала. Она бы не повела и бровью, если бы на её глазах убили человека, хоть он обычный прохожий, хоть был бы ей близок. Табби была всегда, сколько Осаму её знал, бесчувственна и безэмоциональна. Как камень, не способный ни на одну эмоцию, кроме злости и раздражения. Дазай понятия не имел, что сделало её такой и разбираться, если честно, не собирался. К тёте он не питал не любви, ни привязанности. Максимальный статус, который он может ей дать это сожительница, а он был её личным балластом.        — У нас пустой холодильник и ты так и не отдал мне деньги за этот месяц, — Осаму знал, что её абсолютно не волновало где он будет их брать, и где вообще брал до этого.        — Я понял, — кивнул он, собираясь уходить.        — Дазай, я не говорила, что диалог окончен, — отчеканивает она.        — Не могу представить чем ещё могу быть полезным, — на выдохе раздраженно произносит он. От перегара и сигаретного дыма на кухне с закрытыми окнами становилось душно.        — Ты даже не поздоровался с Сидом, — брюнетка кивает на взрослого мужчину, который сидит рядом с ней, туша бычок в подобии пепельницы.        — Я думал, что у тебя нет постоянных клиентов, — равнодушно отвечает Осаму. Он и не намерен здороваться со всем сбротом, который оказывается в этой квартире.        — Хамло. Я тебе говорила ещё неделю назад, что мы в отношения. Чем ты слушаешь?        Дазай не то, что не запоминал информацию, которую ему рассказывают, чаще всего он даже не слушает. Осаму искренне не понимал как можно встеречаться с проституткой, но свои комментарии решил оставить при себе.        Мужчина на вид лет сорока, может чуть старше, просто наблюдал за их разговором, поворачивая голову от Табби к Осаму. Дазай готов поклясться, что видел его впервые и имя его слышал тоже.        — Сид переедет к нам, — спокойно говорит женщина.        — Это твой дом, Таб, — жмет плечами Дазай. Ему правда было плевать. Он и так старается появляться в этих стенах как можно реже.        — Верно, Дазай.        Осаму последние раз обвёл скучающим взглядом кухню и быстро ретировался к себе в комнату. Она была небольшой, совсем необжитой и даже мрачной. Толстые шторы всегда были задернуты, не пропуская дневного света, кровать никогда не заправлялась, а на столе привычный и неизменный беспорядок. Если бы у него была возможность, он бы сжёг эту квартиру вместе с собой, чтобы больше не возвращаться сюда. Он не может найти ответа, что ему так претит тут, но он всегда чувствовал себя не в своей тарелки в этих стенах.        Он заваливается на кровать, закуривая сигарету прямо в помещении и просто таращиться в потолок. Дазай не знает думает ли он о чем-то конкретном в такие моменты или просто мысль бегает за мыслью, но он может провести так хоть сутки. Самокопание, которое ни к чему не приводит, уже неизменная часть его жизни. Осаму помнит, что когда был чуть младше задумывался измениться ли что-то, если он сейчас закроет глаза и не проснется. Когда его тётя заметит это? Когда друзья поймут, что его подозрительно долго нет? В десятилетнем Осаму теплилась надежда, что с его уходом хоть что-то да изменится, хоть кто-то да будет грустить. Шестнадцатилетний же Осаму уверен, что на его похороны, если таковые будут, не придёт почти никто. Через неделю все забудут и будут жить обычной жизнью. В большинстве своём Дазай придерживается мнения, что почти ни одна жизнь не нанесёт миру никакого урона, точно также как и ни одна смерть. Наверное, это были неправильные мысли для подростка, наверное, и сам Дазай был не совсем правильным. Иногда он слишком много думал, заводя себя полемику с самим собой в голове. Признаться честно, Осаму ещё в тринадцать понял, что ему и не особо то нужны люди рядом. Ему было интересно с самим собой. Чаще так было даже проще, чем в огромной компании людей, большинство из которых даже не знают его таким, каким он оголяется только в одиночестве.        Осаму не знает сколько прошло времени, но когда он открывает глаза уже темно. Он не спал, скорее просто дремал, находясь на середине между сознанием и той фазы неглубокой дрёмы, когда ты попадаешь в отдельный мир. Выбила его из этого состояния вибрация телефона от сообщения.        Это был Эйто. Его вечерние сообщения могли означать либо проблемы, либо свободную у кого-то квартиру для тусовки. И на счастье Дазая сегодня это был второй вариант, потому что если Фуруя вляпывался во что-то, то масштабы пиздеца всегда были по максимуму.        Экран телефона показывает, что сейчас восемь вечера. Дазай отправляет сжатое «ок, приду» и медленно поднимается с кровати, замечая как голова начинает кружится. Шайори не раз шутила, что никогда не видела, чтобы Осаму ел и быть может он вампир. Её бредни звучали глупо, но от правда не так далеко отходило. Осаму мог просто забыть поесть, а напоминанием о пустом желудке было головокружение и тошнота. Дазай не знает с чем это связано, но чувство голода он уже давно перестал ощущать. Наверное для его тёти он был хорошим и экономным воспитанником.        Он выходит тихо, хватая кожаную куртку и оставляя кеды наполовину не завязанными. Вечерний последождевой ветер сразу же ударяет в лицо, запутывая волосы. На улице были сумерки и уже начинали включать фонари, работающие через один. Адрес, который ему скинул Эйто, он знал наизусть. Сегодня сборище пьяных подростков было у Изаму. Парень старше его на год, может два, чуть ниже, но больше в ширину за счёт перекачанных мышц. Изаму, сколько Осаму его знает, всегда был наглым и лицемерным, везде ища свою выгоду. Но несмотря на это всё, общаться с ним было не так уж и плохо. Его мать умерла когда ему было шесть, а отец в десять, воспитывала парня мачеха, которая по справедливости оставила парню квартиру и съехала к новому мужу, когда Изаму было четырнадцать. С тех пор эта квартира — притон для шумных вечеринок. Изаму из школы поперли ещё в пятнадцать и сейчас он работают на наркодиллеров, продвигая их товар в массы малолеток.        Идти Дазай не спешил, все, с кем он мог бы поговорить, подойдут ближе к десяти, так что ему нет смысла ускорять шаг. Он не сильно горел желанием напиваться или обдалбываться, не сильно хотел занять вечер общением и не думал про девушек, с котороми могло бы что-то получится. Он просто идёт, потому что не хочет быть один и не хочет тишины.        Мимо него проезжает подходящий автобус, но Дазай даже не смотрит в его сторону. Ему нравится гулять пешком, особенно, когда на город опускается вечерняя прохлада. Люди, хотя скорее работающая по ночам их часть, потихоньку начинают выползать из своих домой, заполняя собой тёмные переулки. Дазай привык к жизни здесь, иногда раздумывая, он приходит к тому, что уже бы не смог жить где-то в спальном районе Йокогамы. Он свыкся с криками под окнами, звуками выстрелов, шприцами у каждой мусорки. Дазай привык, что достать колёса тут легче, чем классическую литературу, привык, что каждый третий тут сирота, каждый второй видел трупа, повезло тем, кто просто на улице, а не в своей квартире.        Из мыслей Дазая отвлекает чужая рука, которая приземлилось к нему на плечо, приобнимая. Осаму не оборачивается, он знает, что такую вольность могло позволить себе всего несколько человек ну или самоубийца, этот вариант тоже бы раззадорил шатена. Дазай потряс плечом, давая понять, что тактильности не хочет и протянул руку в немом жесте дать сигарету. Как он и предполагал, когда он поворачивается —это Эйто. Дазаю кажется, что ещё сегодня утром у него не было этого синяка на скуле, но лишних вопросов он не задает. Им осталось идти ещё минут семь и делают они это в полной тишине, которая никого не напрягает. Каждый думает о своем, стараясь не перебивать мысли друг друга.        Когда они подходят, громкую музыка и вибрирующие басы слышно даже возле дома. Окна поочередно заливаются разноцветным светом. А возгласы подростков сразу же оповещают, что они по адресу. Ноги сами поднимают на второй этаж, успев запомнить, что на первом лестничном пролете справа пепельница, которую нельзя зацепить ногой, а у нужной входной двери будет коврик с огромный факом, который любезно встречает гостей. Эйто дергает ручку, заранее зная, что входная дверь тут всегда открыта, и музыка окутывает их, врезаясь в барабанные перепонки, грозясь их порвать. С непривычки Дазай немного кривится от резкого ансамбля запахов. Первый до его носа доходит пот, потом спиртное, наверняка даже к половине десятого разлито на каждом углу, шмаль, чей смрад он не перепутает не с чем, сигареты и сладкий запах перемешавшихся в воздухе дезедорантов. Впрочем, привыкает Осаму быстро. На таких тусовках Дазай был не раз и наверное даже не пятьдесят. Все считали, что позвать Дазая Осаму — это статусно. Если он пришел на твой пьяный вечер, значит ты достиг участи хвастаться этим ещё ближайшие пару месяцев. Его звали все и всегда, потому что все хотели быть на особом счету у Осаму. Только вот Дазай забывает хозяев домов сразу же, как только выходит из него. Подростки, у которых в основном полное беззаконие, чаще всего находят себя в выпивке и наркотиках, это главная причина регулярности таких сборов. Многие бросают, когда время необдуманных поступков заканчивается, но есть и те, кто выбирают это как образ жизни. Осаму знает много выпускников, которые ещё упиваются подростковой инфантильностью, плюя даже на то утопическое будущие, которое у них могло бы быть.         Дазаю с порога вручают стакан, содержимое которого ему никто не уточнил. Водка — немного кривится Осаму у себя в голове, когда горло жжёт от крепкости. Спустя час музыка уже не кажется такой громкой и раздражающей, а люди не вызывают отвращения, он даже пару раз вступает в диалог с девушками, которые к нему подходят. Дазай не танцует, не бегает хаотично по квартире, не пытается найти себе приключений и вытворять хуйню, когда выпьет. Он просто сидит, наблюдая и наслаждается пьяной туманностью в голове, которая забирает с собой тревожность. Тот, кто хочет поговорит, сам подсаживается к нему на потёртый диван, которые успел просесть и впивается в задницу пружинами. Напитки сами наливаются ему в стакан, стоит ему поставить пустой на кофейный столик перед собой. Рядом на кресле парень, которого Осаму видит уже не первый раз, но имени его не знает, достает зип-пакетик, кидая его на стол. Дазай слышит как за секунду, все, кто видит содержимое, заливаются довольными возгласами. До тяжелых наркотиков на таких тусовках ещё никто вроде не доходил, но травка колеса или марки были распространенной практикой. Дазай никогда не гордился принимая подобное дерьмо, он даже не мог назвать себя зависимым, просто он не отказывается, когда ему предлагают. Так он перепробовал почти все предлагаемые ему наркотики ещё до пятнадцати. Осаму никогда не платил и не покупал вещества сам, его всегда угощали или отдавали. Русый парень дружелюбно протягивает ему яркую таблетку, уже зная, что Дазай не откажется. Осаму этого и не делает, забирая экстази из руки знакомого. Может, мешать крепкий алкоголь с психоделиками плохая идея, но он делал так не раз, и не десять, чтобы уже знать свою дозировку. Дазай подносит руку ко рту, но замирает на пол пути, когда его взгляд останавливается на углу комнаты, где уже знакомый рыжий парень флиртует с какой-то блондинкой.         — А этот что тут делает? — недовольно шипит Осаму, толкая Эйто локтем.        — Ято его позвала, — безразлично отвечает блондин. Вряд ли его сейчас волновало хоть что-то, кроме собственного прихода.        — Не удивительно, эта сука на каждый столб вешается, — хмыкает он, исподлобья наблюдая за Накахарой.        Он выглядит совсем расслабленным, спокойным, будто знает этих людей уже уйму лет и просто пришел повеселиться со старыми друзьями. Он вальяжно облокачивается на стену плечом, кивая в такт историй своей собеседницы и иногда глотая пиво из жестяной банки в руке. Он улыбается, и Дазай предполагает, что может из-за этой улыбки к нему и тянутся люди. Хотя Осаму не видит в ней чего-то привлекательного, скорее мерзкое и не искреннее. У Накахары живая мимика, он часто хмурится и удивляется, наверное, поэтому Дазай подумал, что он прост, но видимо в этом и был его обман или защитная реакция — показаться дураком, чтобы потом силой убедить людей в обратном. Чуя замечает на себе взгляд карих глаз, недовольно косясь в сторону, где его оценивают сверху-вниз, но сразу же отворачивается, делая вид, что не заметил.        Обычно Дазай привык анализировать, какие эмоции вызывает у него те или иные вещи. И только сейчас, когда он испытывает такое раздражение, что хочется врезать, он не понимает ему причину. По факту Дазай повидал уйму таких, как Накахара. С другой стороны, не встречал не одного ему похожего. Он его не понимал. И, наверное, это было истоком той необъяснимой трясучки в сжатых кулаках при виде рыжего пятна. Дазай понимает всегда и всё — это аксиома, которая до этого парня была нерушима.        Вместе с неплохой идеей на лицо приходит ухмылка, крепче сжимая руку с «колесом». Почему бы не разбавить скучный пятничный вечер? — напевает тот типичный демонёнок на левом плече.        Давай залпом выпивает содержимое стакана, поднимаясь с дивана и уверенно направляется прямо.        — Прошу прощения, дорогая, — обращается он к девушке, одаривая её самой очаровательной улыбкой, которую только может сгенерировать, — Можно мне забрать твоего спутника?        — Ладно, — немного покрасневшая то ли от алкоголя, то ли от того, как над ней навис Дазай, говорит блондинка, — Только обещай вернуть, — добавляет она в конце, посылая Накахаре воздушный поцелуй.        — Непременно, детка, — тянет Осаму ей в след, замечая, что вкус у мудака правда неплохой.        — Что на этот раз? — цедит сквозь зубы Накахара, складывая руки на груди и направляя тяжелый взгляд на шатена, — Она понравилась тебе больше и ты решил отбить её? Забирай, если это условие того, чтобы больше не вступать с тобой в диалоги.        — Да ты просто своим ебалом меня тут нервируешь, — шипит шатен ему на ухо, чтобы перекричать музыку.       — Я тебя не только тут им бешу, — Чуя, даже несмотря на свой рост, смотрит на Дазая свысока. Как на что-то, что недостойно разговора с ним, — Если так, я напомню, что пришел не к тебе домой и ты можешь свалить на все четыре, — Накахара немного толкает Дазая, отходя от него в сторону, но шатен хватает его за запястье, снова притягиваю к себе.        — Не хочешь присоединиться к нам? — спокойно говорит он, выпуская чужую руку. Дазай знает, что такая смена тона напрягает, он видит это напряжение на лице у Накахары.        — Что? — светлые брови взлетают выше. Это не то, что он ожидал услышать.        — Я подумал налить тебе выпить, угостить кое-чем, — жмет плечами Дазай.        — Я не пью крепкий алкоголь, — сразу же говорит Чуя. Они оба знают, что тут есть подвох.        — Оу, первый раз, да? — гадостно улыбаться Осаму,— Ну ничего, первые разы всегда страшно, — делает ещё более наигранное лицо он.        — Ты, блять, доиграешься, серьезно, — мешая слова с желчью, говорит Чуя.        — И что ты мне сделаешь, если даже выпить нормально не способен? — склоняя голову набок, самым издевательским тоном спрашивает Дазай.        — Наливай, пидор, — идя к дивану, где до это этого сидел Дазай, говорит он.        — Еблет схлопни.        — А то что? — мерзко улыбается Чуя. Дазай бы получил искреннее наслаждение, если бы избил его прямо сейчас, перед всеми, чтобы стереть эту ухмылку с наглого лица.        Осаму ничего не отвечает, проглатывая и садясь рядом в кресло. Он видит косые и вопросительные взгяды Эйто и Тайко, но уталить их любопытство он не собирался, а они благоразумно не спрашивали. Дазай уже неплохо так выпил, но всё равно разливает высокоградусную прозрачную жидкость по двум пластиковым стаканам, толкая один из них к Накахаре. Он пьет с ним только первую рюмку, все остальные выливая где придётся. Дазай часто проворачивал такое с бесящими его ботаниками. Они просто напивались, принимали всякую дрянь, будто впервые дорвались до запретного, а потом сами поносом речи вываливаю Осаму, что они о нём думают. Их мнение его не волновало от слова совсем, но всегда было интересно послушать, что способен выдать пьяный мозг людей, которые до этого молчали. С Накахарой было также, ему просто было интересно наблюдать за ним. Как бесплатный фильм, в котором ты режиссер.        Чуя пьянел быстро. Осаму следил, как его взгляд становился мутнее с каждой минутой, а действия не такие скоординированными и чёткими.        —  Хочешь, Чуя, я могу предложить кое-что поинтереснее, — хмыкает Дазай, протягивая ему ладонь с зажатой таблеткой в ней.        Накахара косится на него, а потом на раскрытую ладонь, но в его взгляде на удивление нет опаски или настороженности. Накахара туманно улыбается и смело берет яркую пилюлю быстро глотая. Его реакция снова заставляет Дазая застыть, округлив глаза. Так просто? Неужели ему всё равно на те, последствия, которые могут быть от смеси алкоголя и наркотиков? Это особый вид мазохизма или почему он соглашается?        — Выйдем? — на ухо спрашивает у него Дазай.        На вид заметно пьяный Накахара ничего не отвечает, он просто кивает, вставая с кресла стараясь не потерять координацию. Он видит косые взгляда друзей, которое то ли боятся за Накахару, то ли просто не понимают мотивов Осаму. На губах Дазая легкая усмешка, когда он толкает входную дверь и даже в подъезде воздух ощущается лучше, чем в душной задымленной квартирке. Он идёт первее, искоса наблюдая за тем, как Чуя пытается спустился по лестнице и не упасть кубарем вниз.        На ночной улице воздух настолько свежий, что голова немного кружится от резкого поступления кислорода. Шумная музыка слышится приглушено, а туманная пьяность постепенно сходит на нет. Чуя делает такой же глубокий вдох, запрокидывая голову назад, Дазай может предположить, что ему сейчас максимально хуёво, зато он узнал ещё одну занятную вещь — Накахару слишком легко взять на слабо. Шатен старается не смотреть в упор, но быть свидетелем того, что он не может достать сигарету из пачки на протяжении пяти минут, правда смешно. Дазай замечает, что лицо, подсвечиваемое только слабо работающим уличным фонарем, почти всё в мелких шрамах. Открытые кисти тоже. Все разной формы, украшают открытые участке кожи вдоль и поперек.        — Нечестно как-то получается, — выдыхает дым Накахара и поворачивает голову, встречаясь взглядом с Дазаем, — Меня ты в хлам убухиваешь, а сам не пьешь.        Голубые глаза, которые сейчас казалось стали синими, смотрят в упор, даже не думая разрывать зрительный контакт. Его лицо выглядит уверенным, с легкой ухмылкой, спокойное и совсем без тени опьянения.        — А ты чмо догадливое, — зеркалит улыбку шатан.        — Скорее наблюдательное, — Чуя кидает бычок себе под ноги, туша сигарету носком своего кроссовка и подходит к Осаму ближе, что отдается дежавю у него в голове, — У тебя что-то стоящее или ты просто хотел развлечься?        — А ты думаешь, что ты что-то стоящее? — со смешком отвечает вопросом на вопрос он, — Ты для меня как ручной клоун, который почему-то слишком много себе позволяет, — жмет плечами Дазай и делают шаг вперёд, — Заруби себе на носу, карлик, чьи тут порядки.        — На кой хер ты ко мне прицепился? — игнорируя речь Дазая, спрашивает он.       — Есть кучу олухов, которые захотят с тобой померяться яйцами, но ты почему-то прицепился именно ко мне.        — Я тебя не понимаю, — честно отвечает Осаму.        — Конечно, — кивает Накахара, — Короля пугает чувствовать себя уязвимым, — его речь кажется настолько серьёзной и трезвой, что Дазай начинает сомневаться, а пил ли он вообще? Осаму всё больше кажется, что в ту игру, которую он затеял играет не только он.       — Ты думаешь, что такой как ты заставит меня потерять уверенность?        — Само собой. Ты просто индюк с раздутым самомнением, который думает, что всё будет так, как он хочет. Я твоё разочарование, Дазай.        Осаму кривится. Из этих губ собственная и без того не любимая фамилия звучит мерзко. Сразу же хочется заткнуть его и больше никогда не слышать.        — Не обнаруживайся, Накахара. У меня ещё будет время убедить тебя в своей правоте, — возвращая на лицо маску пофигизма, говорит он.        — Пока все твои попытки были неудачны. Тебе не интересно, как это твоя лошадиная доза алкоголя и экстази на меня не сработала?        — Нечего думать, — жмёт плечами Осаму, — Алкоголь ты вылил в свободную чашку на столе. Таблетку выплюнул в руку и кинул куда-то на пол. Там было слишком темно, чтобы я сказал точно.        — Положил в карман, — кивает Чуя, — Хочешь ударить? — догадывается рыжеволосый, делая шаг вперёд, будто ещё больше провоцируя, — Бей, Дазай, не сдерживайся, — отвечает Накахара, когда тот ему кивает.        Дазай знает, что бесполезно, знает, что ему могут ответить, знает, что это провокация, но всё равно не может сдержаться от того, чтобы не ударить прямо в челюсть. Чуя проводит пальцами по месту удара и на кровавых губах расцветает усмешка. Дазай ожидает ответного удара, конечно, теперь он понял, что Чуя правда может ответить. От этого было даже интереснее. Он напрягается, но точно не ожидает удара ногой в бок, а потом тяжелый кулак в скулу, заставляющий немного осесть от боли. Когда усмешка на губах напротив расширяется, Дазай заряжает по ним со всей силой, заставляя Накахару сплюнуть вязкую кровь на асфальт. На их лицах уже наверняка яркая картина, но это не останавливает Чую от удара по рёбрам, а Дазая от удара в живот. Они не слышат ни того, что стихла музыка, ни быстрых шагов на лестнице и приходит Дазай в себя только когда Тайко оттаскивать его от Чуи. Накахару же держит Эйто, а окружившие их люди просто напугано таращатся, наблюдая за пятнами крови на асфальте и двумя разукрашенными лицами. Дазай слышит краем уха как многие перешептываются, придумывая свои причины их драки, некоторые умники додумались их фотографировать. Если бы взгляд Дазая сейчас не был прикован к лицу напротив, он бы точно встал, чтобы затолкать телефоны зевакам куда подальше. Он испытывает странное и непонятное ему чувство заинтересованности. Сколько бы раздражения не вызывал человек перед ним, он должен признать, что Чуя ему не уступает. Только он ведёт себя слишком странно и необъяснимо для Дазая. Зачем провоцировать и подставляться под удары, когда ответить не составляет труда? Накахара выглядел как наркоман, который упивается дозой адреналина при ссорах как дурью.        — Всё в порядке, — на его губах расцветает самая спокойная и милая улыбка, на которую он способен, — Мы немного повздорили, но никто же не думает, что мы не остановились бы сами, верно? — оу, все так и думаю и Дазай знает это.       — Столько внимание не к чему, — освобождаясь от крепкой хватки рук Тайко на себе, говорит он.        — Конечно, — кивает Чуя, явно играя на публику, хоть и не разрывает зрительного контакта,— Я б не тратил на него много времени, — схаркивая на землю всё ещё кровавую слюну, говорит он.        Эйто держит его некрепко, так что ему не нужно даже вырываться, он просто наигранно и очень не располагающе улыбается небольшой собравшейся толпе и уходит, отсалютировав Дазаю. Шатен только улыбается ещё шире этому жесту. Наверное, за последнюю неделю он выглядит идиотом, который постоянно лыбиться, причём той улыбкой, которая абсолютно не читаемая для остальных. Дазай же интерпретирует это как смесь всех эмоций, которые появляются в нём при контакте с Накахарой. Раздражение, интерес и непонимание. Осама думает, что это, наверное, впервые за долгое время, когда ему задорно от драки с кем-то. Раньше ему было как-то всё равно. Дазай не думал, что делал что-то плохое. Не по отношению к Чуе, не по отношению к остальным людям. Да и он, если честно, вообще мало думал о других. Он был эгоистом до мозга костей, думая только о своей заднице. Ему не было жалко их учительницу, у которой только что умер муж, не было жалко друга, которого бросила девушка, не было жалко даже друзей, когда они рассказали о своих тяжелых судьбах и уж тем более он не думал, что делал что-то не так по отношению к Накахаре. Он просто понял, что это вызывает у него веселье, а если это так, то он не будет себе в нём отказывать.