ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Сынмин, погружённый в размышления, словно не замечая окружающего мира, прошёл по коридору дворца, едва не задев Чон Хосока, который ожидал аудиенции у императора. Кэп-гард, невозмутимый, как всегда, лишь слегка приподнял бровь, наблюдая за удаляющейся фигурой. В его тёмных глазах мелькнул оттенок интереса, а не просто привычного спокойствия.       Проводив того взглядом, он медленно прошёлся по коридору, пальцами поглаживая рукоять меча. В его мыслях рождались тревожные образы, будто тени сгущались вокруг брата императора. Его неприязнь к принцу, копившаяся годами, переросла не просто в подозрение, а в уверенность. Сынмин всегда казался ему слишком амбициозным, слишком властным, а его поведение — преувеличенно демонстративным. Это не укладывалось в рамки простого недовольства братом.       Внутри него нарастало странное, почти физическое ощущение предстоящей бури. Не логика, а интуиция, холодное предчувствие говорили ему о готовящемся перевороте. Он видел в глазах Сынмина не просто недовольство, а ярость, скрытую за маской благопристойности. Каждая мелочь, каждый жест, каждое слово — всё складывалось в пазл, указывающий на заговор.       Осколки информации, обрывки разговоров, подозрительные встречи — всё это складывалось в неясную, но пугающую картину. Хосок видел в Сынмине потенциального мятежника и умелого интригана, готовящего переворот. Но как доказать это императору, не выставив себя обманщиком? Как связать разрозненные нити в единую, убедительную картину?       Он ощутил поступившую дрожь. Это не просто предположение, это чувство ответственности, давящее тяжестью на плечи. Он должен что-то сделать, должен предотвратить катастрофу, но как? У него так мало доказательств. Всё это лишь подозрения, обрывки фактов, словно ветви засохшего дерева, шелестящие на ветру. И всё же… Это предчувствие, эта тревога внутри пульсировали, как яростный бой барабана, заставляли его действовать. Он должен найти эти доказательства. Должен. Потому что это не просто игра; это борьба за судьбу империи.       «Терпение», — напомнил себе Хосок. — «Терпение и аккуратность. Один неверный шаг — и всё пойдёт прахом».       Он остановился у окна, вглядываясь в раскинувшийся дворцовый сад.       Внезапно сквозь коридорную тишину прозвучали лёгкие, едва различимые шаги. Хосок обернулся. Мимо него, словно тень, прошёл наследный принц династии Чондок, который только что покинул приёмную императора. Он узнал его. Это его люди доставили Ли Минхо в Холингдао несколькими днями ранее.       Теперь всё встало на свои места. Задумчивость Сынмина, его нечитаемые жесты, нервная походка — всё это обрело смысл. Не просто недовольство браком, а глубокое отчаяние. Ему только что объявили, что он обязан жениться на принце династии Чондок. Это не просто приказ — это клетка, от которой сложно избавиться.       Хосок представил реакцию Сынмина. Он сын императора, но теперь ему суждено стать не властелином, а послушной марионеткой, инструментом в чужих руках. Женитьба на принце — это не просто брачный союз, это политический договор, ловушка, в которую тот попал. И вдруг в сознании Хосока вспыхнула неожиданная мысль.       Возможно, этот неожиданный брак — единственный способ спасти империю от мятежного брата? Если Сынмина увести в далекую враждебную империю Калиджид, это избавит Холингдао от потенциальной трагедии. И тут же промелькнуло другое: как же узнать, не будет ли готовить Сынмин переворот именно там? Нужно наладить слежку.       Хосок понял, что теперь ему жизненно необходимы уши, которые будут следить за Сынмином в Империи Калиджид. Он представлял, как собственные люди, преданные и опытные шпионы, будут следить за каждым шагом Сынмина. Они должны отслеживать его действия, каждое слово, каждый жест, каждую встречу. Нужно знать, с кем он общается, что обсуждает, какие планы строит.       Но это была нелёгкая задача. Империя Калиджид — враждебная территория. Его люди должны быть осторожны, незаметны, как тени. Это потребует времени, ресурсов и тщательной планировки. И самое страшное: потеряв Сынмина из виду, он рисковал упустить что-то действительно важное, что-то, что могло бы раскрыть его истинные намерения. Хосок чувствовал, что теперь игра стала куда более сложной и опасной, но он был готов к этому испытанию. Он должен действовать решительно и хладнокровно, ведь от этого зависит судьба империи.       Мысли капитана прервал голос придворного соги:       — Кэп-гард Чон Хосок, вас ожидает Его Величество Император Ким Намджун, — поклонился тот.       Хосок, кивнув в ответ, проследовал в приёмную. Внутри, под изящно аркадным потолком, обшитым золотистым шёлком, царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным шелестом шёлковых одежд императора.       Император, склонившись над столом, что был уставлен свитками пергамента, писал что-то стремительными, уверенными движениями.       Хосок, подойдя ближе, заметил, что император поднял глаза. В них сквозило спокойствие, которое тем не менее не скрывало сосредоточенного напряжения.       — Чон Хосок, — произнёс император, — скоро состоится свадьба моего брата и принца династии Чондок. Ты должен немедленно отобрать лучшие войска и стянуть их к границе с Калиджидом. Срочно.       Кэп-гард императорской гвардии нахмурил брови.       — Я понимаю, что эта акция кажется тебе рискованной, но уверен, что она абсолютно необходима. Ситуация в Калиджиде, как показывают наши разведки, критическая. Бесконечные восстания оставили нынешнего правителя практически без сил, и его армия не способна оказать серьёзного сопротивления. Поэтому риск больших потерь со стороны наших войск минимален. Контроль над Калиджидом принесёт нам значительные экономические выгоды. Регион богат ресурсами, и это позволит укрепить нашу экономику и сократить зависимость от внешней торговли. Но, самое главное, Хосок, объединившись с Калиджидом, мы получим существенное преимущество в соперничестве с Хваён. Союз с Калиджидом, пусть даже и ослабленным, значительно усилит наши позиции и позволит нам эффективно конкурировать с соседом, не опасаясь с ними открытого военного столкновения, без необходимости тратить огромные ресурсы на укрепление границ и армии. Мы сможем успешно противостоять их завоевательным стремлениям и сохранить баланс сил в регионе.       Хосок, нахмурившись, задумчиво почесал подбородок:       — Намджун, твои аргументы убедительны, но риск всё же остаётся. Ослабленный Калиджид — это, конечно, плюс, но что, если наши разведки ошибаются? Если они всё же окажут неожиданно сильное сопротивление? Потери могут быть значительными, и, боюсь, это может подорвать ваш авторитет. Кроме того, экономические выгоды от Калиджида — это перспектива, а не гарантированный результат. Нельзя ли найти менее рискованный путь, чтобы противостоять Хваён? Может, дипломатические переговоры или стратегические союзы с другими государствами?       — Хосок, твои опасения понятны. Риск, конечно, есть. Но, как я уже говорил, разведка указывает на ослабление Калиджида. Однако важнее всего другое: мы дали слово принцу Ли Минхо о поддержке. Забыть об этом — значит нанести удар по нашей репутации, по моему слову. И ещё. Он мог обратиться не к нам за помощью, а именно к Империи Хваён. Ещё при правлении моего отца был прецедент объединения этих двух сильных держав. Но что-то между ними не сложилось. Это могло привести к более серьёзным последствиям, чем возможные потери при взятии Калиджида сейчас. А потери, при условии, что мы учтём все риски, будут значительно меньше, чем потери, если мы не сдержим слово перед династией Чондок. В конечном счёте, поддержка Ли Минхо с последующим контролем над Калиджидом значительно улучшит нашу позицию перед Хваён. Это станет демонстрацией нашей силы и решимости, что, как ничто другое, будет эффективнее дипломатии.       Хосок вынужден был согласиться с неоспоримыми доводами императора.       Выходя из императорских покоев, Хосок почти столкнулся с Ян Чонином в дверях приёмной. Омега, очевидно, пришёл за императором, чтобы позвать его на ужин. Неожиданная встреча заставила сердце Хосока забиться чаще, дыхание на мгновение сбилось. Чонин как всегда был безупречен: изящный, словно фарфоровая статуэтка, в шёлковом саварме цвета слоновой кости, расшитом золотыми нитями. Его белые волосы были аккуратно уложены, а на губах играла лёгкая, едва заметная улыбка.       — Прошу прощения, Ваше Высочество, — пробормотал Хосок, отступая на шаг и склоняя голову. Он старался говорить ровно, но голос предательски дрогнул. Внутри всё сжалось от непонятного волнения. Почему этот омега, супруг императора, вызывал в нём такую странную, почти болезненную реакцию? Хосок, привыкший к железной самодисциплине, чувствовал себя неловко, словно мальчишка.       — Ничего страшного, капитан Хосок, — мягко ответил Чонин. — Вы закончили разговор с императором?       — Да, Ваше Высочество, — Хосок снова склонил голову, не смея поднять взгляд. Ему хотелось поскорее уйти, сбежать от этого смущающего, непонятного чувства.       — Тогда, может быть, вы составите нам компанию за ужином? — неожиданно предложил Чонин. — Намджун будет рад вас видеть.       Хосок опешил. Он совершенно не ожидал такого приглашения.       — Благодарю, Ваше Высочество, но я… У меня есть неотложные дела, — выдавил он, с трудом справляясь с волнением.       — Как жаль, — с лёгкой улыбкой произнёс Чонин и, слегка кивнув, вошёл в покои императора.       Хосок поспешил удалиться, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он прикоснулся к груди, пытаясь унять тревожно бьющееся сердце. Эта короткая встреча оставила после себя странное, тревожное послевкусие. Что-то необъяснимое, что-то, что выходило за рамки привычного контроля и пугало своей неизвестностью.       Чонин вошёл в кабинет императора, застав Намджуна за изучением каких-то документов. Лёгкой, почти бесшумной походкой он подошёл к нему и нежно коснулся его плеча.       — Намджун, ужин готов. Пойдём?       Император поднял голову, устало улыбнулся супругу.       — Иду. Что сегодня вкусного приготовили наши повара?       — Твой любимый жареный карп в кисло-сладком соусе, — ответил Чонин. — И ещё много всего интересного.       — Прекрасно, — кивнул Намджун.       — Странный этот Чон Хосок. Я только что с ним столкнулся в приёмной. «Капитан холодный ветер» — вот как я его про себя называю. Такой… Отстранённый, замкнутый. Словно вечная зима в его глазах.       Намджун усмехнулся:       — Хосок — отличный воин и преданный капитан гвардии. Просто он не из тех, кто разбрасывается словами и эмоциями. Он привык действовать, а не болтать.       — Возможно, ты и прав, — задумчиво произнёс Чонин. — Но всё равно от него веет… Холодом.

***

      Чонгук слез с коня перед таверной «Айзенши», сердце бешено колотилось. Два дня пути — пыль, усталость — всё меркло перед предвкушением встречи. Этот красивый омега с синими глазами не выходил у него из головы ни на минуту. Образ его мягкой улыбки, лёгкого прикосновения к его руке, каждого жеста во время их последней встречи — всё это вызывало в груди неизвестное, волнующее чувство. Чонгук не мог понять, что это значит, но это чувство заставляло его торопиться, с нетерпением ждать встречи.       Он отдал поводья молодому соге, едва заметив кивок слуги. Мысли его были целиком поглощены Тэдэо.       Запах таверны: старая древесина, вино, пряности — остался незамеченным. Ему нужно было привести себя в порядок, сбросить с плеч дорожную пыль и спешить, спешить, спешить… К Тэдэо. Выкуп был важен, но сейчас… Сейчас важнее всего было для ковергарда взглянуть в глаза омеги.       Он ворвался в номер, сбрасывая дорожный плащ на пол. Сердце всё ещё бешено колотилось. Тэдэо… Образ омеги с синими глазами стоял перед ним, затмевая всё остальное. Он увидел соги, который как обычно ожидал его в комнате, занимаясь уборкой.       — Этсу! — рявкнул он, не обращая внимания на слугу Хёнджина, который вальяжно расселся на кровати. — Быстро! Коня конюху, понятно? — он швырнул на стол небольшой мешочек с монетами, обращаясь к Сатоми. — А ты — горячую воду в таз! И побыстрее! Мне нужно быть в Доме Цветов до заката. И одежду приготовь, парадную. Я не хочу выглядеть как после похода в пустыню!       Сатоми, немного опешив от внезапного появления и резкого тона господина, молча кивнул. Слуги привыкли к причудам ковергардов, но такое нетерпение было редкостью. Быстро подхватив мешочек, он направился к выходу, чтобы отдать лошадь конюху и скрыться с глаз господина.       А Этсу с заметной быстротой принялся готовить горячую воду и выбирать одежду для господина. Спешка хозяина передалась и ему — он понимал, насколько важна эта встреча, на которую так тот торопился.

***

      Дангу, нанятая Чон Чонгуком, остановилась перед высокими железными воротами Дома Цветов. Кованые розы, обвивающие их, казались чёрными на фоне заходящего солнца. Ковергард, одетый в парадную одежду, выглядел иначе, чем часом назад. Спешка немного улеглась, уступив место напряжённому ожиданию. Пыль с дороги была смыта, волосы аккуратно собраны в кандзаси, лицо, хоть и напряжённое, приобрело более отточенные черты. Он был красив: строгий, мужественный, с выразительными глазами, в которых теперь читалось не только нетерпение, но и… Что-то ещё, что он сам пока не мог определить. Нечто трепетное, волнующее, что-то, что связывало его с омегой, ожидающим его за этими воротами.       Он выпрямился, ровно расправил плечи, поправил воротник. Потом резким движением постучал в железные ворота тремя ровными ударами, как будто пытался вложить в этот звук всё своё напряжённое ожидание, всё своё волнение, всю свою надежду на долгожданную встречу. Тишина. Затем скрип петель — и ворота медленно начали распахиваться, открывая вид на утопающий в сумерках сад.       Чонгук замер на мгновение, вдыхая аромат цветов. Ему открыл невысокий, худой омега преклонных лет с добрыми, немного усталыми глазами и следами былой красоты. На его лице были видны морщины, словно высеченные временем, а седые волосы были собраны в низкий пучок.       — Добрый вечер, — Чон Чонгук слегка склонил голову, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё ещё бурлило волнение. — Меня зовут Чон Чонгук. Я прибыл, чтобы встретиться с хозяином Дома Цветов, господином Сиеджи. Передайте, что я привёз миаки-зин.       Старый омега кивнул, его глаза, казалось, оценивающе смотрели на молодого господина. Без лишних слов он жестом пригласил его следовать за собой. Они прошли по извилистой дорожке к небольшой изящной беседке, утопающей в зелени. Аромат цветов и влажной земли был сильным, почти одуряющим. Внутри беседки, за маленьким столиком, на мягких татами лежали несколько подушек. Кико указал Чон Чонгуку на них.       — Пожалуйста, присаживайтесь, — тихо сказал омега, прежде чем бесшумно удалиться, растворившись в вечерних сумерках сада. Чон Чонгук остался один, напряжение, накапливавшееся всё это время, достигло своего пика. Он медленно опустился на подушки, стараясь не выдать своего волнения. Тишина сада, пронизанная ароматом цветов, казалась ему напряжённой и полной ожидания. Он пытался сосредоточиться, но мысли снова и снова возвращались к образу Тэдэо.       Тишина беседки была нарушена лёгким шорохом шагов. Чон Чонгук, уже немного расслабившись после ожидания, поднял взгляд. Сиеджи стоял в проёме арки, увитой розами, залитый мягким светом закатного солнца. Алый саварм, расшитый золотом, ткань которого струилась, подчёркивая идеальную фигуру, словно пылал, отражая последние лучи дня. Сиеджи улыбнулся, его взгляд, полный спокойного достоинства, остановился на лице гостя.       Альфа поднялся с подушек, слегка поклонившись. Его движения были немного неуверенными, но лицо выражало решимость.       — Здравствуйте, Сиеджи.       Сокджин улыбнулся, теплота в его глазах была неподдельной, лицо осветилось искренней радостью.       — Господин Чон Чонгук, — произнёс Сиеджи, его голос был мягким, но полным скрытой силы, — я очень рад видеть вас. Кико сказал, что вы привезли миаки-зин?       Ненадолго замолчал, его взгляд скользнул по фигуре Чонгука, оценивая того.       — Да, я съездил в поместье и привёз выкуп, как и обещал, — он протянул увесистый мешочек с хикари.       Омега принял миаки-зин и присел напротив на подушки, указывая жестом, чтобы ковергард также занял своё место.       — Тэдэо… Он словно мой сын. Я вырастил его с младенчества. Он нуждается в… Поддержке, — Сиеджи подбирал слова, стараясь как можно деликатнее рассказать о своих волнениях, надеясь на понимание альфы, вглядывался в карие глаза напротив. — И я верю, что вы будете для него не только дайана, но и… Другом. Вы произвели на меня очень хорошее впечатление, и я надеюсь, что вы будете с трепетом и заботой относиться к нему.       В этот момент бесшумно появился Кико, поставив перед ними изящные фарфоровые чашки и чайник с ароматным чаем, пар от которого медленно поднимался, создавая атмосферу умиротворения и спокойствия.       Сиеджи налил чай и протянул одну чашку господину.       Чонгук взял её, его пальцы слегка дрожали, но он делал вид, что это от тепла фарфора. Взгляд его упал на мешочек с миаки-зин, лежащий рядом с Сиеджи. Он отпил маленький глоток, потом медленно, с подчёркнутой внимательностью поставил чашку на стол.       — Сиеджи, — его голос был тих, но полон искренности, каждое слово взвешено, — Тэдэо рассказал мне, что вы его вырастили и заменили родителей. И я понимаю ваше беспокойство. Я принимаю на себя не только роль дайана, но и ответственность за него, — Чонгук поднял глаза, встретившись со взглядом синих глаз хозяина обители любви. Его взгляд был серьёзен, но — без тени сомнения.       — Я буду заботиться о нём и относиться к нему с уважением, — медленно произнёс он, словно каждое слово — ценнейший драгоценный камень. — Его благополучие будет для меня на первом месте. Я обещаю, — он сделал небольшую паузу, давая Сиеджи время осмыслить его слова. Затем, чуть склонив голову на бок, добавил почти шёпотом:       — Я буду любить его.       Последняя фраза повисла в воздухе лёгким, едва уловимым перышком. Сиеджи замер, его рука застыла над чашкой. В тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев, прозвучало:       «Я буду любить его…»       Простое признание, но в нём была такая глубина чувств, такая искренность, что Сиеджи затаил дыхание. Он не ожидал такого. Он видел решимость Чонгука, его готовность к обязательствам, но это спонтанное признание любви… Оно поразило его до глубины души.       Для самого Чонгука это признание стало полной неожиданностью. Слова вырвались сами собой, прорвавшись сквозь накопленное напряжение, через слой формальностей и официального этикета. В этот момент он понял: осознание накрыло его с головой, как волна. Это было чистое, прозрачное чувство, и оно было настолько мощным, что он сам оказался ошеломлён.       В его голове всё закружилось. Образы Тэдэо мелькали перед глазами: его нежная улыбка, его хрупкая фигура, его тонкие пальцы рук. И в этот момент он понял, что это не просто обязательства перед Сиеджи, не просто выполнение старой традиции. Это настоящее чувство, глубокое и всепоглощающее, и он не может и не хочет от него отказываться.       Его признание было не только объявлением своих намерений Сиеджи, но и признанием себе самому. Это был момент осознания своей любви, и это осознание было столь сильным, столь истинным, что Чонгук ощутил неописуемое чувство освобождения. У него как будто выросли крылья за спиной.       «Он любит Тэдэо…»       И теперь он знал это точно.       Сиеджи медленно выдохнул, словно выпустил из лёгких накопившееся напряжение. Его взгляд, полный понимания и какой-то неожиданной теплоты, задержался на лице Чонгука. В нём не было ни тени сомнения в словах ковергарда. Он поднял свою чашку, сделал небольшой глоток, затем поставил её на стол, совершая эти движения с необычайной плавностью.       — Господин Чон Чонгук, — его голос был тише обычного, но в нём звучала уверенность и глубокое спокойствие. — Ваши слова… Они значимы для меня. Я вижу, что вы подходите Тэдэо, и это успокаивает меня. Я доверяю вам, — он улыбнулся. — Подождите немного. Я сообщу Тэдэо о вашем визите и попрошу его… Подготовиться ко встрече.       В его словах звучала скрытая просьба — просьба не торопиться, дать время Тэдэо собраться с духом, пережить волнение этой значимой для него встречи. Сиеджи поднялся, его движения были плавными, грациозными.       — Позвольте мне проводить вас… К месту ожидания. Там… Вы сможете отдохнуть.       Он сделал приглашающий жест, словно приглашал не просто гостя, а близкого друга, которому доверяет самую большую ценность в своей жизни. В этот момент для Чонгука под мягким светом закатного солнца, в тишине беседки завершалась одна глава и начиналась другая, полная надежд на что-то новое, неизведанное…

***

      В покоях, где находился Тэдэо, царил полумрак, а воздух, словно шёлковая ткань, был пропитан благоуханием лотоса. На стенах висели свитки с каллиграфией, а пол был покрыт циновками из рисовой соломы. Тонкие, почти невесомые шторы из шёлка скрывали комнату от внешнего мира. Несколько минут назад здесь звучали нежные, меланхоличные звуки кокото — его пальцы легко скользили по струнам, извлекая печальные, но красивые мелодии. Музыка, словно отражение его души, была полна трепетного ожидания и тоски.       Но музыка оборвалась, как только Кико сообщил неожиданную новость о прибытии господина Чон Чонгука. Кокото вмиг остался лежать на циновке, его струны всё ещё вибрировали от последнего звучания.       Сообщение Кико ударило Тэдэо, словно удар молнии. Музыка, ещё мгновение назад наполнявшая комнату меланхолической красотой, растворилась в вихре внезапного, ошеломляющего волнения. Он подскочил на ноги, руки сами собой сжались в кулаки, а дыхание участилось, сбиваясь с ритма. Лицо залило жаром, а тело пронзила дрожь. Он растерянно огляделся, не зная, что делать, куда бежать от нахлынувших чувств. Это не просто волнение — это буря, что закружила в его сердце, смешивая радость и страх в невыносимый водоворот.       Но растерянность длилась недолго. Появление двух молодых аяко, быстрых и ловких, словно тени, вырвало его из оцепенения. Они действовали слаженно, опытными движениями помогли раздеться, после обтёрли всё тело влажными, тёплыми полотенцами. Аромат лотоса, до этого заполнявший комнату, сменился тонким, едва уловимым запахом сладких ароматных масел, которые они нежно втирали в его кожу. Их руки были быстры, каждое прикосновение было мягким, успокаивающим.       Они уложили его волосы, аккуратно зачесав их назад и чуть припудрив лицо невесомым порошком рисовой пудры. На губы нанесли совсем немного масла ши, придавая им естественный блеск. Тэдэо чувствовал себя так, словно он хрупкая статуэтка, которую бережно готовят к выставлению на всеобщее обозрение.       Каждое прикосновение, каждое движение этих молодых омег только усиливало бурление чувств в его груди. Сердце трепетало не только от предвкушения — его пронзала острая, невыносимая смесь восторга и страха. Он боялся, но одновременно желал этого больше всего на свете. Он хотел увидеть господина Чон Чонгука, хотел почувствовать его присутствие, хотел… Хотел просто знать, что это не сон…

***

      Дверь, украшенная тонкой резьбой по чёрному лаку, бесшумно скользнула в сторону. Тэдэо замер на пороге, сердце замирало от каждого шага, как бы боясь нарушить хрупкую тишину, царившую в комнате. Она была просторнее его собственной, залитая мягким светом, проникающим сквозь тонкие шторы. Аромат дугласии и редких благовоний витал в воздухе, смешиваясь с едва уловимым сладким запахом цитрусовых.       Чон Чонгук сидел на мягком татами спиной к двери. Его фигура, вырисовывающаяся на фоне шёлковой ширмы, казалась идеальной, словно сошедшей с живописного свитка. Тэдэо на мгновение остановился, затаив дыхание. Осознавая в этот момент, что эта встреча изменит его жизнь.       После медленно, почти неслышно Тэдэо приблизился. Шёлк его саварма шуршал, создавая единственный звук в этой наполненной напряжением тишине. Господин Чон медленно повернул голову. Его взгляд, тёмный и глубокий, словно бездонное ночное небо, заставил Тэдэо на мгновение забыть, как дышать.       Затем альфа встал, его движения были грациозными, наполненными спокойной уверенностью. Он был чуть выше ростом, чем Тэдэо, его черты лица казались ещё более выразительными при близком рассмотрении. На нём было роскошное хакама тёмно-синего цвета и такого же цвета саварм, подчеркивающий его стройную фигуру.       Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга, не в силах нарушить молчание.       Чонгук стоял, потонув в омуте синих глаз, слыша лишь, как бьётся его собственное сердце.       В карих глазах альфы Тэдэо увидел бескрайнюю бездну, полную тайны и неизведанной глубины. В этом взгляде было столько чего-то, что Тэдэо не мог понять, столько скрытой силы и притяжения, что у него перехватило дыхание. Руки его дрожали, он с трудом сдерживал желание протянуть руки к нему, прикоснуться, почувствовать его близость. Его тянуло к нему неведомой силой.       В воздухе завис невыразимый потенциал чувств: жара, страха и неповторимого ожидания, лёгкий аромат надежды, словно предвестник расцветающей весны.       Наконец совладав с собой, Тэдэо рукой указал в сторону небольшого столика, на котором стояли чайник и чашки из тонкого фарфора. Его жест был приглашением к началу новой, неизвестной для него главы жизни. Преодолевая остатки страха, сделал шаг навстречу своему будущему, навстречу к своему дайана.       Чонгук опустился на мягкие подушки, раскиданные вокруг столика. Тэдэо собирался сесть с противоположной стороны, но альфа, взглянув на него, попросил:       — Присядь рядом со мной, пожалуйста, — и опустил ладонь, указывая на место около себя.       Тэдэо, словно во сне, опустился на шёлковые подушки рядом с ковергардом. Близость дайана опьяняла, тонкий аромат дугласии, исходящий от него, кружил голову, пока он разливал чай по чашкам. Сердце всё ещё трепетало, как пойманная птица, но страх постепенно отступал, растворяясь в мягком свете и успокаивающей атмосфере комнаты. Он робко поднял глаза на господина Чона, в его взгляде читалась смесь благоговения и смущения, когда он подал чай альфе.       Чонгук, заметив это, мягко улыбнулся.       — Ты очень красив, Тэдэо, — произнёс он, его голос был низким и бархатным, словно ласка. — Я очень спешил к тебе, торопился встретиться с тобой вновь.       При этих словах щёки Тэдэо залились краской. Он опустил глаза, теребя край своего саварма.       — Я… Я тоже ждал вас, господин, — прошептал он едва слышно. — Каждый день я играл на кокото, думая о вас, надеясь, что мелодия достигнет вашего сердца.       Чонгук поставил чашку с чаем на стол, так и не испив. И нежно взял руку омеги в свою. Прикосновение было тёплым, успокаивающим.       — Мне кажется, я слышал её, — ответил он, его взгляд был полон тепла и нежности. — И спешил, желая увидеть тебя.       Тэдэо поднял глаза, встречаясь со взглядом господина Чона. В этих тёмных, глубоких глазах он увидел отражение своих собственных чувств: волнения, надежды и ещё чего-то… Его рука дрожала в руке альфы, но он не пытался её выдернуть. Эта близость, это тепло были именно тем, чего он так долго ждал, о чём мечтал в своих самых сокровенных снах. Тишина повисла между ними, но это была не неловкая тишина, а тишина, наполненная невысказанными чувствами, обещаниями и предвкушением чего-то прекрасного и неизведанного…       Чонгук протянул руку и коснулся лица омеги. Провёл кончиками пальцев по щеке, ощутив под ними нежную кожу. Перевёл взгляд с синих глаз омеги на пухлые губы. Очертания тех были удивительно необыкновенной формы.       Омега облизал их. Язык призывно скользнул, оставляя за собой влагу.       Тэдэо от волнения, казалось, забыл, как дышать. Замер.       Чонгук, перехватив его за затылок, притянул ближе и накрыл губы омеги своими. Нежно целуя всего мгновение, после отстранился, разглядывая лицо. Желая прочесть, что же чувствует тот.       Тэдэо прикрыл глаза, подавшись чуть вперёд, тонул в ощущениях.       Чонгук улыбнулся, видя, как доверчиво омега почти прильнул к нему и ждал продолжения.       Он снова притянул Тэдэо к себе, на этот раз поцелуй был глубже, требовательнее. Рука Чонгука скользнула по шелковистой ткани саварма, останавливаясь на тонкой талии. Тэдэо тихо застонал в поцелуй, обнимая Чонгука за шею, прижимаясь к нему всем телом. Внутри всё горело, сладкий огонь разливался по венам, заставляя забыть обо всем на свете.       Чонгук отстранился, прерывая поцелуй, но не разрывая объятий. Он смотрел на Тэдэо, его взгляд был тёмным, полным желания.       — Ты прекрасен, — прошептал он, голос хриплый от сдерживаемой страсти. — Я так ждал этой встречи.       Омега, задыхаясь, смотрел на него в ответ. В его глазах читалась смесь смущения, желания и бесконечной нежности. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Только лёгкий кивок и дрожащие губы могли выразить всю гамму его переживаний.       Господин Чон понял его без слов. Он снова наклонился и поцеловал его, на этот раз медленно, нежно, словно боясь спугнуть его доверие. Поцелуй был полон нежности и растущей страсти. В комнате, наполненной ароматом благовоний, царила атмосфера интимности и волшебства. Время словно остановилось, оставляя место только для них двоих.       Поцелуи становились всё более страстными, руки альфы блуждали по телу омеги, лаская его сквозь тонкую ткань саварма. Тэдэо отвечал на ласки с робкой нежностью, его пальцы запутались в волосах господина, притягивая его ближе.       Чонгук поднял Тэдэо на руки, не прерывая поцелуя, и отнёс его к ширмам, за которыми виднелась большая кровать, застеленная белым шёлком. Он осторожно положил его на постель и опустился сам, нависая над ним. Их взгляды встретились. В синих глазах омеги плескалась смесь страха и предвкушения.       Он провёл рукой по щеке того, большим пальцем ласково поглаживая его губы.       — Не бойся меня, — прошептал он, его голос был низким и бархатистым. — Я не сделаю тебе больно.       Тэдэо закрыл глаза, делая глубокий вдох. Доверие к Чонгуку пересиливало страх, наполняя его тёплой волной. Он кивнул едва заметно, давая понять, что готов отдаться воле чувств. Чонгук улыбнулся и снова наклонился, его губы вновь коснулись горячих губ омеги.              Поцелуй был лёгким, словно дуновение ветра. Затем пальцы бережно распутали замысловатый узел пояса саварма, и шелковистая ткань мягко скользнула под пальцами, открывая взору восставшую подрагивающую плоть омеги. Ведь под савармом он был полностью обнажен. Альфа чуть задержал взгляд на члене, и перевел на изящные ключицы, затем склонился и поцеловал бархатистую кожу на груди, пробуя её на вкус. Каждый поцелуй был невесомым, словно лепесток сакуры, падающий на землю. Он целовал медленно, постепенно спускаясь ниже, оставляя после себя дорожку из влажных поцелуев. Омега тихо всхлипывал, сжимая пальцами простыни, тело дрожало от наслаждения. Чонгук чувствовал биение его сердца, быстрое и неровное, и это ещё больше разжигало в нём огонь желания. После коснулся губами соска, маленькой горошины, нежно посасывая, и услышал тихий стон удовольствия, сорвавшийся с губ омеги. Восставшая плоть Тэдэо дергалась при каждом прикосновение альфы.       Его язык обводил контур соска, вызывая у того дрожь, пробегающую по всему телу. Тэдэо выгнулся навстречу ласкам, его руки обвили шею альфы, притягивая ближе. Он тихо постанывал, не в силах сдержать рвущиеся наружу стоны удовольствия.       Чонгук поднял голову, прервавшись на мгновение, и посмотрел в глаза Тэдэо. Море желания, смешанное с нежностью и доверием плескалось в них. Этот взгляд опьянял его сильнее любого вина. Чонгук сгорая от желания, наклонился и прошептал на ухо:       — Ты такой красивый… Я хочу тебя…       Он хотел его…       Всего целиком, без остатка…       Тэдэо лишь чуть кивнул, давая своё согласие.       Чонгук присел на край постели, снял с себя сапоги и, путаясь в рукавах саварма, впопыхах скинул на пол вместе с хакама. Затем неспеша раздвинул ноги омеги, поудобнее устраиваясь между ними, и приставил головку восставшей плоти к заветному входу, уже подготовленному его принять. Но еще раз взглянул в глаза омеги.       Тэдэо, всё это время затаив дыхание, следил за ним. И когда этот момент настал, попросил сам на выдохе, лёжа с широко раздвинутыми ногами, сгорая от желания:       — Войди в меня. Я хочу быть твоим.       Их тела сплелись в едином порыве страсти. Чонгук двигался медленно, чувствуя, как Тэдэо дрожит под ним, как его дыхание становится прерывистым и частым. Он шептал ему ласковые слова, покрывая его тело горячими поцелуями.       Тэдэо отвечал ему взаимностью, его руки крепко обнимали дайана, ногти слегка царапали его спину. Он стонал, выкрикивал его имя, утопая в волнах наслаждения. И не веря в этом порыве страсти, что его мечты сбылись.       «Он принадлежит господину Чон Чонгуку».       Комната наполнилась звуками их любви, тихими стонами и хриплыми вздохами. В этот момент не существовало ничего, кроме них двоих, их сплетённых тел и всепоглощающей страсти. Вся ночь растворилась в бесконечном танце страстной любви плоти, бесконечности чувств и ощущений…       За окном начинало светать, первые лучи солнца пробивались сквозь щели в ставнях, освещая сплетённые тела, покрытые тонкой плёнкой пота. Они лежали в объятиях друг друга, измождённые, но счастливые. В воздухе витал аромат любви и нежности, смешанный с запахом дугласии и благовоний.       Когда первые лучи солнца коснулись кожи Тэдэо, Чонгук, всё ещё лежавший рядом, приподнялся на локте, придерживая собственную голову, нежно поглаживал его бедро. Омега лежал на животе, положив голову на сложенные руки перед собой, прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновениями. Взгляд альфы скользил по изящным линиям тела, задерживаясь на каждом изгибе. Внезапно он заметил что-то необычное на ягодице омеги — небольшое родимое пятно, удивительно напоминающее бабочку с расправленными крыльями. Ее крылья были словно нарисованы тонкой кистью мастера, с изящными прожилками и переливами цвета от светло и до глубокого тёмно-коричневого.       Чонгук провёл по нему пальцем, поражённый красотой и необычностью этого знака. Он приподнялся и, наклонившись, поцеловал это место.       — Какая красивая бабочка, — прошептал он, голос хриплый после ночи любви.       Тэдэо, уже почти погружённый в дремоту, слегка вздрогнул от неожиданного прикосновения. Он повернулся к Чонгуку, сонно моргая.       — Что? — прошептал он.       — У тебя на ягодице бабочка, — улыбнулся Чонгук, указывая на родимое пятно.       Тэдэо смущённо улыбнулся и прикрыл лицо ладонями.       — Да, я знаю. Это с рождения.       Чонгук снова поцеловал пятно и провёл пальцем очерчивая контур необычной отметины, нежно, едва касаясь. Он разглядывал бабочку, словно заворожённый её красотой.       — Это так необычно, — прошептал он, его голос был мягким и бархатистым. — Как будто сама судьба оставила свой знак на твоём теле.       Он наклонился и ещё раз поцеловал пятнышко, затем поднял взгляд на Тэдэо. В его глазах светились нежность и безграничная любовь.       — Знаешь, — продолжил он, — ты будешь моим мотыльком. Такой же прекрасный, нежный и неповторимый.       Тэдэо вопросительно посмотрел на него.       Чонгук улыбнулся, его улыбка была тёплой и искренней.       — Мой мотылёк, — произнёс он, его голос дрожал от переполнявших его чувств. Он заглянул в глаза омеги, ложась с ним рядом, убрал с лица упавшую кудрявую прядь. — Мой мотылёк. — Ласково повторил он.       Тэдэо почувствовал, как по его телу пробежали мурашки. Эти слова, произнесённые с такой любовью и нежностью, тронули его до глубины души. Он прижался к Чонгуку, обнимая его за шею.       — Мне нравится, — прошептал он, пряча лицо на его груди. — Я буду твоим мотыльком… Мне нравится быть твоим…