Longe a perfecto

Когда Адриан начал падать, Этьен рывком шагнул вперед и с трудом удержал тяжелое, уже бесчувственное тело. Мышцу на спине рвануло болью – усилие оказалось слишком неожиданным – но Даре сейчас было не до того, чтобы думать о таких мелочах. Единственное, что имело хоть какое-то значение – с тех пор, как до него дошло, что де Верни явился к нему раненым – это мысль, насколько положение серьезно и способен ли он чем-нибудь помочь. Словом, Адриан просто _ранен_, или же он _умирает_. Невозможность сразу же – немедленно! – получить полный и исчерпывающий ответ на этот вопрос сводила Даре с ума, пока он из последних сил тащил бесчувственного де Верни к кровати. Что с ним вообще произошло?.. Он дрался на дуэли, или его ткнули в бок ножом, чтобы ограбить, или...? Мысль Этьена буксовала в поисках других возможных поводов для раны, но он понимал, что Адриан способен отыскать на свою голову такие неприятности, которые никогда не пришли бы ему в голову. Вспомнить хотя бы случай, когда ему вздумалось на ровном месте задирать Барбье, который мирно шел к себе домой… Когда Даре усадил бледного, как призрак, юношу на свой матрас и, прислонив его спиной к стене, начал расстегивать на Адриане пурпуэн, де Верни шевельнулся, приоткрыл глаза и посмотрел на него хоть и мутным, но все-таки осмысленным взглядом. - Спасибо… - пробормотал он. – Я так рад… Чему он там был рад, Адриан не договорил, но Даре его понял. Ну конечно, когда тебе плохо, будешь рад, что рядом кто-нибудь, кто о тебе заботится и кто готов тебе помочь. - Рана серьезная? – спросил Даре, поскольку он не мог ждать до того момента, когда у него получится стащить с де Верни пурпуэн. - Не очень. Скользнуло по ребрам, - отозвался тот. Даре почувствовал, что с его плеч как будто бы свалился камень. Не то чтобы он так сильно доверял оценке де Верни – но сама по себе способность говорить уже чего-то стоила. И, если вдуматься, смертельно раненый навряд ли в состоянии забраться вверх по крутой лестнице, чтобы постучать в дверь квартиры на четвертом этаже… - Что это было? Кто вас ранил? - Шатийон. Рене де Шатийон, - устало опуская веки, сказал Адриан. Значит, все-таки дуэль, – подумал про себя Этьен и издал долгий, мученический вздох. Ему, наконец, удалось вытряхнуть де Верни из его пропитавшегося кровью пурпуэна (к счастью, темно-синего – иначе на лионских улицах Адриан представлял бы собой слишком драматическое зрелище…), и снять с него разрезанную на боку рубашку. Вот она-то как раз была белой, и смотреть на нее было жутко – кровь сплошным пятном расползлась от подмышки до самого подола, хотя по сути рана выглядела не особо страшной – порез длиной в ладонь шел вдоль ребер, и был очевидно не смертельным. Даре мысленно благословил предусмотрительность природы и Творца, снабдивших человека крепкой грудной клеткой и заботливо убравших самые важные органы вроде легких и сердца под защиту этой костяной брони. К Этьену постепенно возвращалось самообладание, покинувшее его в момент обморока Адриана. Все в порядке, ничего фатального, кажется, не произошло… Дуэль, конечно, преступление, но куда менее серьезное, чем помощь тем, кто обвинялся в государственной измене. Скорее всего, Адриан не поплатится за дуэль с Шатийоном ничем, кроме уже полученной раны. Не он первый, не он последний… Город пухнет от дворян, мечтающих поубивать друг друга, словно тесто от дрожжей, на всех стражи не напасешься. Сейчас нужно просто промыть рану де Верни и перевязать ему бок какой-то чистой тканью. К счастью, накануне выпускного он как раз забрал от прачки чистые рубашки, так что не придется резать последнюю чистую сорочку на бинты… Даре наполнил водой таз для умывания, поставил его на табурет рядом с кроватью, смочил носовой платок и начал аккуратно промывать раненый бок де Верни. - Я вам матрас запачкал, - сказал Адриан. Даре сжал челюсть, втянул воздух через стиснутые зубы – парень ранен, Господи, сейчас не время для упреков… – но все же не удержался: - Это единственное, что вас беспокоит?.. Вы никчемный фехтовальщик – и при этом дрались на дуэли с Шатийоном, который, по вашим же словам, фехтует очень хорошо. То, что вы вообще сидите здесь и пачкаете кровью мой матрас – это чудо Божьего милосердия. По логике вещей, вы сейчас должны быть мертвы. Слово «мертвы» отдалось внутри леденящим ужасом. Даре легко представил себе остывающее тело де Верни, которое сейчас вполне могло валяться где-нибудь на пустыре – тогда как _его самого_, со всеми его провокациями и любовью к театральности и авантюрам, с его сияющей радостью улыбкой, нежностью, добротой, упрямством, словом всем, что Этьен любил больше, чем себя, чем книги и свою работу, едва ли не больше, чем Самого Бога – всего этого бы больше не было… - Шатийон сейчас чувствует себя не лучше, - возразил де Верни, стуча зубами. - Может быть, я и никудышный фехтовальщик, как вы говорите, но я всё-таки проткнул ему плечо! - Заткнитесь, Адриан, - поморщился Этьен. Он ножом распорол старую, мягкую сорочку на десяток длинных, лохматившихся по краям неровных лоскутов, и перевязал ребра де Верни – сначала вкруг груди, потом крест-накрест через плечи, чтобы плотная повязка не сползала. - Ловко у вас получается… Прямо как будто бы вы только перевязками в жизни и занимались, - сказал Адриан. Голос у него звучал виновато. Видимо, теперь, когда дурнота и боль немного отступили, ему стало жаль, что он перепугал Этьена своим драматичным появлением. - Выпейте воды, - вздохнув, сказал Даре. – Вы потеряли много крови. - Я бы сейчас лучше выпил вина, - облизнув бледные, сухие губы, сказал Адриан. - Выпьете, обязательно. И даже не вина, а ипокраса, - подтвердил Этьен. – Но сначала я схожу вниз и принесу поесть. А то вы впридачу к кровавым пятнам на моем матрасе еще и на пол мне наблюете… Убедившись, что Адриана вполне можно оставить без присмотра – кровотечение остановилось, да и в обморок де Верни навряд ли грохнется вторично, - Этьен поменял рубашку, чтобы никто не начал задумываться о происхождении кровавых пятен на его манжетах, и сбежал вниз по лестнице, думая про себя, как ему повезло, что занятия в Тринитэ закончились. Иначе пришлось бы выдержать настоящий поединок со своей совестью – с одной стороны, рана де Верни явно не требовала, чтобы он остался у его постели в качестве сиделки, а с другой – идти в колледж и бросить Адриана в таком состоянии для него было бы невыносимо. Час был ранним, так что в кондитерской успели испечь только бриоши и сладкие рогалики. Даре захватил и того, и другого – потерявшему пол-сетье крови человеку нужно есть, – и, положив свежие булки перед Адрианом, стал готовить ипокрас из подогретого вина, ячменного сахара и меда. - Я послал мальчишку из кондитерской сказать Сюрсье, что вы ужинали у родственников и так сильно отравились, что не смогли даже вернуться к себе на Беллькур, - сказал он де Верни. - А почему у родственников?.. – оторвавшись от жадного созерцания его манипуляций с медом и вином, поинтересовался Адриан. Этьен повел плечом: - Потому что Сюрсье добрый человек и может захотеть вас навестить… Сейчас вы позавтракаете, а после этого поспите. К вечеру сделаем перевязку. Несмотря на то, что де Верни набросился на завтрак, как очень голодный человек, на самом деле он сумел впихнуть в себя только один рогалик, а когда он отставил стакан с ипокрасом, на дне оставалось еще на один глоток. - Я больше не могу, - пробормотал он извиняющимся тоном, словно опасался, что Этьен будет разочарован его недостатком аппетита. - Ничего страшного – значит, поешьте после, - ровным голосом сказал Даре. – Ложитесь спать. Не думаю, что вы хорошо выспались перед дуэлью… Он помог де Верни опуститься на матрас и устроиться так, чтобы раненый бок причинял ему как можно меньше беспокойства. Накрыл Адриана покрывалом – хотя сейчас и июль, но утром все-таки не жарко, да и потерявшим много крови людям всегда холодно. - Не уходите… - пробормотал Адриан. Даре присел на край матраса. Он прекрасно понимал, что де Верни сейчас должно быть больно – а кому не будет больно, если из собственной дурости позволить распахать себе весь бок!.. Заснуть, когда тело кричит о катастрофе и навзрыд жалуется на причиненный ему вред, не так-то просто, и, как бы он ни был раздражен, Даре переполняло сострадание. В итоге он поступил так же, как когда-то, в почти полностью забытом детстве, поступала его мать, когда Этьен болел – сидел с ним на кровати, гладя юношу по голове, не несколько минут, как обычно, когда речь шла о привычной ласке, а бездумно-долго. Колокол собора отзвонил четверть часа, потом еще четверть часа – а Этьен все так же сидел рядом с де Верни, поглаживая юношу по волосам. Это, определенно, помогло – из лица де Верни ушло болезненное напряжение, взгляд сделался расфокусированным, сонным, не похожим на глаза того, кто может думать только о вгрызающейся в его тело боли. В глубине души Даре даже подозревал, что Адриан уже заснул бы, если бы не держал глаза открытыми нарочно – потому что ему хотелось продлить этот момент. Хотелось, чтобы Этьен сидел с ним рядом, смотрел на него, и гладил его по макушке, и молчал. Даре вздохнул, провел подушечкой большого пальца по виску и скуле юноши. - Никогда больше не смей так делать, слышишь?.. - сказал он негромко. - Слышу, сударь, - пробормотал Адриан. Через пару минут он крепко спал. Этьен осторожно поднялся, стараясь не потревожить де Верни, и пересел на стул. Задумчиво надкусил бриош. День только начался, но уже смело мог претендовать на самый беспокойный в его жизни. Хотя сейчас Даре чувствовал скорее умиротворение – от того, что все обошлось, от того, что де Верни был здесь – в его постели, в его комнате, и можно было быть вполне уверенным, что в ближайшее время он не ввяжется в какую-то очередную глупость. Всегда бы так… Этьен устало усмехнулся – а потом поймал себя на том, что он даже не шутит. Он, действительно, хотел бы, чтобы так было всегда. Чтобы Адриан всегда находился рядом – и тогда, когда Этьен ложится спать, и утром, когда он садится завтракать и бреется. Чтобы он никогда и никуда не уходил, а оставался с ним – в его комнате и в его постели. И тот факт, что это было совершенно невозможно, не мог сделать эту базовую и фундаментальную потребность менее реальной. Недостаток Адриана в его жизни был таким же ощутимым, как вечное чувство голода в тот год, когда он был экстерном колледжа Клермон, и, вынужденный соблюдать строгую экономию, ел куда меньше, чем требовало его начавшее стремительно расти и вытягиваться тело. Этьен слишком дорожил собственным чувством к де Верни, чтобы его стесняться, и поэтому в последний раз, когда он виделся с Барбье – уже услышав рассказ Адриана об их драматичном столкновении на набережной – Этьен не стал изображать неведение. «Я приношу вам свои извинения за грубость господина де Верни. Он временами слишком импульсивен, - сказал он. – Но, если я не ошибаюсь, первым рамки вежливости перешли именно вы». В темных глазах Барбье мелькнуло замешательство. Он, вероятно, был готов к тому, что Даре станет лицемерно возмущаться, в стиле – «да как вы могли подумать!..», или же предпочтет не поднимать этот вопрос. На что он явно не рассчитывал, так это на подход – «вы полезли не в свое дело, Пьер; это было невежливо». - Когда я просил представить меня вашему другу, который любезно позволил мне арендовать его баржу, я не рассчитывал, что за мной будут следить, - глядя в глаза Барбье, заметил он. – Мне кажется, я не давал вам повода подозревать меня в каких-то дурных умыслах против ваших товарищей. Слежка и хитрости уместны на войне, по отношению к врагу. По отношению к союзникам и просто посторонним лицам такие поступки вряд ли можно оправдывать необходимостью. Барбье нахмурился. Будучи честным человеком, он не мог не признавать, что Даре прав – оказать кому-то дружескую услугу, а потом использовать ее для слежки, в самом деле некрасиво, особенно в отношении того, кто всегда поступал с тобой как друг и вправе был рассчитывать на ответную лояльность. - Извините, - нехотя сказал Барбье. – Вы правы, мне не стоило этого делать… Я просто подумал, что баржа нужна вам для какой-нибудь конспиративной встречи, и хотел узнать, кому еще вы помогаете – помимо нас. Этьен поморщился. - «Конспиративной встречи»? Ради Бога, Пьер! Я не занимаюсь политикой… - Это вы так считаете, - парировал Барбье. – В глазах властей все ваши действия – от написания памфлетов до спасения кого-нибудь вроде вдовы Симон – это политика. И это – тот редкий случай, когда я с ними согласен. Словом, то, что человек вроде вас считает, что «не занимается политикой», совсем не означает, что его поступки не имеют политического веса. И поэтому я хотел знать, кому еще вы можете «из чисто христианских побуждений» помогать в каких-то политических делах – ведь это могло рано или поздно отразиться и на нас... Мысль, что вы можете нанимать баржу для того, чтобы встретиться там с любовницей, я отмел сразу же – вы не бываете нигде, кроме своей квартиры и колледжа, и женщин к себе тоже не водите. Я считал вас монахом. Когда я узнал, что баржа вам понадобилась для того, чтобы увидеться там с господином де Верни, который и без этого бывает здесь, у вас, чуть ли не каждый день – я себе мозги вывихнул, пытаясь отыскать какое-нибудь объяснение, кроме самого очевидного. Готов поверить, что в иезуитских колледжах содомия встречается чаще насморка – но вы, Даре!.. Боже, мне даже представлять не хочется… - судя по выражению лица Барбье, он подразумевал – «не хочется, но я все равно представляю». И каким-то образом в этом, в его сознании, был виноват Даре. Этьен откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. - Барбье, вы когда-нибудь были с женщиной?.. – отбросив деликатность, спросил он. Судя по лицу Барбье, вопрос застал его врасплох. Барбье был резким, откровенным человеком – и, вне всякого сомнения, за свою жизнь ему случалось разговаривать с гораздо более грубыми собеседниками, чем Даре. Но беззастенчивая прямота Этьена явно оказала на него более сильное воздействие, чем богохульства или ругань какого-нибудь солдата. - Да, конечно, - осторожно сказал он, как человек, который видит западню, но не способен ее избежать. Барбье был не женат, но трудно было ожидать, что с его биографией он мог прожить всю свою жизнь монахом. И, конечно, в такой ситуации любой ответ был для него в каком-то смысле оскорбителен. Говоря «да», он унижал себя, как строгий моралист, «нет» задевало бы его мужское самолюбие. - Я никогда не пытался это представить, беседуя с вами, - сообщил Даре. Оставив записку Адриану – чтобы тот не вздумал волноваться, куда он исчез – Даре заглянул к фармацевту за бинтами, корпией и заживляющими мазями, а заодно купил еды, способной, по его расчетам, вернуть раненому силы. Предосторожность с запиской оказалась лишней – когда он вернулся, Адриан все еще спал. К тому моменту, когда он должен был выспаться, Даре поставил на каминную решетку ковшик, снял крышку с кувшина и перелил в ковшик суп, купленный в трактире на углу (не забыть потом занести трактирщице кувшин). Проснувшись, де Верни приподнял голову с подушки и удивленно повел носом: - Вкусно пахнет. Это что?.. - Мясной бульон. - Вы приготовили мясной бульон?! - Не говорите глупостей, - вздохнул Даре. – Два часа жечь дрова в июле – что за идиотство… Нет, я его просто разогрел. Подложите под спину подушку и садитесь. - Может, я лучше к столу?.. А то еще пролью этот бульон вам на кровать. - Хуже, чем сейчас, уже не будет, - хмыкнул Этьен. Следы крови на простынях потемнели, но по-прежнему были отчетливо видны. Адриан понял, что заботиться о состоянии его постели в самом деле уже поздновато, и, позволив подпереть себя подушками, выпил бульон. Остаток дня прошел довольно мирно – Адриан читал, лежа в его кровати, дремал, в подробностях рассказывал ему историю о своей стычке с Шатийоном в «Шантеклере» и последующей дуэли, и опять читал. Выглядел он сносно – уже не казался таким бледным, как с утра, и явно не намеревался отдавать концы. Собственно, самым драматичным эпизодом дня, который начался так жутко и кроваво, был момент, когда Адриан принялся капризничать, упрямо заявляя, что оденется и отправится в нужник на лестничной площадке, потому что поступить, как нормальный человек в его положении, и воспользоваться ночным горшком, ему не позволяла гордость. Этьен закатил глаза, и вместо аргументов о потере крови и о слабости, которые бы только побудили де Верни к новой вспышке бравады, прибег к наиболее простому – и жестокому – приему: перевел беседу на себя. «Да-да, конечно, не стесняйтесь, де Верни. Мне будет куда легче объяснить соседям, что у меня дома делает раненый мужчина, чем вынести ночной горшок»… После такого Адриан заткнулся, хотя вид у него был таким несчастным, что Этьену даже стало его жаль. После ужина Даре взялся за перевязку. Обрывки рубашки намертво присохли к ране, и лицо у де Верни закаменело, как у человека, который ожидает мучительной и неизбежной боли. Даре стиснул зубы, велел Адриану устроиться на боку, раненым боком кверху, и поднять правую руку, чтобы предплечье не закрывало доступ к ребрам. Размачивал испачканную кровью повязку до тех пор, пока она не отделилась от раны почти безболезненно, вызвав у них обоих судорожный облегченный вздох. Однако, если Адриан после этого расслабился и обмяк на его матрасе, явно полагая, что самое худшее осталось позади, то Этьену сильно подпортил настроение вид его раны – кожа вокруг длинного пореза покраснела и припухла, и была гораздо горячее, чем соседние, не поврежденные участки, а Даре, к своему сожалению, не был врачом, и понятия не имел – то ли это естественно для любой свежей раны, то ли подобная краснота и жар свидетельствуют об опасном воспалении. Смотреть на розовую плоть в глубине раны тоже было неприятно – из-за этого разрез казался глубже и опаснее, чем утром. Этьен мысленно пообещал себе, что, если завтра де Верни не станет лучше, он плюнет на конспирацию и позовет к нему Клода Латрю. В конце концов, аптекарь – не тот человек, чтобы доносить властям о дуэли, а желание оставить раненого друга у себя и позаботиться о нем в глазах Латрю будет вполне естественным. - Садитесь, де Верни, - сказал он вслух. – Рану я вам промыл – теперь надо наложить чистую повязку. Тюфяк для сна он разложил в той же комнате, у камина. Задремал он быстро, но спал чутко и вполуха, даже во сне не забывая о необходимости следить за раненым – и, вероятно, именно поэтому тут же открыл глаза, когда Адриан завозился на кровати. - Все нормально, де Верни? Вам больно?.. – быстро вставая на ноги, спросил Даре. - Нет… мне х-холодно, - подтянув колени к животу, пробормотал де Верни. Судя по голосу, Адриан едва сдерживался, чтобы не стучать зубами – его, несомненно, здорово знобило. Даре повернулся было к двери, чтобы принести из другой комнаты зимнее одеяло, которое он унес туда в начале лета, но потом мысленно махнул рукой и, подойдя к кровати, осторожно опустился на бок рядом с де Верни. Обхватил его за плечо, прижав спиной к груди, натянул покрывало сразу на них обоих и, когда тот удивленно замер, поцеловал де Верни в макушку. - Спите, Адриан… На третий день своего пребывания в доме на улице Сен-Жан Адриан проснулся в прекрасном настроении. Во-первых, рана уже почти не болела – если не двигать правой рукой, из-за чего натягивалась кожа на боку, о ней вполне можно было забыть. Во-вторых, хотя озноб, который сотрясал его в первую ночь после удара шпагой, не возобновился, накануне Даре точно так же лег с ним рядом. Адриан чувствовал спиной теплую чужую грудь, рука Даре лежала у него на талии, и, несмотря на то, что они едва помещались на узкой кровати, эта теснота казалась удивительно уютной. С Даре он, пожалуй, чувствовал бы себя прекрасно, даже если бы вместо кровати пришлось спать на сдвинутых стульях. И сейчас Этьен тоже был рядом – он проснулся раньше Адриана и надевал башмаки, сидя с ним рядом на краю матраса. Совершенно заурядный и бытовой жест – кто же с утра не надевает башмаков? – но почему-то Адриан почувствовал, что сердце у него как будто расширяется от счастья. - Знаете, Даре, эта рана – лучшее, что вообще случалось в моей жизни, - сказал он. И тут же смутно ощутил, что допустил ошибку и сказал нечто такое, чего говорить не следовало – потому что Даре замер, нелепо держась за пряжку на левом башмаке, и плечи у него заметно напряглись. - Лучшее, значит… - сказал он. Адриан понял, о чем сейчас думает Этьен – о беспросветном ужасе, который он почувствовал, когда Адриан начал сползать по стене, о пропитанных кровью пурпуэне и рубашке, о своих словах «вы сейчас должны были быть мертвы…». - Ну я не в этом смысле, - сказал он. – Не про саму рану, а про последние два дня. Вы же ведь понимаете. Этьен поставил обутую ногу на пол и повернулся к нему – всем корпусом. - Я понимаю, – сказал он, слегка прищурившись. - Я все прекрасно понимаю. Он положил руку на его бедро – как можно дальше от повязки на боку – и потянул. - Перевернитесь на живот. Адриан захлопал глазами. - Даре, я… - На живот, де Верни. Не дожидаясь, пока Адриан смирится с тем, что положение несчастного больного, судя по всему, не избавит его от порки, Даре перекатил его сам – обеими руками, медленно и осторожно, чтобы лишний раз не потревожить рану. - Так вам меня жаль или все-таки нет?.. – не удержался Адриан, когда его ткнули носом в подушку. - А вам себя – хотя бы иногда – бывает жаль? Или вы всегда сперва что-то говорите или делаете – а потом, когда уже поздно, начинаете жалеть?.. Даре ударил резко, со всего размаха – как человек, который толком не спит вторую ночь. А потом снова. И еще. - А-ооу! Даре, легче, я же ранен!.. – взмолился Адриан. - Да, и кто в этом виноват?.. И перестаньте ерзать. Повязка сползет. - Я не… нарочно… - Это вы про ерзанья или же про свою дурацкую дуэль? В обоих случаях – мне абсолютно все равно, - отрезал Даре, снова опустив руку с такой силой, словно он собрался вколотить его в матрас. - Ну простите меня… я знаю, как вы испугались, сударь, - быстро сказал Адриан, воспользовавшись паузой между ударами. - Нет. Не знаете, - сказал Даре – но колотить его, однако, прекратил. Адриан осторожно, медленно перевернулся на спину. - Вчера вы сказали мне «ты», - напомнил он. – Немного глупо «выкать» человеку, которого вот так лупишь… Даре смотрел на него. Долго, несколько секунд подряд. Потом вздохнул, убрал прилипшую ко лбу Адриана прядь волос. - Как хорошо, что ты живой, - сказал он, наконец. Эпилог. Лион, март 1645-го года. Вернувшись из Верни, Адриан, разумеется, отправился на улицу Сен-Жан, даже не заглянув к себе домой, так что его одежда была покрыта дорожной пылью, и вдобавок ко всему от Адриана ощутимо пахло конским потом. Но когда де Верни, устало сбросив шляпу и короткий плащ на стул, улегся на его кровать, положив голову Этьену на колени, Даре промолчал, ни слова ни сказав о состоянии его костюма. Поездка в Верни была внезапной и поспешной – отец Фурнье известил Адриана о смерти госпожи де Верни, и тот поспешил домой на похороны. Люди обычно жалели самого Этьена, когда узнавали, что он рос без матери, но сам Даре считал, что терять мать в тридцать четыре года – куда тяжелее, чем в четыре. Сам он в момент смерти матери был слишком мал, чтобы полностью осознать свою потерю, и естественная яркость детских впечатлений очень быстро вытеснила образ матери из его мыслей. А вот Адриан потерял человека, который был рядом с ним всю жизнь, чьи письма он читал Этьену вслух и с которым де Верни был ближе всех на свете – не считая разве что Даре. Так что сейчас сердце Этьена разрывалось от сочувствия к чужой утрате, и он был готов приложить все усилия, чтобы помочь Адриану справиться с этим ударом – как и после смерти Габриэля де Верни, когда он тоже делал все возможное, чтобы облегчить Адриану его скорбь – слушал его воспоминания о покойном, молча сидел рядом, когда слезы настигали Адриана посреди какой-нибудь истории и не давали ему продолжать, вытаскивал Верни на улицу и водил по окрестностям Лиона или по местным трактирам, отвлекая от его апатии и горя. И сейчас он был готов пройти весь этот путь еще раз – вместе, не бросая де Верни наедине с обрушившимся на него ударом. Но, как ни странно, сейчас Адриан не выглядел таким разбитым и несчастным, как тогда. Скорее, взгляд у него был задумчивым. - Отец Фурнье сказал – когда мать исповедовалась ему перед смертью, то она очень просила сказать мне, чтобы я не расстраивался и не плакал. «Передайте Адриану, что я очень рада, что я снова смогу быть с его отцом. И что мы оба его любим и шлем ему наше общее благословение». Она так говорила, как будто бы они уже вместе и она просто передает его слова – как она это делала в каждом письме… И у меня сейчас такое чувство, как будто она по-прежнему рядом со мной – гораздо больше, чем тогда, когда я был в Лионе, а она – в Верни. Это так странно, что я вряд ли стал бы говорить об этом с кем-нибудь, кроме тебя. Я всю жизнь ходил в церковь, слушал про бессмертие души и Царствие небесное и верил в то, что так оно и есть. Но верить в то, что тебе говорят, и что-то чувствовать – это ведь не одно и то же… - сказал он. Этьен кивнул. Голова Адриана тяжело лежала на его коленях, и Даре поглаживал его висок и скулу кончиками пальцев. Не столько ласка, сколько обозначение своего присутствия – я здесь, я тебя слушаю, мне нравится тебя держать... - Они с отцом всегда были очень близки – гораздо ближе, чем обычные супруги, - сказал Адриан. – Со стороны, конечно, могло показаться, что они живут отдельно друг от друга, каждый в своем мире – но это было не так. Все, что отец говорил за ужином, вся эта его игра в старого солдата – это был спектакль для неё. Чтобы она смотрела, слушала и видела его таким, каким он бы хотел себя представить. А ее заботы – погреб, кладовая, необходимость подрубать новые простыни – существовали для него. Когда отца не стало, все хозяйство потеряло смысл. Думаю, она сейчас счастливее, чем когда-либо за последний год. - Я понимаю, - негромко сказал Даре. Адриан едва заметно улыбнулся. - Ну еще бы – ты ведь жил в Верни целых два года!.. Знаешь, это очень здорово – что я сейчас могу поговорить об этом с кем-то, кто на самом деле хорошо их знал. Адриан всегда переключался с «ты» на «вы» стремительно – не только в тех случаях, когда намеревался поиграть в свою любимую игру с приказами, но и в самых обычных, повседневных ситуациях. Филолог в голове Этьена требовал найти какую-то закономерность – чтобы «ты», к примеру, отвечало дружеской интимности или роли любовника, а «вы» было зарезервировано для бесед о книгах, философии или политике, – но де Верни подобные нюансы явно не смущали. - Я выплатил долги по закладным, - произнес Адриан. – Все бумаги в порядке. Верни мой. - У-гу, - откликнулся Этьен, не очень понимавший, что переключило мысли Адриана на практические вещи – закладные, завещание, вступление в наследные права... - И вот я думаю – Лион, конечно же, прекрасный город, но все же я от него немного подустал. Поехали домой. Этьен непонимающе нахмурился. - Куда «домой»?.. - Домой, Даре! Просто домой. - То есть – в ваш Верни? - Не «мой», а «наш», - возразил Адриан. – Бросайте свой колледж, Даре! Уверен, вы тоже устали – от ваших иезуитов, от этих соседей, о которых нужно постоянно думать – как бы кто-нибудь чего-то не услышал через стену, тьфу… - Адриан скорчил брезгливую гримасу. – Верни – совсем другое дело. Бернар спит над конюшней, и к тому же он почти оглох. Мари-Жозеф, которую мать взяла после Марты – в комнатке за кухней, от ее каморки до комнат второго этажа – полдома. Если вы когда-нибудь мечтали чувствовать себя свободным – то есть совершенно, полностью свободным – то места лучше Верни вам точно не найти. Будем читать Тацита у камина, пить вино со своих виноградников и ездить по холмам – как раньше, помните?.. Мне надоело делить вас с мальчишками из Тринитэ. Надоело ждать, пока вы закончите проверять ваши тетради. Надоело стоять на коленях на вашем жестком полу… - Можно подумать, в Верни пол менее жесткий, - пробормотал Даре, в очередной раз поражаясь радикальности, с которой мыслил де Верни, и той свободе и естественности, с какой он озвучивал свои идеи. – Ну, а ваша служба?.. Адриан дернул плечом. - А что «служба»? Сюрсье семьдесят. Он сам вот-вот оставит свое место. Карьеру я не сделал и уже не сделаю, но теперь это уже не важно. Раньше я мог огорчаться, что не оправдал надежд отца, но, полагаю, в Царствии Небесном людей подобные мелочи не беспокоят. А содержать управляющего было бы дороже, чем вернуться в Верни самому. Уверен, с вашей помощью я как-нибудь сумею разобраться с управлением усадьбой. Будете читать Шарля Этьена и рассказывать мне, что следует делать. Вы прекрасно знаете, мне нравится роль вашего ученика. - Я, Адриан, учу только вещам, в которых разбираюсь сам. А виноделие и сельское хозяйство к таким вещам не относятся, - с лёгкой иронией сказал Даре. - Не сомневаюсь, что вы разберётесь с этим быстрее меня. Я знаю, что вы любите браться за сложные и новые дела – взять хоть эту вашу причуду выучить итальянский ради вашего Данте... Этьен закатил глаза. - Какая связь… – устало начал он, но Адриан не собирался отступаться. - Я хочу сказать, что, если вы справляетесь с итальянским, то и с виноделием как-нибудь разберётесь. Если вы не можете без вашего преподавания, займитесь детьми местных арендаторов. Можете хоть в Сорбонну их готовить – я, как сеньор Верни, даю добро... Охваченный энтузиазмом, де Верни порывисто поднялся. Оглядел комнату с видом полководца, объезжающего поле предстоящего сражения. - Перевезти такие груды книг в Верни, конечно же, будет не просто, но мы что-нибудь придумаем, - сообщил он. Взял с полки над камином пару запылившихся томов, положил их на край стола, приладил сверху стопку книг, взятую с подоконника. Даре поднялся на ноги. - Перестань трогать мои книги и устраивать бардак! Я еще даже не сказал, что вообще куда-нибудь поеду, - возмутился он. Адриан обернулся, посмотрел на него – и рассмеялся детским и счастливым смехом. А потом взял с табурета еще одну стопку книг и положил ее на стол рядышком с первой. - Тут, наверное, нужна будет бечевка. Мотка три, - сказал он как бы сам с собой. Даре схватил его за локоть. - Ты меня, вообще, слышишь, де Верни? Это, в конце концов, невыносимо!.. – возмутился он полушутя, полувсерьез. - Да, сударь, - согласился Адриан. - Ты постоянно ставишь меня перед фактом, что ты уже все решил за нас обоих. - Да, сударь. - Ладно… Черт с тобой, - вздохнул Даре, разглядывая сложенные Адрианом книги, и сам себе отстраненно удивляясь. Неужели он и в самом деле согласился бросить Тринитэ, чтобы заняться управлением усадьбой и делами, о которых человек вроде него не имел ни малейшего понятия?.. И тем не менее, он не испытывал тревоги, сожалений или побуждений взять свои слова назад. Прислушиваясь к самому себе, Этьен, напротив, обнаружил, что для такой странной авантюры чувствует себя до странности спокойно. Всю Европу сотрясала бесконечная война, высасывающая все соки из податного сословия, вся власть при шестилетнем короле принадлежала его матери и её ставленнику Мазарини, так что старым людям могло показаться, что вернулись времена Кончини и Эленоры Галигай. Мир был по-прежнему далек от совершенства - но сейчас, в пределах этой комнаты, несовершенство мира ничего не значило: здесь царил Адриан. Продолжение истории героев - здесь https://ficbook.net/readfic/019f17ed-fb9f-740b-bdc0-19b3490da61c