ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      «Алый дождь… Дождь, похожий на кровь, густой и тягучий, как сироп, стекающий с лепестков гигантских белых лилий, заполнивших весь мир. Белые цветы огромные, неестественные, склоняли под тяжестью алой жидкости свои грузные головки.       Приторно-сладкий аромат, вызывающий тошноту и головокружение, исходил от них.       Чонин брёл по этому саду, чудовищному и нереальному, ноги тонули в вязкой, красной земле.       Каждая капля, падающая на его одежду, оставляла после себя не просто пятно, а липкий, ледяной след, впиваясь в ткань, словно присасываясь к коже. Алая жидкость, густая, как застывшая смола, стягивала за собой волокна ткани, прилипая к его телу, сковывая движения, словно окровавленный саван…       Он искал выход, но цветы смыкались, образуя непроходимые заросли, словно желая его удержать.       Внезапно сквозь гущу цветов он увидел фигуру, закутанную в белый плащ…       Она медленно повернулась, и Чонин увидел…       Намджун…       Лицо его было бледным, неживым…       Словно маска смерти…       А из распахнутых пустых глаз… Капал алый дождь…       Не капал, а лился, словно из разбитого сосуда, наполненного кровью.       Ужас сковал Чонина…       Он хотел крикнуть, но горло перехватило спазмом.       Хотел догнать удаляющийся силуэт любимого…       Сладковатый запах крови отдавал металлическим привкусом во рту…»       Чонин подорвался на кровати в холодном поту, сердце бешено колотилось.       Он вытер тыльной стороной ладони свой рот… И взглянул на свою руку…       Ему казалось, он ощущал, как эта алая жидкость стекает по его подбородку…       «Это был сон…»       «Это был просто кошмар…»       Уговаривал он себя мысленно. Сердце его бешено колотилось в груди…       Он взглянул на окно, за которым занимался рассвет, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Встал с кровати, чувствуя тяжесть не только в теле, но и на душе. Сон был слишком ярким, слишком реальным, чтобы просто отмахнуться от него.       Чонин подошёл к окну, распахнул его, впуская свежий утренний воздух.       Тревожное предчувствие, пульсирующее в груди, не отпускало.       Во дворце уже начиналось оживление. Слуги сновали туда-сюда, готовя дворец к предстоящему торжеству.       Наскоро умывшись и одевшись, Чонин вышел из своих покоев.       Уже в коридоре его вновь настиг этот приторный, сладковатый аромат лилий.       Свадьба младшего брата императора, Ким Сынмина, и Ли Минхо, наследника престола Калиджида, должна была состояться через пару дней. Дворец уже начинал преображаться: покои украшались флагами и гирляндами из белых лилий — любимых цветов Сынмина.       Чонин вошёл в столовую. За длинным столом, сервированным к завтраку, сидели Намджун, его брат и Ли Минхо.       Тяжёлая атмосфера в помещении давила сильнее, чем аромат цветов, уже заполнивших дворец.       Слуги незаметно, почти бесшумно, обслуживали стол.       Намджун держался с холодным достоинством, свойственным императору. Он коротко кивнул Чонину, не прерывая спокойного разговора с Ли Минхо.       Сынмин, сидящий между ними, с видимым напряжением поддерживал разговор. Его улыбка была натянутой, почти болезненной, когда он при разговоре обращал свой взгляд на будущего супруга.       На мгновение он оторвался от разговора и поприветствовал Чонина, склонившись в неглубоком поклоне, приложив ладонь к свой груди.       Ли Минхо, сохраняя спокойствие, отвечал Намджуну. Его взгляд хоть и был учтив, был также отстранён, словно он находился в нескольких милях отсюда. Завидев Чонина, он склонился в поклоне, не поднимаясь из-за стола.       Чонин молча сел рядом с Намджуном, стараясь не привлекать к себе внимания.       Стол казался ему слишком холодным, слишком твёрдым под локтями. Он чувствовал, как напряжены его мышцы, словно он застыл на краю пропасти…       Намджун говорил что-то о Калиджиде, о захвате… Все слова расплывались, терялись в гуле его собственных мыслей…       Чонин почти не видел лиц присутствующих за столом, не видел сверкающие столовые приборы — только толпу на площади…       Тысячи лиц… И руки, тянущиеся к кубкам… К кубкам, которые разносят в честь бракосочетания величественных особ… Вино, сладкое, густое… А в нём — смерть. Для одного из присутствующих на этом празднике это не просто вино…       Размытые лица людей, несущих бокалы, растворялись в гуще толпы… Все эти люди были его свидетелями и одновременно — его соучастниками. Они все причастны к этому, даже не подозревая об этом…       Отследить, кто разносил вино, невозможно. Прекрасная маскировка, подобно капле яда в океане.       Никаких следов… Ни одной ниточки.       Идеально.       Чонин фантомно почувствовал кисло-горький привкус яда, оставляющий сухость во рту…       Сейчас он слышал только удары своего собственного сердца — тяжёлые, глухие, как удары молота по наковальне. Он не дышал, он просто существовал все эти две недели, как призрак, который готовится совершить свой последний ритуал.       Его переполняло ощущение всепоглощающей концентрации, как если бы весь мир сузился до этой единственной точки — до того момента, когда яд достигает цели.       И тогда…       Чонин опустил взгляд на свои руки, на бледные, напряжённые пальцы. Они казались ему чужими. Он ощущал, как под кожей пульсирует горячая кровь. Напряжение стало почти физическим, сжимало грудную клетку, затрудняя дыхание.       Внезапно, как удар током, Чонин поймал на себе взгляд Сынмина.       Он поднял голову… И их глаза встретились…       Это был не просто взгляд — это был океан чувств, глубокий и противоречивый. В нём плескалась нежная любовь, окрашенная горькой жалостью, с такой силой, что Чонин почувствовал, как холодеет его душа. Ему захотелось спрятаться от этого навязчивого внимания, от этой проникновенной боли в глазах брата Намджуна.       Сынмин заметил, как Чонин изменился за эти две недели: измученное лицо, впалые щёки, погасший взгляд.       На миг его лицо стало вопросительным, на секунду он задумался, что происходит… Но это мгновение было лишь проблеском беспокойства в глубинах его влюблённых глаз.       Затем, словно отрезая от себя нахлынувшие чувства, он резко переключился, обращаясь к Намджуну:       — А войска уже готовы выступить в Колиджид? — спросил Сынмин, резко обрывая момент неловкой близости с Чонином.       — Армия готова выступить, как только вы с Ли Минхо присоединитесь к ней, — спокойно ответил Намджун, бросив беглый взгляд на побледневшего супруга.       — А гвардия Чон Хосока?       — Она уже у границы, ожидает твоих приказов во главе с капитаном, — заверил его Намджун. — Всё продумано до мелочей. Не беспокойся.       Чонин опустил глаза и едва заметно выдохнул, чувствуя, как напряжение, сковывающее его плечи, немного ослабевает. Разговор Сынмина и Намджуна стал для него спасительным кругом, отвлекающим от тяжёлых мыслей.       Он прислушивался к их словам, но смысл их до него почти не доходил, словно между ним и окружающим миром возникла невидимая стена…

***

      Завтра великий день. Свадьба брата Императора. И «Дом цветов» готовил особый подарок — танец, посвящённый новобрачным.       В зале Мусан Юмэ царил полумрак, рассеиваемый лишь мягким светом фонарей, расписанных цветущей сакурой. Джин, откинувшись в удобном кресле с высокой спинкой, внимательно наблюдал за репетицией. Он был единственным зрителем в зале, его острый, придирчивый взгляд отмечал каждую деталь, каждый нюанс. Музыка, льющаяся из старинных цитр, переплеталась с мелодичным звоном колокольчиков на запястьях танцоров. Шёлковые савармы, расшитые золотом и украшенные драгоценными камнями, переливались в мягком свете, создавая завораживающее зрелище.       В центре композиции, словно яркая звезда, сиял Чимин. Его движения были плавными и изящными, полными грации и внутренней силы. Он словно парил над полом, длинные рукава, украшенные вышивкой в виде летящих журавлей, взмывали в воздух.       Внезапно Джин поднял руку, и музыка оборвалась. Тишина повисла в зале, нарушаемая лишь тихим звоном остановившихся колокольчиков.       — Кэори, Уён, — его голос, хоть и негромкий, прозвучал отчётливо в наступившей тишине, — ваши движения в третьей части не синхронны. Обратите внимание на положение рук. И, Уён, следи за осанкой. Выражение лица должно быть мягче, помните: вы изображаете распускающиеся цветы. Повторим этот фрагмент.       Музыка вновь полилась, заполняя зал переливами нежных мелодий. Танцоры, словно ожившие цветы, подчиняясь ритму, двигались с изяществом и грацией. Джин, наблюдая за их слаженными движениями, невольно улыбнулся.       Репетиция проходила безупречно…       Взгляд его, однако, был задумчивым, мысли витали далеко за пределами зала.       Завтра…       Завтра он увидит Намджуна…       Пусть даже издали, но сама мысль о том, что он увидит любимого, наполняла Джина трепетным волнением. Он знал, что между ними существовала особая, незримая связь, которая проявлялась особенно остро на таких торжествах. То тонкое, неуловимое притяжение, которое они всегда чувствовали друг к другу.       Джин знал, что Намджун будет искать его взглядом среди гостей, стремясь к тому же незримому контакту. И пусть их глаза, возможно, и не встретятся…       Он представлял, как среди шума и гама праздника вдруг ощутит на себе взгляд повелителя, словно лёгкое прикосновение, и сердце его забьётся чаще.       Эта мысль согревала его сердце, заставляя щёки покрываться лёгким румянцем. Он с нетерпением ждал завтрашнего дня, предвкушая волшебство праздника и тайную радость от этой особой близости с любимым.

***

      Лучи восходящего солнца, пробиваясь сквозь щели бамбуковых жалюзи, полосовали комнату Чонина, словно лезвия. Он не спал. Всю ночь он ворочался, очередной раз прокручивая в своей голове тщательно разработанный план. Две недели томительного ожидания, две недели, проведённые в тщательно выстроенном одиночестве, измотали его больше любой пытки.       Всё это время Чонин намеренно избегал Намджуна. Он не знал, как себя вести с ним, боялся, что тот, с его проницательностью, может догадаться о его планах. Опасался, что супруг заметит его состояние и задаст ненужные вопросы. Эта мысль вызывала у него холодный озноб, смешанный со странным, почти болезненным волнением. Но, к счастью, этого не произошло. Намджун не приходил. Ему было как обычно не до него.       Сегодня…       Сегодня свадебное торжество брата Императора. И сегодня же Чонин должен был привести в действие свой план. Тревога, подобно ядовитому плющу, оплетала его изнутри. Каждая мелочь, каждая деталь должна была быть продумана, каждое движение — выверено. Он слишком долго ждал этого дня, чтобы допустить ошибку.       Чонин поднял глаза на окно, за которым с каждой секундой разгорался рассвет нового дня. Он медленно встал, провёл рукой по лицу, стирая следы бессонной ночи. Подойдя к окну, Чонин распахнул жалюзи, впуская в комнату поток золотистого света. Он глубоко вдохнул прохладный утренний воздух, словно пытаясь наполнить лёгкие спокойствием и уверенностью. Но напряжение не отступало, пульсируя где-то в солнечном сплетении.       Он избавится от Сиеджи…       Сегодня…       Навсегда…       Эта мысль, острая и холодная, словно клинок, придавала ему сил и в то же время усиливала мандраж. Слишком многое было поставлено на карту.       Чонин отвернулся от окна и подошёл к большому бронзовому зеркалу, инкрустированному перламутром. Вгляделся в своё отражение. Бледное лицо с тенями под глазами выдавало бессонную ночь и терзающее беспокойство. Сегодня он должен был выглядеть безупречно, несмотря ни на что. Внешний вид — важная составляющая его плана. Никто не должен заметить и тени волнения.       Негромко хлопнув в ладоши, Чонин вызвал слуг. В комнату, бесшумно ступая, вошли двое молодых омег и низко склонили головы в почтительном поклоне, не смея поднять глаз на своего господина.       — Мизуя готов? — спросил Чонин, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно. Он отдал распоряжение подготовить комнату для омовений ещё вчера вечером.       — Да, господин, — почти шёпотом ответил старший соги.       Кивнув, Чонин направился к выходу.       Мизуя — небольшая, уединённая комната, предназначенная для ритуального очищения тела и духа. Стены её украшала роспись с цветущими ветвями сакуры, а воздух был наполнен ароматом сандалового дерева и тлеющих благовоний. В центре комнаты располагалась глубокая деревянная бадья фурако, наполненная горячей водой, в которой плавали лепестки камелий и хризантем. На низком лакированном столике были приготовлены мягкие полотенца из тончайшего хлопка, ароматные масла, нефритовый скребок для тела и расчёска из панциря черепахи. Мягкий, рассеянный свет, проникающий сквозь маленькое окно, создавал атмосферу покоя и умиротворения.       Соги, с грацией и почтением, присущими лишь самым умелым слугам, помогли Чонину снять одежду. Сначала с его бёдер скользнул тяжёлый пояс, расшитый золотыми драконами, змеёй упав к его ногам. Затем, словно шёлковый водопад, с его плеч спал саварм. Ткань, прохладная и гладкая, на мгновение коснулась обнажённой кожи, вызывая лёгкую дрожь. Чонин ощутил, как освобождается не только его тело, но и душа, готовясь к ритуальному очищению.       Он закрыл глаза, пытаясь справиться с тревогой, сбросить груз сомнений. Ощутил прохладу воздуха на голой коже — мгновение уязвимости… Он стоял посреди комнаты, обнажённый перед своими слугами, но в этом не было ни капли стыда, лишь предвкушение освобождения от тяжести предстоящего.       Тёплые влажные полотенца, пропитанные ароматом дикой орхидеи и имбиря, коснулись его кожи, вызывая дрожь. Это прикосновение, такое нежное и в то же время настойчивое, словно возвращало его в реальность.       Омеги приступили к омовению. Их пальцы, скользящие по его груди, животу, бёдрам, были почти невесомыми, он ощущал каждое прикосновение, как лёгкое поглаживание шёлка. Мыло из измельчённого сандала и лепестков жасмина оставляло на коже тонкий, пьянящий аромат, который, казалось, проникал в самую глубину его существа.       Чонин глубоко вдохнул, стараясь сосредоточиться на этих ощущениях, отгородиться от тёмных мыслей, которые всё ещё роились в его голове. Когда один из омег начал омывать его спину, он невольно выгнулся, подставляя ласкающим рукам каждый напряжённый мускул. Тёплая вода, стекающая по его телу, казалось, смывала не только грязь, но и тяжесть с души.       Он почувствовал, как к нему медленно возвращается уверенность, замещая собой тревогу.       Погружение в фурако было подобно рождению заново. Обжигающая вода пронзила его до костей, заставляя на мгновение забыть обо всём. А затем пришло блаженное расслабление. Он закрыл глаза, доверяя своё тело умелым рукам омег, которые начали массаж.       Пальцы соги, сильные и гибкие, разминали его шею, плечи, спину, изгоняя последние остатки напряжения. Сейчас, окружённый теплом и заботой, Чонин чувствовал себя готовым ко всему…       После омовения кожа Чонина сияла, словно отполированный нефрит. Соги, с присущей им грацией и бесшумностью, помогли ему облачиться в свежие одежды. Сначала помогли надеть ему штаны из тончайшего белого шёлка, мягкого и гладкого, как лепестки лотоса. Затем последовал просторный саварм из небесно-голубого шёлка, расшитого серебряной нитью и жемчугом, изображающей парящих журавлей. Затянув пояс, омеги отступили на шаг, склонив головы в знак почтения.       Чонин, ощущая на себе мягкость ткани, сделал глубокий вдох. Ему нужно было время, чтобы собрать себя.       Он не хотел видеть Намджуна сейчас, не хотел слышать его голос, не хотел даже думать о нём…       Не сейчас, когда его душу разъедала жгучая ненависть к Сиеджи.       Он приказал подать завтрак в покои.       Но сегодня он должен быть тем любящим омегой, каким его привык видеть супруг. Он должен улыбаться, быть лёгким и беззаботным.       Под этой маской он скроет бездну отчаяния и гнева… Он проведёт это утро в уединении.       Поэтому, когда слуги принесли завтрак, он с облегчением остался в своих покоях. На низком столике из тёмного дерева были расставлены блюда: рисовая каша с мёдом и орехами, свежие фрукты, тонко нарезанная рыба, ароматный лотосовый, его любимый чай. Чонин ел медленно, без особого аппетита, его взгляд блуждал по изящным росписям на стенах, изображающим цветущую сакуру. Каждая минута, проведённая в одиночестве, была для него драгоценна, словно отсрочка перед неизбежным…

***

      Роскошная берлина плавно катилась по улицам, приближаясь к главной площади. Через окно мелькали яркие пятна украшенного города: развевающиеся на ветру шёлковые флаги, гирлянды из цветов, фонарики, уже готовые к вечернему освещению. Внутри кареты царила тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом колес.       Императорская чета сидела друг напротив друга, каждый был погружён в собственные мысли.       Чонин выглядел спокойным, тщательно спрятав все переживания глубоко внутри. Его план, тщательно продуманный и выверенный до мелочей, вот-вот должен был осуществиться, и это наполняло его тревожным ожиданием. Его пальцы бессознательно сжимались и разжимались, выдавая напряжение.       Намджун, не замечая состояния супруга, был полностью поглощён предвкушением встречи с любимым. Он смотрел в окно, но видел не праздничную суету улиц, а лицо Джина. Вспоминал их последнюю встречу: бархатистый голос, лукавый взгляд, нежную улыбку и то, как горячая кожа омеги отзывалась на его прикосновения. Дикая тоска сжимала сердце. Сейчас он ехал в предвкушении увидеть его на площади, хотя бы издалека…       Эта мысль, как глоток свежего воздуха, сейчас давала силы пережить боль разлуки.       Берлина наконец остановилась. Двери распахнулись, и перед Чонином и Намджуном предстала главная площадь, преобразившаяся до неузнаваемости. Она бурлила жизнью, пестрела яркими красками и гудела от оживлённых голосов. Воздух был наполнен ароматами благовоний, уличной еды и цветов. Посреди площади возвышался богато украшенный помост, у которого уже началось представление. Музыканты играли на традиционных инструментах, создавая завораживающую мелодию, а грациозные танцоры в ярких костюмах кружились в вихре замысловатых движений. Вокруг толпились горожане, одетые в свои лучшие наряды. Дети с восторженными криками бегали между взрослыми, размахивая разноцветными лентами. Флаги, развевающиеся на ветру, создавали иллюзию волнующегося моря, а гирлянды из цветов, сплетённые искусными руками, украшали каждый дом, каждую лавку, каждый столб. Небо над площадью было чистым и ясным, словно специально для этого праздника. Яркое солнце щедро освещало всё вокруг, усиливая ощущение радости и торжества.       Под звуки торжественной музыки, возвещающей прибытие императорской четы, соги распахнул дверцу кареты. Намджун первым вышел наружу и, обернувшись, протянул руку Чонину. Тот, приняв помощь супруга, грациозно спустился на землю, ступив изящной ножкой на застеленную красную ковровую дорожку. В этот момент толпа взорвалась восторженными криками, приветствуя императора и его омегу. Альфы и омеги низко кланялись, выражая своё почтение. Воздух дрожал от волнения и восторженных возгласов. Стражники с трудом сдерживали напор толпы, стремящейся поближе взглянуть на императора и его супруга. Чонин, идеально играя свою роль, слегка улыбался и кивал в ответ на приветствия, в то время как внутри него всё сжималось от напряжения. Намджун, однако, казался отрешённым.       По красной ковровой дорожке императорская чета медленно поднялась на помост. Заняв свои почётные места на богато украшенных тронах, они окинули взглядом шумную, празднующую толпу. Торжество официально началось. Намджун, заняв своё место, не реагируя на приветствия толпы, беспокойно скользил по лицам, ища среди них одно-единственное…       Вслед за императорской каретой под восторженные крики толпы подъехала другая, такая же роскошная. Из неё первым вышел Ким Сынмин, излучая привычную уверенность, граничащую с надменностью. Строгий, но элегантный саварм из тёмно-синего бархата с отделкой из серебра выгодно подчёркивал статный силуэт альфы. Обернувшись, он протянул руку — жест, казавшийся скорее формальностью, чем искренним приглашением.       И тут из кареты появился Ли Минхо, словно сотканный из лунного света. Белоснежные шелка свадебного наряда, расшитые изящными золотыми узорами, словно обволакивали его, подчёркивая хрупкость и неземную красоту. На голове его мерцала тончайшая диадема из переплетённых золотых листьев и мелких, искрящихся бриллиантов. Взгляд омеги, обрамлённый мягкими чёрными, как смоль, локонами, был полон скрытого волнения. С трепетом, едва сдерживая дрожь в пальцах, Минхо вложил свою руку в ладонь будущего супруга.       В тот момент, когда их руки соприкоснулись, их взгляды встретились. В глазах Минхо Сынмин увидел молчаливую мольбу о тепле и понимании. Этот взгляд, полный хрупкой искренности, на мгновение пробил броню равнодушия. Что-то на минуту дрогнуло в его сердце.       Под восторженные возгласы толпы они поднялись на помост и встали в центре, рядом с императорской четой. Сынмин, не отрывая взгляда от лица Минхо, едва заметно сжал его руку, словно давая немой ответ на его невысказанную просьбу. Тот поднял на него глаза… И в них затеплилась надежда…       Если бы он знал в тот момент, что принесёт ему этот брак…

***

             Полуденное солнце нещадно палило площадь. Воздух, густой от ароматов благовоний и дорогих тканей, дрожал от жары и напряжения. Церемония бракосочетания Сынмина и Минхо проходила в соответствии с древними традициями. Обряд проводил теншицу, его лицо было скрыто под белой маской, символизирующей беспристрастность и мудрость. Он читал древние молитвы, его голос, спокойный и низкий, едва пробивался сквозь шёпот, который превращался в оживлённый гомон собравшихся.       Взгляд Чонина, острый и пронзительный, постоянно скользил по площади, ища Джина среди множества гостей в ярких кимоно. Его руки, скрытые под широкими рукавами, были сжаты в кулаки. Он не чувствовал ни малейшего волнения за брачующихся, его сердце билось от предвкушения, от того, что вот-вот произойдёт. В каждом слове древней молитвы он видел отсчёт времени до реализации своего плана.       Торжественные звуки традиционных инструментов, песни свадебной процессии — всё это растворялось в гуле его собственного сердца.       Теншицу медленно поднял руки, совершая плавные, грациозные жесты, похожие на танец. Каждый жест сопровождался низким, монотонным пением, древними молитвами. Его пальцы, украшенные толстыми золотыми кольцами, на которых виднелись надписи с древних манускриптов, изредка касались блестящих лаковых подносов, наполненных благовониями. Аромат усиливался, окутывая присутствующих густым сладковатым облаком.       Минхо будто застыл в ослепительной своей красоте. Лицо его было напряжено, бледнее обычного. Опустив руки вдоль тела, он сжимал свой саварм, как будто пытаясь найти в нём опору. Сынмин стоял неподвижно, его взгляд, холодный и отстранённый, был прикован к лицу небесного служителя. Руки были сцеплены в замок, пальцы побелели от напряжения.       Теншицу взял в руки золотой кубок, наполненный тёмно-красным вином. Его терпкий аромат смешивался с благовониями.       — По древнему обычаю, — произнёс он, голос его, скрытый маской, звучал торжественно, — брачующиеся альфа и омега должны разделить этот напиток — символ единства, сплетения судеб и вечной любви. Альфа первым совершит обряд трижды, затем омега повторит его.       Теншицу, одной рукой поддерживая бокал за дно, а другой придерживая его у края, поднёс его ко рту Сынмина.       — Первый глоток — за новый дом, построенный на взаимном уважении и доверии, — произнёс он. Сынмин сделал глоток, лицо его оставалось непроницаемым.       — Второй — за общие радости, которые вы будете делить, — Теншицу снова поднёс бокал к губам альфы.       — Третий — за будущее, полное любви, верности и вечного счастья.       Теншицу, сделав шаг, приблизился к Минхо.       — Теперь ваш черёд. Повторите ритуал, разделяя с альфой священное вино. Первый глоток — за новый дом…       Минхо сделал глоток, его глаза встретились с глазами Сынмина, который в этот момент повернул голову в сторону супруга.       — Второй — за общие радости… – Минхо выпил ещё немного.       — Третий — за вечное счастье вашего союза, — Минхо осушил кубок.       Глубокая тишина повисла в воздухе, прерываемая лишь лёгким шелестом савармов. Брачующиеся стояли рядом, объединённые не только обрядом, но и некой таинственной, неразрывной связью.       Чонин, напряжение которого не спадало ни на минуту, внутренне сжался.       Теншицу передал пустой сосуд помощнику-отшельнику и поднял руку, привлекая внимание собравшихся. Его голос хотя и оставался скрытым за маской, приобрёл неожиданно тёплые, торжественные ноты.       — Пусть счастье новобрачных, подобно благоуханию этих благовоний и полёту этих птиц, распространится на всех присутствующих! — провозгласил он, жестом указывая на целую процессию слуг, которые несли огромные кувшины с вином и бесчисленное множество маленьких чаш на подносах. — Это вино, освящённое древними молитвами и благословением небес, символизирует общность радости и счастья молодых. Разделите с ними этот счастливый момент! Пусть каждый глоток этого вина наполнит ваши сердца добротой и надеждой! Пожелайте молодым счастья!       Внезапно, как будто по волшебству, заиграла жизнерадостная мелодия, заполнив площадь яркими звуками. В небо взметнулись десятки белых голубей, выпущенные священнослужителями, помогающими теншицу во время церемонии. В тот же момент другие слуги начали расчищать центральную часть площади, сдвигая толпу, готовя место для представления, которым будут поздравлять новобрачных.       Намджун, скользя взглядом по толпе присутствующих на площади, неотрывно искал глазами Джина.       Наконец-то он нашёл его…       Их взгляды встретились…       В глазах омеги плескался океан чувств: нежность, трепетное счастье, смешанное с лёгким волнением. Он улыбнулся правителю улыбкой, которая говорила о безграничной любви. Она была ответом на все немые вопросы, которые Намджун задавал ему взглядом сейчас.       «Как ты, мой нежный цветок?..»       «Всё хорошо, мой повелитель…» — отвечал тот синими глазами, не отрывая взгляда от любимых глаз, в которых, в свою очередь, отражалась безмерная любовь, глубокая, полная нежности и восхищения. В этом взгляде Джин увидел целую вселенную, которая плескалась в карих глазах только для него…       В этот момент весь шум и суета вокруг них исчезли, остались только они, связанные невидимой нитью любви…       Чонин, наблюдая за ними со своего места, незаметно перехватил этот взгляд, проследив за тем, с какой нежностью ненавистный омега смотрит на его супруга. И этот ответный взгляд Намджуна, полный обожания, взгляд, который Чонин знал до боли хорошо и который никогда не был направлен на него.       Внутри Чонина, под напряжением его тщательно скрываемой ненависти, мелькнуло холодное, ликующее предвкушение… Он сжал кулаки сильнее.       Слуги начали обходить собравшихся гостей, предлагая им выпить вина из маленьких чаш. Чонин наблюдал, как его человек неумолимо приближается к Сиеджи… Его план близок к завершению…