Знать безжалостно и навсегда

      В семье Людовика это воспринимают как достойную похвалы хитрость — может быть, единственную, что ему удаётся. Ну конечно, куда им — понять, что это вовсе не игра. По крайней мере, они потакают его чудачеству, ожидая, что скоро оно забудется, и Людовик доволен хотя бы этим, по-куриному склёвывает эти жалкие крохи одобрения и принятия. В самом деле, говорят ему, он не первая лисичка, которая притворяется лисёнком.       Только вот это вовсе не притворство.       Людовик верит в то, что он чувствует, потому что это всё, что у него есть; всё, во что он может с размаху впиться своими маленькими, молочными ещё зубками в самую голодную в своей жизни ночь. Даже когда он остаётся без ужина, его насыщает осознание своей правоты — и честности со всем миром, включая себя самого.       Он знает, каково это, и поэтому сразу видит Тутту такой, какая она есть, даже если замечает на её хорошеньких и устойчивых ножках маленькие шпоры, как в учебнике, по которому они занимаются в лисьей школе. Цыплят её возраста ещё никто не просит задумываться о том, кем они станут, когда вырастут, но Тутта, как и он сам, уже знает наверняка — так почему это он должен ей не верить?       Она без тени сомнения говорит:       — Я девочка!       И Людовик чувствует, что ему даже не обязательно отвечать: «А я нет». Она тоже уже всё в нём увидела, она тоже смотрит зорче остальных, зорче многих взрослых — может, именно поэтому и верит ему, несмотря на то, что он лис. Знает: они слишком похожие, чтобы говорить друг другу неправду.       И всё же — это его первая возможность представиться кому-то по-настоящему, так, чтобы его знали исключительно как лиса Людовика Ларссона. Когда он здоровается по очереди со всеми курицами в курятнике, у него даже шерсть встаёт на загривке от волнения, но их, как сказал бы отец, наивность играет ему на руку — ни одна не задаёт вопросов, им вовсе не интересно с ним спорить, только бы посмотреть, как он в самом деле, почти не морщась, ест пшено.       Людовику кажется, он смог бы здесь жить — здесь хотя бы никто не ждал бы от него обмана; не то что дома. Ведь когда Лабан поднимает его за шкирку и, встряхивая, говорит:       — Мальчику — мальчишечья трёпка, — он ведь ждёт, что Людовик сдастся, запросит пощады, притворится, что ничего не было. Они все ждут, наблюдая искоса, и даже мама, сколько бы она ни обещала, что верит ему, что знает: он не изменится. В конце концов, лисы должны быть переменчивы, это заложено в них природой — и когда Людовик, сжав клыки, молчит и терпит, он может сказать, даже не глядя на родителей, что каждый из них разочарован по-своему.       Мать предпочла бы пожалеть его, обнять и прижать к груди, мягко упрекнуть — только вот ему не нужна жалость. Отец выбирает отвернуться и не смотреть — и Людовик клянётся себе, что однажды у херра Ларссона не достанет духу отвести взгляд, и тогда-то он непременно заметит, какой у него вырос смышлёный, гордый и честный сын. Всего лишь ещё одно обещание из числа тех, которые рассыпаются во все стороны и которым никто, кроме самого Людовика, не верит.       Но Тутта — другая.       Им даже не надо долго говорить, чтобы враз понять друг друга. Уж ей-то известно, каково это — знать про себя что-то, просто знать и всё, безжалостно и навсегда. Людовик находит в ней себя; и пускай даже он в жизни не испытывал желания щеголять во всех этих рюшечках, Тутте они, безусловно, к лицу, словно она в них же вылупилась из яйца. Уж она-то не притворяется, когда говорит, что ей нравится танцевать — и именно она, не зная об этом, поддерживает в своём новом друге решимость никогда не отрекаться от своего слова, чего бы это ни стоило.       А ещё — защищать её любой ценой.       В конце концов, оберегая её с её девчачьими штучками, Людовик словно берёт под защиту и самого себя — со своими стихами и упрямой невозможностью снова сменить штанишки на юбку.