ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Солнце, яркое и безжалостное, как дракон, изливающий пламя, окрашивало небеса над Азултаром в багряные тона. Жара, пропитавшая воздух, словно туман, липла к ним, делая каждый шаг тягостным. Провинция Лукшадир, где их миссия длилась как нескончаемый сон, осталась далеко позади. После того, как они сопроводили чужеземного омегу в императорский дворец, направились в таверну «Айзенши» — их пристанище на время службы.       Три ковергарда спешились у входа, уставшие после долгого пути верхом. Лошади, их верные спутники, были переданы соги, двери таверны распахнулись, пропуская внутрь троицу воинов. Тяжелые дубовые створки с грохотом ударились о стену, оглушительно подтверждая их приход. Хозяин заведения, мужчина с чёрными, как смоль, волосами, собранными в аккуратный хвост, высунулся из-за стойки, приветствуя своих постояльцев коротким кивком и улыбкой, обнажившей ряд белых зубов. На его лице красовался небольшой, но заметный шрам, пересекающий правую щеку, — память о каком-то давнем событии. Запах жареного мяса, пряных специй и свежей выпечки, словно заклинание, успокаивал нервы. Он проникал глубоко в лёгкие, как бальзам на душу, заставляя забыть о пыльных дорогах.              Здесь как всегда кипела жизнь. За низкими столиками, расставленными вдоль стен, сгрудились шумные компании: воины в ламеллярных доспехах, крестьяне в грубой одежде, зазывающие друг друга на очередной бокал вина. В воздухе витал гул голосов, смех, звон глиняных кружек и музыка, доносящаяся со сцены, где музыкант, высокий альфа, извлекая звуки из сямисэна, исполнял бодрую народную мелодию.       Возле стойки, заставленной бочонками с вином и кувшинами с водой, суетились несколько молодых соги, разливая напитки и принимая заказы. На стенах из тёмного дерева висели охотничьи трофеи и вышитые гобелены.       Несмотря на шум и суету, в таверне царила атмосфера умиротворения и покоя. Казалось, даже самый уставший путник, переступив порог этого места, мог забыть о своих тревогах.       Чон Чонгук, сбросив с плеч тяжёлый кетон, опустился на лавку у окна. Он закрыл глаза, вспоминая лукшадирские степи, где они недавно сопровождали незнакомца, скрывая его личность под маской путешественника.       Он видел его нежную, словно лепесток розы, кожу рук, когда омега покидал дангу в коротких остановках. Выходил размять затёкшее тело от длительного путешествия и чувствовал его тонкий, немного сладковатый аромат, словно дым от фимиама. Он знал, что тот несёт на себе бремя тайны и что их пути больше не пересекутся.       — Задание выполнено, — прошептал Мин Юнги, присаживаясь рядом. Его голос был спокоен, но в нём звучали отголоски тяжёлой дороги. — Я думаю отведать жареного мяса, выпить вина и отправиться спать. И прошу вас не будить меня, даже если рухнет весь мир, — он устало стянул кожаные перчатки и, отстегнув меч, положил его рядом с собой на лавку. Поднял руку вверх, подзывая соги, чтобы сделать заказ.       Хван Хёнджин кивнул. В его глазах, глубоких и тёмных, как ночь, скрывалась спокойная печаль. Неделя в Лукшадире прошла словно вечность, каждый день был наполнен неопределённостью и тревогой.       — Я надеюсь, завтра, открыв глаза, не встречу капитана Чон Хосока, — он знал умение того проникать сквозь любые закрытые двери в самый неподходящий момент.       Чон Чонгук снова закрыл глаза, вдыхая аромат таверны.       В этот момент к нему подошёл соги, держа в руке запечатанный конверт:       — Вот, оставили для вас уже три дня как.       Чон Чонгук открыл глаза, нахмурившись, взял тот, разглядывая его с недоверием. Его пальцы, привыкшие к холодному металлу меча, сжимали тонкий пергамент, как будто боясь раздавить его. Обратный адрес на конверте, выведенный каллиграфическим почерком, был лаконичный: «Дом Цветов».       Сердце Чонгука забилось в груди, словно птица, запертая в клетке. В нём бушевала целая гамма эмоций: страх, волнение, надежда.       Он не знал, что там написано, но он чувствовал, что это письмо изменит его жизнь. Медленно разорвал конверт, с трепетом в глазах прочитывая слова, выведенные чёрными чернилами.       «Мы ожидаем вас на церемонию чаепития в Доме Цветов двадцатого июня в двадцать тридцать. Сумма миаки-зин составит две тысячи хикари».       Чонгук встрепенулся и вскочил с места, его дыхание участилось, а руки задрожали. Он был словно загнанный в угол зверь, готовый броситься в атаку.       — Какое сегодня число? — прошептал он, голос его дрожал.       Хёнджин, наблюдавший за ним, спокойно поднялся и подошёл к календарю, висящему на стене. Он взглянул на него, нахмурился, а потом, будто вспомнив, произнёс:       — Сегодня вроде бы двадцатое.       Глаза Чонгука расширились от ужаса. Он почувствовал, как его горло пересохло, а сердце бешено заколотилось.       — Двадцатое?! — прошептал он, и его взгляд был полон паники.       — А что не так? — недоуменно спросил Хёнджин, не понимая волнения друга.       — А время? Который сейчас час? — выдохнул Чонгук, его голос был хриплым от волнения. Он чувствовал, как его кожа покрывается холодным потом, а в голове кружится вихрь из страха и предвкушения.       Юнги, сидевший за столом, поднял голову, встревоженный поведением Чонгука.       — Что случилось? — спросил Юнги, сморщив лоб.       Чонгук, не обращая внимания на своих друзей, бросился к часам над камином, его движения были резки и неуклюжи.       — Я опаздываю… — прошептал он, его голос звучал отчаянно.       Хёнджин и Юнги переглянулись, не понимая, о чём он говорит.       — Опаздываешь куда? — спросил Хёнджин, его голос был полон непонимания происходящего с другом.       Чонгук, не отвечая, продолжал смотреть на часы. Стрелки показывали без четверти двадцать. Он почувствовал, как его сердце ухнуло вниз.       — Я не успею! — прошептал он, а его глаза наполнились отчаянием.       — Не успеешь куда? — поинтересовался Юнги, в его голосе слышалось легкое раздражение.       — В Дом Цветов! — крикнул Чонгук, и в его голосе прозвучало отчаяние.       — В Дом Цветов? — переспросил Хёнджин.       — Но зачем? — спросил Юнги, его взгляд был полон недоумения.       — Я должен быть там! — его голос звучал решительно. — Я просто должен!       Он стремглав помчался, переступая через две ступени, на второй этаж, уже на ходу крича:       — Этсу! Этсу, где ты?! — его голос звучал так, словно от этого зависела его жизнь.       Друзья переглянулись. Юнги, немного помявшись, пробормотал:       — Неужели он действительно запал на него? — невольно размышляя и вспоминая, как тот смотрел на омегу, открывшего им дверь в прошлое их посещение этого заведения. Вспомнил и то, как Чонгук, обычно холодный и расчётливый, выглядел очень растерянным.       Хёнджин вообще ничего не знал о знакомстве Чонгука. И не понимал, зачем ему надо в Дом Цветов.       — Неужели я что-то пропустил? — пробормотал Хёнджин, невольно почёсывая затылок. — Я думал, он вообще не интересуется омегами из подобных заведений.       Друзья продолжали обсуждать поведение Чонгука, невольно теряясь в догадках о том, что могло произойти. Ещё недавно они его уговаривали посетить подобного рода дома для развлечений, а он протестовал. Что изменилось за столь короткое время?       В это время Чонгук уже ворвался в свою спальню, и его слуга Этсу не успел даже понять, что происходит.       — Быстро, Этсу, мне нужно умыться и переодеться! — скомандовал Чонгук, его дыхание было сбивчивым, а в глазах читалось отчаяние.       — Но господин, — начал слуга, но Чонгук его перебил:       — У меня нет времени на объяснения! Я опаздываю, — пробормотал он, его голос был полон паники.       Соги, понимая, что спорить бесполезно, молча кивнул и принялся помогать Чонгуку.       — Я не могу прийти к нему весь в пыли после долгой дороги, — прошептал Чонгук, и его взгляд был полон решимости. Он должен был выглядеть безупречно. Усталость как рукой сняло.       

***

      В Доме Цветов, где лепестки падали на мощёный двор, словно красные слёзы, осыпаясь с плетистых роз, которыми были увиты беседки и арки в саду, время текло неспешно, как струйки аромата сандала из курильниц. Где атмосфера пропитана духом спокойствия, где каждый шелест листьев звучит как шёпот тайны. В этом оазисе любви жизнь текла по своим законам красоты и нежности.       Сиеджи проводил дни в заботах, окружённый своими «цветками» — молодыми омегами, которых он приютил под своей крышей. Он был не только их учителем, но и папой для каждого, заботясь о каждой детали их жизни. В Доме Цветов они находили убежище от беспокойного мира, окунаясь в атмосферу тонкой красоты и нежности.       Здесь, среди ароматных садов, омеги учились искусству любви, умению окутывать души ароматами чувств, как розы — ароматом нежности. Учились танцевать с грацией и утончённостью, искусству каллиграфии, чтобы их почерк был так же изящен, как лепестки сакуры. Они овладевали искусством чайной церемонии, превращая это действие в ритуал красоты и гармонии. Обучались пению и умению владеть своим голосом так, чтобы это звучание завораживало душу альфы.       Утром, когда солнце проникало сквозь шёлковые занавески, омеги в ярких савармах выходили в сад, где звуки сямисэна переплетались с пением птиц, создавая мелодию рассвета. Кто-то обучался игре на инструментах, а другие ухаживали за цветами, создавая нежные букетики из лилий, орхидей и розовых бутонов, чтобы позднее украсить изысканные приёмы посетителей. Но самым важным искусством, которому учились омеги, было искусство общения с альфами.       В вечерних сумерках, когда на небе зажигались звёзды, омеги собирались в зале, чтобы учиться искусству обольщения у Сиеджи. Его руки, как лепестки лотоса, волшебным образом перемешивали ароматы масел, создавая уникальные композиции, которые завораживали и одурманивали альф. Он учил их искусству разговора, умению заинтересовать собеседника, держать его внимание и управлять его чувствами.       Дом Цветов был не просто обителью любви, он был храмом чувств. Здесь не было злости, здесь цвела красота и нежность. Каждый день тут был как распускающийся цветок, полный красок и ароматов жизни. И Сиеджи охранял это священное место, их общий дом и обитель как только мог.       Но сегодня даже привычный ароматный воздух казался насыщенным каким-то особенным волнением, ощутимым даже для тех, кто был привычен к постоянному потоку посетителей.       Сиеджи очень волновался, ведь сегодня ему предстояло передать в руки альфы Тэдэо, которого он вырастил с пелёнок и любил как сына.       Тэдэо стоял в одной из беседок сада, увитой розовыми плетями, где был накрыт стол, на котором стояли фарфоровые чашки с изящной росписью, чайник, который источал тонкий аромат зелёного чая, а на серебряных блюдах лежали изысканные сладости. В центре стола стояла ваза с розовыми бутонами, а на стенах беседки висели шёлковые занавески, оттеняющие мягкий свет заходящего солнца.       Время было почти двадцать тридцать, и Сиеджи, беспокойный, как пчела, проверял каждую деталь. Он хотел, чтобы встреча прошла идеально, чтобы господин Чон Чонгук ощутил атмосферу красоты и нежности Дома Цветов и чтобы Тэдэо смог произвести на него незабываемое впечатление.       Сердце юного омеги билось в груди, как птенчик в гнезде, не умеющий летать, но желающий выпорхнуть из него. Тэдэо нервничал. Присел на разосланные разноцветные подушки вокруг стола. Его пальцы, обычно ловко перебирающие струны музыкальных инструментов, теперь беспокойно ёрзали по краю стола. Он ещё никогда не был с альфой, никогда не использовал своё обольщение, которому учил его Сиеджи и отосан. Он видел, как другие омеги завораживали альф своей красотой и тонким искусством соблазнения, а Тэдэо всегда был застенчивым, скромным и больше погружённым в свои увлечения: музыку и каллиграфию.       Но господин Чон Чонгук… Тэдэо не мог выкинуть из головы его образ с того самого дня, как он стоял на празднике Цумихараи, окружённый волнами людей, но всё же выделяющийся своей статностью и властной красотой. Конечно же, он не мог не вручить ему белую розу, символ приглашения, и в его сердце зародилось нежное чувство к этому загадочному альфе. Но он даже не представлял, что Чон Чонгук примет приглашение и тем более изъявит желание стать его дайана. Когда ему Сиеджи сообщил об этом, он готов был летать. Сердце его пело, и вместе с тем его накрыло волной трепетного беспокойства.       Теперь он сидел в беседке, ожидая гостя, и его сердце дрожало от смеси волнения и радости. Он хотел произвести на этого альфу впечатление, показать ему свою красоту и нежность, но страх перед неизвестным парализовал его. Он не знал, как вести себя, как завоевать его сердце. Тэдэо был как цветок, который был готов распуститься, но боящийся ветра и непогоды. Он разглядывал фарфоровые чашки и изящные сладости, розовые бутоны в вазе, шёлковые занавески беседки, пытаясь собраться с мыслями.       Время тянулось, словно вязкая карамель, медленно и неумолимо. Солнце, окрашивая небо в огненные тона заката, постепенно склонялось к горизонту, отбрасывая длинные тени от розовых кустов в саду. Вечерний воздух проник в беседку, принося с собой аромат цветов и земли. Чайник, ещё недавно источающий тонкий аромат зелёного чая, остыл, и пары, исходящие от него, постепенно исчезли. Сиеджи беспокойно бродил по саду, поглядывая на небо, окрашенное в красные и фиолетовые цвета. Он постоянно заглядывал в беседку, где ждал Тэдэо, и его брови сходились на переносице от тревоги.       Тэдэо сидел на подушках, не смея двинуться. Его пальцы беспокойно ёрзали по столу, и он постоянно поглядывал на ворота, которые вели на улицу. Он никогда не видел, чтобы Сиеджи так волновался, и это только усиливало его собственное беспокойство.       Альфа явно опаздывал.       «Или решил не приходить?» — эта мысль больно уколола в самое сердце Тэдэо, когда он вдруг осознал, что они уже очень долго ждут гостя.       Он вздрогнул, и его сердце застучало ещё быстрее, когда на улице послышался громкий топот копыт и через минуту в ворота постучали.       Омеги замерли, словно две статуи из фарфора, в ожидании того, что произойдёт за воротами. Кико, старый слуга с морщинами, как у засохшего цветка, медленно поковылял к тем, шаркая ногами. Они вглядывались в тень ворот, но кусты роз на арках закрывали им обзор.       Сердце обоих замерло, когда из-за ворот послышался уже знакомый голос альфы. Он звучал несколько хрипловато, словно от усталости, но вместе с тем слышались нотки беспокойства и раскаяния за своё опоздание.       — Простите, мне сегодня назначена встреча, — сказал он, его слова были едва слышны сквозь шелест листьев и шум вечернего ветра.       Тэдэо не мог поверить своим ушам. Чон Чонгук приехал. Он не отменил встречу. Он был здесь. Его сердце забилось с новой силой, и он вдохнул глубоко, словно хотел наполнить лёгкие воздухом счастья.       Кико закрыл ворота и провёл гостя. Чон Чонгук ворвался в сад, окружённый ярким светом заходящего солнца. Он был одет в серый саварм, расшитый золотом, который подчёркивал его стройную фигуру, длинные смоляные волосы были собраны в кандзаси и струились по спине мягкими волнами. На его лице играла лёгкая улыбка, а карие глаза светились счастьем и волнением.       — Простите за опоздание, — сказал он, кланяясь поочередно омегам, обращаясь к Сиеджи и Тэдэо. — Я задержался в пути и только час назад получил ваше приглашение.       Сиеджи кивнул, его брови всё ещё были сведены от тревоги, но в его глазах теперь читалось облегчение.       Тэдэо только смог вздрогнуть, и его глаза не отрывались от альфы, от которого исходил аромат дуглассии — он пах влажной землей, соснами и свежим воздухом с нежным привкусом цветов лесной малины. В нём также чувствовался тонкий оттенок кожи и мускусов, присущий альфам, но он не был резким или навязчивым. Этот запах был как прохладный ветер в жаркий день, как спокойная река в густом лесу. Он успокаивал и притягивал к себе, как магнит. Он был так красив, так привлекателен, что Тэдэо почти забыл, как дышать.       — Проходите, господин Чон, — сказал Сиеджи, указывая и уступая ему дорогу в беседку. — Мы ждём вас. Кико, принеси, пожалуйста, другой чайник, — обратился он уже к соги, который сопровождал гостя. — А то этот совсем остыл.       Тот поклонился, зашаркал ногами, удаляясь, и направился выполнять указание хозяина.       Чон Чонгук сел напротив Тэдэо, располагаясь на мягких подушках в позе лотоса, его движения были плавными и уверенными, когда он укладывал полы саварма на скрещённых ногах. В глазах сияла искренняя надежда и стремление завоевать доверие омеги. Он ощущал на себе взор Тэдэо, который не отрываясь смотрел на него, и это его безумно волновало. Нежность и красота, присущая этому омеге, будоражила в нём неведомые доселе чувства.       Тэдэо был не просто красив, он был подобен весеннему первоцвету. Его длинные кудрявые локоны чёрного цвета, обрамляя лицо, спускались по спине, отбрасывали тени на его нежную кожу. Синие глаза сияли, как звёзды на ночном небе, а улыбка была нежной и мягкой, как лепестки розы. Он был одет в саварм нежно-голубого цвета, расшитый жемчугом, который подчёркивал белизну его кожи и делал ещё ярче его небесно-синие глаза. Тэдэо казался хрупким и нежным, но в его глазах читались глубина и недетская мудрость, что поражало и одновременно завораживало ковергарда.       Чонгук почувствовал, что его волнение усилилось. Сейчас его волновала одна-единственная мысль: Тэдэо может отклонить его запрос о дайана — и она холодила его кожу. Он хотел сделать всё возможное, чтобы завоевать сердце этого омеги.       — Вы готовы оплатить миаки-зин? — Джин взял в руки чайник со стола, освобождая место для нового, который в это время принёс Кико.       Чонгук встрепенулся:       «Вот дьявол!» — пронеслось в его голове. Он совсем забыл про выкуп.       — О, простите! Я был на задании и вернулся лишь час назад. У меня совсем не было времени съездить в поместье, чтобы привести столь значительную сумму хикари. Но вы можете не волноваться, если только Тэдэо даст своё согласие, — он перевёл встревоженный и даже где-то молящий взгляд на юного омегу, — то я завтра же отправлюсь домой и привезу выкуп.       — Но выкуп оплачивается до знакомства, так как согласие омеги…       Джин не успел договорить, как его перебил Тэдэо:       — Я согласен! — выпалил тот и тут же опустил глаза, понимая, что он не должен был давать такой поспешный ответ. Но он так волновался, что забыл обо всём, чему его обучали.       Чонгук расплылся в счастливой улыбке. Сердце его готово было выскочить из груди от переполняющей его радости.       «Он согласен…» — билось и пульсировало в его голове.       «Он согласен…»       Сиеджи вздохнул, глядя на этих двоих, видя то, как они смотрят друг на друга, и понимая, что в сердцах обоих поселилась любовь. Вопреки всем правилам дома, он поднялся и решил их оставить наедине:       — Ну что ж, господин Чон, я думаю, вы сдержите слово и на следующую встречу привезёте миаки-зин. А я вас, простите, оставлю, — он поклонился. — У меня урок, меня ждут омеги. Я хотел бы уточнить один-единственный вопрос: где будут проходить ваши встречи после уплаты выкупа? У нас, в Доме Цветов? Или вы хотели бы указать своё место встреч?       — Оу, — замешкался ковергард императорской гвардии. — Я как-то не думал об этом. Наверное, у вас, — он перевёл взгляд на Тэдэо, который тут же опустил глаза на свои руки, которые теребили край саварма. Щёки его зарделись. После он вновь поднял свой синий взгляд на альфу, в котором плескалось смущение, смешанное с чем-то ещё, чего понять Чонгук пока не смог.       — Ну что ж, так тому и быть. Вы назначите дату следующей встречи сегодня?       Чонгук поднялся с мягких подушек, для того чтобы попрощаться с хозяином дома Цветов:       — К сожалению, моя служба не позволит мне назначить точный день и время встречи, — он поклонился Сиеджи. — Но я буду приезжать каждый раз, как только смогу, — Чонгук развернулся к Тэдэо и взглянул на него глазами, полными нежности и любви.       Джин заулыбался, видя этот взгляд альфы, обращённый на Тэдэо, и то, как, смущаясь и улыбаясь счастливой улыбкой, юный омега опустил глаза. Теперь он был спокоен. Он отдал своего ребёнка в надёжные руки. Этот молодой ковергард будет заботиться о нём и будет его любить…       Сиеджи с лёгким поклоном покинул беседку, оставляя Чон Чонгука и Тэдэо наедине.       Альфа вновь присел на подушки, по-прежнему с нежностью смотрел на Тэдэо. Он чувствовал, как его сердце трепещет от счастья.       — Тэдэо, — начал он тихо, его голос был мягким и ласковым, — ты не представляешь, как я рад, что ты дал своё согласие.       Тэдэо покраснел ещё сильнее:       — Я… Я тоже рад, — прошептал он, опуская глаза. — А вы, значит, господин Чон, служите в императорской гвардии? — задал он вопрос, пытаясь перевести разговор, вспомнив, что его учили беседовать с альфами. Принялся наливать чай в фарфоровые чашки.       Чонгук следил за движением его рук: тонкие пальцы омеги были так изящны и немного подрагивали.       — Да, я уже несколько лет служу в гвардии. Я поступил на службу, ещё когда был жив мой отец. Теперь, когда его не стало, мне приходится также заниматься и делами поместья, помогая папе. У нас большое поместье Лунлей в провинции Коюльхосу. Моя семья принадлежит к древнему роду Чон. А ты? Где родился ты? Из какой семьи? И как тут оказался? — Чонгук разглядывал лицо омеги, который время от времени поднимал свои безумно красивые глаза, одаривая его своим робким взглядом. Сердце Чонгука таяло от нежности, он был готов отдать всё, только бы видеть эту улыбку на лице Тэдэо.       — Я не знаю, кто я и из какой семьи. И кто мои родители. Меня нашёл в реке Сиеджи ещё совсем маленьким. Я вырос здесь. И другой жизни, какова она за стенами этого дома, я не знаю.       Чонгук почувствовал, как его сердце сжалось. Ему было непонятно, как же должен чувствовать себя человек, который вырос без родительской ласки. В его глазах заблестели слёзы сочувствия.       — Мне очень жаль, — голос альфы источал глубокое сожаление, — что ты не познал тепло рук папы. Я даже не могу представить, как же тебе было плохо без родных.       — Ну что вы, Сиеджи для меня и есть папа. Он вырастил меня, и я всегда ощущал его любовь и заботу. И Дом Цветов для меня родной дом в полном смысле этого слова, — с этими словами Тэдэо передал чашку альфе. Руки их соприкоснулись, и глаза встретились. Чонгук почувствовал, что тонет всё больше и больше в этом омуте синей нежности, смотрящей ему в самую душу. Ему захотелось оградить омегу от всех невзгод этого жестокого мира.       Время пролетело незаметно. Они просидели за столом далеко за полночь, беседуя о всевозможных вещах. Господин Чон рассказывал Тэдэо о своём поместье Лунлей, о том, как красиво там весной, когда цветёт сакура, и как величественны горы, окружающие поместье. Он делился забавными историями о своей службе в императорской гвардии, о том, как он однажды спас императора от нападения стаи волков. Тэдэо нежно улыбался в ответ, слушая рассказы ковергарда. Он был заворожён его голосом и его искренностью.       В беседку несколько раз заходил Кико, меняя чайник с горячим чаем и зажигая лампы, которые мягким светом освещали их лица. В этих полумрачных тенях их улыбки становились ещё ярче, а взгляды ещё нежнее.       Они оба чувствовали, как им хорошо вместе. Тэдэо чувствовал, как его сердце таяло от тепла, которое излучал господин Чон. Он никогда не чувствовал себя так спокойно с незнакомым человеком, было впечатление, как будто они знакомы много-много лет. Оба понимали, что надо расстаться, но обоим так не хотелось этого.       Кико пришёл в очередной раз, но уже без чайника:       — Простите, господин, — поклонился соги, обращаясь к Чон Чонгуку. — Сиеджи велел передать, что время уже позднее и для первого знакомства достаточно. Когда вы оплатите миаки-зин, сможете проводить время с Тэдэо столько, сколько пожелаете.       — Понял вас, — он взглянул ещё раз на Тэдэо. — Я вынужден откланяться, но я завтра же отправлюсь в поместье и привезу деньги, — он чуть подался вперёд и накрыл кисть омеги своей тёплой ладонью. — Я буду думать о тебе, — прошептал он, чуть наклоняясь и заглядывая в глаза того, после поднялся и вышел из беседки, следуя за старым Кико в направлении ворот.       Тэдэо остался сидеть как заворожённый, с счастливой улыбкой на устах, чувствуя на своей руке тепло ладони господина Чона…

***

      Сквозь полумглу утреннего света, пробивающегося через узкие окна, Хёнджин проснулся, чувствуя странную смесь тревоги и облегчения. Комната в таверне, которую он снимал, была простая, но уютная, с грубыми деревянными стенами и ароматом свежего дерева. Ещё лёжа с закрытыми глазами, он почувствовал, что в комнате он не один.       Откинувшись на локтях, он увидел его. Чон Хосок. Капитан императорской гвардии сидел на стуле спиной к окну, так что его лицо было скрыто тенью. Скрещённые на груди руки, напряжённые плечи — он казался истуканом, неподвижным и грозным в своём дорого расшитом, неизменно чёрном саварме.       Сердце Хенджина забилось быстрее.       — О, только не это… — пробормотал он хриплым голосом после сна.       Он помнил, как вчера вечером, уставший после долгой дороги, он просто хотел поскорее заснуть и думал о том, чтобы проснуться и не увидеть кэп-гарда. А теперь он был здесь, в его комнате.       — И тебе доброе утро, Хёнджин, — тихо парировал незваный гость.       — Капитан… Что вы здесь делаете?       Хосок повернул голову, и Хёнджин увидел его глаза. Холодные, проницательные, как зимняя ночь. В них не было ни злости, ни угрозы, только спокойное равнодушие.       — Что за привычка у вас приходить в гости без стука? — недовольно бубнил альфа, пытаясь прийти в себя после сна. — Только не говорите, что у вас новое задание.       — Нет, я пришёл сказать, что вы можете отдыхать, — ответил Хосок, голос был глубок и спокоен, как шум реки. — Я пришёл, чтобы выразить вам благодарность за успешно выполненную миссию. Вы сделали очень важное дело для империи, и я привёз вам вознаграждение от его величества, — он развернулся и положил на стол, который был за его спиной, два мешочка, которые издали приятный звон. — Один тебе, второй передашь Мин Юнги. Чон Чонгуку я уже отдал. Встретил его у входа, отъезжающего домой в родовое поместье.       Капитан встал со стула, и Хёнджин почувствовал, как воздух в комнате стал гуще, тяжелее, запах кассии заполнил всё пространство.       — Да! Странно. Почему нам ничего не сказал? — удивился ковергард, потирая сонные глаза. Но дверь уже бесшумно закрылась, и Хёнджин остался один. Какое-то время он разглядывал дверное полотно, после плюхнулся на подушку вновь и прикрыл глаза, блаженно потягиваясь.       «Неужели у нас есть неделя отдыха…» — подумал он.       Полежав ещё немного, он всё-таки поднялся, умывшись холодной водой из глиняного кувшина, ощутил, как проснулся не только его организм, но и душа. Сняв с себя белую ночную сорочку, он достал из сундука шёлковый саварм с вышитой золотом лилией — символом его рода. Просунул руки в рукава и завязал пояс, встал перед небольшим зеркалом, которое стояло в углу. Расчесал волосы и собрал в кандзаси, вытянув пару прядей, чтобы обрамляли лицо. Взглянул ещё раз на своё отражение и остался доволен.       Спускаясь по скрипучим деревянным ступенькам, он вдохнул аромат жареного мяса, специй и свежеиспеченного хлеба. Сквозь шум разговоров, звон посуды и смех Хёнджин увидел его — Юнги. Тот как обычно сидел за столом и, уже сделав заказ, ожидал, когда же ему принесут жареного барашка.       — Приветствую тебя, друг мой, — Хёнджин опустился напротив него, улыбаясь.       — Удивительно, что ты уже проснулся, — поприветствовал его Юнги, удивляясь, что тот уже на ногах. Обычно наследник династии Хван любил поспать после заданий до полудня.       Тот опустился на скамью напротив и бросил на стол увесистый мешочек с хикари со словами:       — Неделя отдыха. Не могу поверить, что наконец-то могу выспаться, — с шумом притягивая скамью поближе и устраиваясь на той поудобнее.       — Что это? — Юнги взял в руку мешочек и взвесил на руке. — Ого! Неужели тебя уже посетил капитан?       — Да, друг мой. И как всегда без стука и приглашения.       — Неделя отдыха… — протянул мечтательно Юнги, продолжая взвешивать на руке приятную тяжесть хикари. — Тысяча демонов… Я смогу посетить Дом Цветов, — мечтательно произнёс он с довольной улыбкой, уже предвкушая, как он вкусит сладкие губы Чийоко и ощутит его нежную кожу.       — Ах, пожалуй, я останусь у Фуюми дня на три, а может, и на всю неделю, — Хёнджин довольно заулыбался и нисколько не удивился желанию друга. Он знал Юнги, знал его страсть к красивым омегам и его тягу к наслаждениям. — Кстати, — продолжал Хенджин, — что ты предпочитаешь: вино или хонджу? Я думаю, нам стоит отметить начало наших чудесных выходных.       — Сегодня вино, — ответил Юнги, не отрывая взгляда от двери, из-за которой то и дело проходили красивые омеги. — И я уже заказал барашка.       — Ну что ж, я, пожалуй, закажу себе рыбу, тем более здесь её так чудесно готовят, и, пожалуй, побольше вина, — он поднял руку, подзывая соги.       — Неплохой план, — Юнги улыбнулся.       — Знаешь, — сказал Хёнджин, подняв кружку вина в тост, когда то было подано, — даже не думал, что буду так рад неделе отдыха, мой друг. За нас!       — За нас! — ответил Юнги, стукаясь кружкой.       Через пару часов, изрядно захмелев, Хёнджин, приподнявшись, с интересом направился в ту сторону, где музыкант, сидящий в углу, наигрывал заунывные мелодии на своём сямисэне. В его душе звучала своя, более яркая и жизнерадостная песня.       — Прошу прощения, уважаемый, — Хёнджин подошёл к музыканту, его голос был мягким и бархатным. — Не могли бы вы одолжить мне инструмент?       Тот, удивлённо взглянув на Хёнджина, кивнул.       Ковергард взял сямисэн, его длинные пальцы легли на струны, и он мягко, почти неуловимо начал перебирать их. Первые ноты, робкие и нежные, как дыхание весеннего ветра, разлились по таверне.       Музыкант, словно почувствовав эту скрытую энергию в мелодии Хёнджина, взял свой шумей и ответил на игру, дополняя его мелодию, создавая динамичный ритм.       Песня ковергарда с каждым мгновением становилась всё более живой, всё более танцевальной.       «Ночь, ночь, ночь, укрой нас своим крылом…       Детка, подари мне эту ночь, даже если ты пожалеешь об этом завтра…       Целуй меня, детка, я хочу твоей любви, сладкой, словно мед…       Моё сердце в груди стучит бум, бум, бум…       И от счастья я хочу танцевать…       Целуй меня, детка, я хочу твоей любви…»       Голос Хенджина, низкий и приятный на слух, заполнил таверну. Его голос с каждой секундой становился всё более мощным, а мелодия всё более заводной. В этот момент музыкант, словно вдохновлённый, начал подпевать Хёнджину, его голос смешивался с голосом ковергарда, создавая невероятную гармонию.       Музыка завладела всеми в таверне, гости невольно начали пританцовывать, не в силах удержаться. Как будто невидимая рука подхватила всех гостей и закружила в вихре песни. Сначала это был едва заметный шелест ног, затем лёгкие покачивания, а затем уже и бурные танцы. Омеги, как бабочки, порхали в такт песни, их смех и тонкие голоса переплелись с мелодией. Даже закалённые воины, не удержавшись, притопывали ногой в такт ритму.       Хёнджин не замечал вокруг себя ничего, кроме своей музыки, кроме этого чувства любви, которое поглотило его сейчас от радости встречи с Фуюми. Он пел, позволяя душе в полной мере раскрыться в этой мелодичной и ритмичной песне. Уже вся таверна подпевала ему, голоса слились в единый хор, звучащий мощнее и ярче, чем любой инструмент.       — О детка, целуй меня… Я так хочу твоей любви! Моё сердце бьётся при виде тебя бум, бум, бум! — Юнги не смог сдержать эмоции, поднялся из-за стола и, пританцовывая, выкрикнул в такт музыке. Его голос был немного хриплым от вина. Петь он не умел, поэтому поддержал друга, захваченный общей эйфорией веселья.       И Хёнджин пел, радуясь тому, что его музыка завладела всеми, что он может делиться с ними своей радостью, своими чувствами…