Осень «Всё хреново» — Лето «Всё хорошо»

В каждой игре обязательно есть свой проигравший. Но не каждый раз проигрыш бывает от первой до последней ложки противным и горьким. Иногда неудачливые игроки способны получать особое удовольствие, уступая оппоненту. И, возможно, опускаясь в омут наравне с ним. Неудачливые ли? — Вот ведь вопрос.

Начало февраля. За покрытыми расписными узорами окнами остервенело завывают-скалятся ветры-волки, на улицах авторитарно царствует щиплющий щёки мороз, а в утренней темноте жалко поблёскивает снег из заиндевевших насыпей и размягчённой людьми и машинами каши. По ней торопливыми шагами бредут угнетённые прохожие, чьи умы заняты вообще не оригинальными бытовыми заморочками и лютой зимней тоской, от которой хочется соскребать обои со стен и лезть на потолок в припадке отчаянья и в удушающем захвате постпраздничной депрессии, чин чином и точно по плану завернувшей на порог к заколебавшимся членам внешне прилизанного общества, едва отошедшим от тупости, помпезности и похмельной грусти новогодних торжеств. Елисей чувствует себя точь-в-точь подходящим кандидатом по всем данным пунктам и буквально слово в слово соответствующим этой толпе обессиленных и не удовлетворённых жизнью людей. Разве что теперь не нужно терпеливо очищать жилплощать от следов периодического — раз в пару месяцев — отцовского запоя и взваливать на себя остальные, откровенно говоря, пиздец насколько выматывающие ежедневные заботы о тщательно подделываемом домашнем уюте и шатком фасаде идеальной семьи, которой и в помине не существует. Да и обои сдёргивать ногтями желание отсутствует, может, только в приступе паники и в ощущении безнадёжности в одно мгновение хочется забиться в угол и закрыться руками, а в другое до красного горла кричать и швырять везде первые попавшиеся на глаза предметы. Елисей чётко чувствует, как тонет среди яростных претензий матери, давящего недоумения отца, фоновых и нефоновых тревог насчёт вот-вот готового трека, а ещё из-за глухого избегания Яси, вздрагивающей всякий раз, когда они невзначай пересекаются в школьных коридорах. Елисей успел в последний вагон запрыгнуть и записаться на ЕГЭ по биологии и химии, а значит, попасть к Ярославе Олеговне на вспомогательные курсы, получив шанс раздражать её эмоции и трижды в неделю стабильно, неотвратимо действовать ей на нервы и совершенно точно небезразличное к нему сердце. Надолго ли хватит золотого мальчика быть так до того близко, однако ни секунды не иметь возможности коснуться? Надолго ли останется терпения у наполовину полноценного взрослого, наполовину вчерашнего пубертатного подростка с отменным юношеским максимализмом на буксире? Не известно, но кристально понятно: парень завис на волоске от очень опрометчивых поступков. Мать Елисея, резко возомнившая, что она в праве указывать ему после стольких длинных месяцев тотального игнорирования самого факта наличия его в эпатажной жизни весьма занятой прочей фантичной хернёй дамы, — эта исключительно поддерживающая родительница наседает сыну на мозг строго по регламенту: на завтрак, обед и ужин. Почему он не собирался сдавать модное нынче обществознание? Или профильную математику, распахивающую двери во множество престижных вузов? Елисей не жаждет дешёвого престижа ради мусорного престижа и тупых выебонов ради выебонов в пёстрой упаковке из популярных фильтров «Инстаграма»: ему осточертело пытаться продать себя другим под мыльной маской-драмой успешного успеха, а ещё глубоко наплевать на стремление матери сделать из себя выхолощенную картинку качества четыре ка. Для чего королевичу универсальный комплект экзаменов, если в планах у него развиваться в музыкальной индустрии, а к тому же если Елисей согласился на химию и биологию не для далеко идущих замахов на условный второй московский мед, а для вовлечения упрямой Яси, грубо отправившей его в занимательное путешествие на неблизкое расстояние, запретив любые попытки изменить своё мнение? Яси, на её уникальный манер взбалмошной, сильной и ярко сияющей около невзрачных лиц остальных учителей. Елисей ожесточённо переругивается с матерью, когда ненадолго возвращается домой из студии звукозаписи, не стыдясь запаха сигарет на старенькой толстовке и работы над текстами и музыкой; однако, тем не менее, он ощущает отравляющую, грызущую, кромсающую душу в кровь вину, следующую за ним по пятам: а как прекратить на уровне подсознательных убеждений быть настолько уверенным в собственной плохости, недостойности, непригодности для любви и уважения, понимания и заботы, чем мальчика-шута, а не вымазанного в блестящем геле идеальности принца, ни разу не балова́ли? Отец неминуемо оказывается на соседней от матери стороне вихляющей улицы проблем, по которой Елисей теперь две недели подряд не шагает, а еле волочит ноги, от усталости уставившись в землю и с усилием проталкивая в лёгкие воздух. Батя — стойкий приверженец незамысловатого принципа «Я-не-разбираюсь-в-вашем-ЕГЭ-но-ты-давай-учись-чтобы-потом-сам-смог-себя обеспечивать» — ничего сверхсложного и не требует родитель, на беглый взгляд, однако ему абсолютно точно не по нраву то, на что сын тратит пока ещё не свои деньги. Елисей чётко понимает: если никуда не поступит, отец в качестве меры перевоспитания (а то воспитывал же не он, ага, случайный дядя из коттеджа на углу) поставит ультиматум: либо решай вопрос с учёбой, либо в армию, либо иди работать. И Елисей отнюдь не считает, что уж его-то ручки слишком беленькие и чистенькие, дабы с ними за той же кассой в супермаркете стоять. Ничуть. Елисей не боится среднестатистической, «черновой» работы, но надеется: мечты воплотятся в реальность, и все затраты на выпуск дебютного сольного трека окупятся. Остаётся только ждать и кое-как справляться с временами накатывающей паникой, выбивающей из колеи тяжёлым молотом, пролетающей по телу многотонными волнами и кидающей в крупную дрожь. Тревожный вопрос «Что, если не получится?» упёрто не уходит из головы, не даёт покоя во снах, мучит днём и выкручивает гайки смятения ночью. А вокруг всласть куражится общество, сделанное словно из дерьмового, дешёвого, дурно пахнущего лака для волос с огромными блёстками, слепленное из пустых обещаний, надуманных пиздостраданий, голодных игр на эмоции и мыльнооперной мишуры гаджетов и притворства — именно так видится Елисею. Ему активно раскручивают странички в соцсетях — королевич и стремится стать заметнее на фоне других людей, и чувствует к ним кислое отвращение, неприятно обжигающее язык и вызывающее покалывание в горле. Сердце ни минуты не лежит к ровесникам, из числа которых каждый человек, встречаемый им на пути «Школа-студия-дом-интернет», не представляет собой ничего, кроме набора посредственных качеств в обёрточной бумаге из напыщенности и детского нытья. И да, никто Елисею ничем не должен, плюс, ему бы больше общаться и тщательнее всматриваться в окружающих. Но он не наскребает сил и часто сталкивается с ощущением зияющей дыры внутри, когда просыпается по утрам и дотошно исследует потолок, наполненный до краёв одиночеством, глухой тоской, старыми, желчными, заплесневевшими обидами и горькой печалью, снедающей душу день за днём всё безжалостнее и, кажется, необратимее. Не злиться на родителей плохо получается, не тонуть в самоненависти — ничуть не лучше, а зато хорошо выходит не закатывать глаза на очередные недовольства матери и прятать грусть и ярость за приколами и коллекцией каламбуров. Учителя, одноклассники и парни из звукозаписывающей компании ни о чём не догадываются, и только Яся иногда бросает на него обеспокоенные взгляды в перерывах между стараниями в состязании «Я-тебя-переспорю» его победить. Елисей не гуляет с «друзьями», однако без никого шагая в мороз, он пропускает вереницу фонарей в запутанных мыслях о музыке, о домашней нетишине, о будущем и об упрямой Ярославе Олеговне, в гневе кривящей рот на уроке дополнительного курса. Яся занимает половину раздумий Елисея, жаждущего её внимания, её объятий и поцелуев, томящегося и мучащегося, отчаянно пытающегося зажечь то же пламя яркого желания и в ней. Безуспешно: Яся отшатывается, ругается и сопротивляется любому даже полуласковому слову, крохотному заботливому взгляду, доброй шутке и малейшему стремлению очаровать. Она у него глубоко в душе, под кожей, в голове и не прекращая лихорадочно гореть трепещущей мыслью на подкорке. От Яси так просто не уйти, да и ни капли не хочется, наоборот: хочется поиграть с ней в снежки, подурачиться, поговорить откровенно и посмеяться, потанцевать — лишь бы не убегать безвозвратно. Для него Ярослава Олеговна — незыблемая константа, вихрь чувств и водопад впечатлений. Елисей пробует на неё не давить и, тем не менее, не может найти золотую середину, ведь «Нет» значит «Нет» и никаких «Наверно»; однако сердце требует не сдаваться, раз симпатия точно взаимна, хоть и отрицается одной из участников наотрез. Что же делать? — Вопрос неподъёмный. И не делать ничего тоже нельзя. У всех есть от Елисея ожидания, на которые каждый, по его/её дофига важному мнению, справедливо обладает правами (ни черта!): у отца, что он отыщет «нормальный» способ зарабатывать себе на жизнь независимо ни от кого, у матери, что сын «всерьёз» задумается о собственном будущем и, возможно, отложив поступление на год, сдаст на следующий «нормальный» набор предметов (в чудесном стиле «Я мать, я могу тобой командовать), у Ярославы Олеговны — что Елисей от неё наконец отстанет. Ну... В его планы не включено оправдывать чьи-либо ожидания на чужих условиях. В это время у Яси жизнь слегка наладилась за предыдущие пару недель: Ваську больше никто не трогает в школе, Змея Подколодовна подуспокоилась и не капает на мозги, а Кира с Тёмой поднялись аж на шестое место на Чемпионате России — впереди остальных бывших юниоров катаются, даром что должны стать пятыми, но от честнейшего (нет) «судейства» в танцах на льду никуда не деться. Тем не менее, Яся очень радуется, правда. Удивительно, однако помимо прочего до сих пор Сапрыкиной удалось обнаружить общий язык с уже Сапрыкиной: ожидаемо, будто солнце посреди грозы, у двух женщин нашлось нечто общее после эпопеи в курятнике и споров со старшим поколением с недовольной миной на лице. Единственная Ясина проблема всё не исчезает, и имя ей Елисей. Яся и мается, и в гневе стискивает зубы, и от усталости тяжело вздыхает, не зная, как от него избавиться и где спрятаться, лишь бы не думать о нём. Ярослава Олеговна, кажется, больше не захлёбывается в ледниках депрессии, но тонет в кипятке тревоги, ярости и самокритики с самоненавистью в одном огромном коктейле напополам — уже вполне традиционно. Есть от чего чувствовать удовлетворённость жизнью, от чего расслабленно расправить плечи, жаль только у неё чересчур много беспокойства о золотом мальчике и его длинном языке — во всех контекстах провокационного слова. Яся и Елисей оба ненароком вспоминают их недавнюю коротенькую перепалку, начавшуюся с обсуждения зародышевых оболочек, а завершившуюся разглагольствованиями о компетентности Ярославы Олеговны, или, по крайней мере, так они расценивались ею — Елисей не то имел в виду. — Вы же сами говорили: ворсинки хориона участвуют в образовании плаценты. — Елисей глумливо приподнял бровь, вальяжно откинувшись на стуле в своей крепко прилипнувшей к нему развязной манере. — В списке ответов нет ворсинок хориона, Королёв. Из того, что тут предложено, разрешается выбрать лишь «аллантоис». Среди его функций есть то самое участие в формировании плаценты. — На прошлом уроке вы нас в это посвятить не удосужились, вот досада такая, а! А в чём, собственно, причина? Для проблем с памятью вы пока молода — простите за наглость указывать на ваш возраст. Что, не проверили задания заранее? Прискорбно, прискорбно. Стоило быть внимательнее. Елисей просто дразнил, а изнурённая после восьми уроков подряд Яся вспыхнула, словно спичка около огня. — А ну хватит меня отчитывать! По-твоему, я должна успевать за отведённый час рассказать всё и сразу? — Яся разозлилась, ух как разозлилась и ощутила готовность швырнуть в надоедливого одиннадцатиклассника тяжёлый том по зоологии, даже не потрудившись задаться вопросом сохранности его здоровья: очень уж Елисей её взбесил. — Желательно, но не обязательно? Ярослава Олеговна, это ваша работа — наполнять наши головы знаниями. Качественными и точными, между прочим. Кто же, кроме вас, научит нас премудростям биологии и химии? — Елисей не собирался сдавать на попятную и решил чуть-чуть поднажать: исключительно с целью удержать на себе Ясино внимание и получить желанное наслаждение очередным с неё спором. — Здесь мы и закончим, дорогой. — Яся прошипела язвительно, мельком оббежав глазами наблюдавшую за ними публику из числа других учеников. — Я продолжу делать мою работу, а ты — будь добр! — перестанешь меня отвлекать. — Ну так уж и ладно, дорогая вы наша Ярослава Олеговна. А дальше? А дальше ещё мелкая стычка, а потом ещё и ещё — изматывали Ясино терпение и задевали гордость — Елисею на радость. Но наступает её день рождения, о котором широким массам не известно, и слава святым угодникам: нет желания принимать фальшивые поздравления от людей, кому на неё, если по-честному, наплевать. Яся в иной реальности предпочла бы спрятаться сейчас в дальней, полузаброшенной лаборантской, отдохнуть от своих мыслей, мельтешащих, словно мотыльки рядом с лампой, однако заседает чинно Ярослава Олеговна теперь в пристройке при биологическом кабинете, аналогичным образом загромождённой книгами, атласами и макетами, плакатами для любой цели. Точно за толстыми крепостными стенами. После тех январских ссоры и поцелуя Яся не может спокойно находиться в той самой комнате. Когда прибегает Валя поздравить, Яся, преодолевая желание лечь, уснуть и не просыпаться ближайшие пару часов, просматривает тетради, удивляясь логике некоторых детей. Валя зашла чисто потрещать обо всём и ни о чём, да принести цветы и подарок. Но вот для полного, феерического, фантастического счастья заявляется и Елисей, с любопытством на лице замирая на пороге в пристройку. — Здрасьте! Валентина Юрьевна, вы прекрасно выглядите, а вам, Ярослава Олеговна, неплохо было бы поспать, а не кофе пить литрами. «И откуда он только знает?» — думается поражённой Ясе. — Не твоё дело, Королёв, чем я занимаюсь. — Да ладно тебе, Ясь, убери когти. Спасибо, Елисей. Тебе что-нибудь нужно? — Валя приветлива до тошноты, и Ясе хочется на неё от души прикрикнуть. — Да. Атлас по ботанике, — Елисей говорит абсолютно ненапряжённо, в то время как Яся уже чувствует почему-то ужасную неловкость, совершенно не хотя копаться в подробностях данного неприятного ощущения, вызывающего у неё невольное смущение и яркий румянец на щеках. — Пойдём, — хмуро произносит Яся, не сдержав тяжёлого вздоха, невзначай немного отражающего настоящее негодование. И Елисей шагает за ней в конец коридора к крайним шкафчикам, заставленным новыми изданиями и потрёпанными советскими фолиантами. Тут у Вали очень и кстати, и некстати звонит телефон, и она, бойко тараторя Косте в трубке, срывается с места, лишь грубовато бросает через плечо: «Позже обсудим, за обедом в столовке». Яся и Елисей остаются одни впервые за последние две недели. Ярослава Олеговна, при-лич-нейшая женщина и ответ-ствен-нейший педагог, строго соблюдающий субординацию, стыдится их положения наедине друг с другом, однако старается виду не подавать. Елисей к её удивлению тих и не сыплет привычными остротами, ограничиваясь названием понадобившейся ему книги. Яся сегодня обошлась без туфель на каблуках и с усилием тянется на носочках к верхней полке, живо чувствуя присутствие Елисея прямо у себя за спиной. И в этот момент вовсе не её золотой мальчик проворно достаёт до нужной секции рукой, без проблем хватая похожий на кирпич большой том в невзрачном переплёте. Но то, что он делает затем, ошеломляет Ясю и заставляет её задрожать и покрыться мурашками, широко распахнуть глаза, и, не осознавая своих действий, взглянуть на их отражение в стекле левой из дверец шкафа. Елисей нарочито медленно опускает атлас на расположенный возле них старенький стол, а после, словно мало здесь сделано в «лучших» традициях худших, наитупейших мелодрам, наклоняется к ней, кладёт ладони ей на плечи и лёгким, будто пёрышко, прикосновением губ целует Ясю в шею сначала с одной стороны от собранных на макушке волос, а потом и с другой, нисколько не боясь, но нервничая Яси не меньше. В костях у него звенит электричество, а под кожей точно запылало пламя, поджигая внутренности и достигая души, трепещущей от восторга. Елисей также смотрит на весьма чёткое изображение их как в зеркале, чутко и внимательно подмечая любое крошечное изменение в испуганном выражении Ясиного лица. Если не способен победить, меняй правила игры. Однако стоит не забывать: нельзя одержать вверх, ведя только одну игру и ничего не предпринимая кроме. Если Елисею придётся пойти грязно, он отважится на сей поступок, лишь бы выбить Ясю из колеи и загнать в угол. Ярослава Олеговна от неожиданности реагирует не сразу, но быстро опоминается, резко разворачивается и отвешивает ему отменную пощёчину, свирепо сверкнув глазами и скривив от злости рот. — Ты что себе позволяешь!? — Яся отталкивает его и, уперев руки в бока, с яростью и тревогой встречается с Елисеем взглядами, желая и сбежать от него поскорее, спрятаться как можно надёжнее, и закатить взрослому дитятке хорошую взбучку. Вот наглец! — То, чего вы не против. — Елисей идёт во-банк и, рискнув, опять подбирается к Ясе вплотную, целует разгневанную, потрясённую женщину, на сто процентов вкладываясь каждой частичкой собственного сердца. Яся в первые секунды не успевает сориентироваться, но сдаётся, положим, и не моментально, однако до позорного — по её мнению — легко, борясь лишь полминуты. Их поцелуи — от начала и до конца — подобны трескучему грому посреди ясного неба: насколько они внезапные, настолько же оглушительные, сопровождающиеся набатом дрожи по всему телу, единовременно пугающие интенсивностью и возбуждающие поспешностью, будоражащие чувство жажды и желание быть лишь ближе и ближе, не отпускать друг друга ни на секунду — гореть вместе в огне неудовлетворённой тоски и из ряда вон плохо скрываемого взаимного влечения на подступах влюблённости. Ни Яся, ни Елисей не уделяют даже мизер значения тому, как и куда движутся их руки, скользя по сантиметрам манящих тел, ощущая сокрушающую гладкость кожи под собой. Каждое соприкосновение заставляет сердца двух людей, отчаянно рвущихся навстречу друг другу, беспорядочно трепетать и бешено стучать в груди, чеканя зашкаливающий, шальной ритм, а их души наполняться чистой, настоящей, ни с чем не сравнимой радостью, словно зажигающей звёзды внутри. Они не отстраняются, но лучезарно улыбаются друг другу в губы, от удовольствия не открывая глаз. Когда и почему, Яся понятия не имеет, но оказывается на том шатающемся столе, загромождённом книгами и лабораторной посудой. Ей хватает здравости и самообладания хотя бы не скрещивать ноги у Елисея за спиной и держать его на некотором расстоянии, дабы не истлеть без остатка и не умыкнуть нетерпеливого парня в омут голода вслед за ней. Елисей без стыда и совести поглаживает Ясины бёдра поверх чуть приподнятой юбки и глотает тихий стон в момент, когда Яся впивается ногтями ему в шею. «Чересчур», — мелькает тяжёлая, нервная, дёрганая, дурная мысль в голове у Яси и тотчас же исчезает под действием губ Елисея, опрометью спускающихся по её плечу, оголённому, ведь дерзкий мальчишка без стеснения оттянул рукав бархатного платья, а Яся и возражала. Однако потеря контроля мгновенно прекращается, стоит только хлопнуть двери в кабинет. Под звонкий голос Вали, судя по её оклику, воротившейся за тетрадями, Яся вмиг приходит в себя, с упором вновь отталкивает Елисея и быстро спрыгивает со стола. На макушке у Яси чёрт-те что, щёки недвусмысленно алеют, у Елисея — задрана толстовка и волосы всколочены, будто он недавно встал с постели. «Блядство!» — судорожно думает Яся, глядя на широчайшую ухмылочку своего партнёра по несанкционированным поцелуям. «Где, блять, я свернула не туда!» — Ясе хочется кричать, и она делает это от ужаса и страха. — Ты атлас получил? Ну так и иди на урок, нечего здесь прогуливать! — Слова на автомате вылетают из Ярославы Олеговны, искренне шокированной всем вот произошедшим и уже ощущающей жжение за рёбрами: на неё начинает накатывать болезненное чувство удручённости, обречённости, потерянности с яростью, паникой и смущением наравне. Самоненависть неумолимо подступает к горлу, вгрызаясь поглубже и придавая хриплости сбитому напрочь дыханию, а гнев на Елисея отзывается в трясущихся пальцах. Елисей сияет счастливой, беспечной улыбкой, его сердце громогласно поёт от восторга, заполненное до краёв безудержным ликованием. Хотя на заднем плане тут же, естественно, появляется и необъятная тревога: что бы они предприняли, если бы Валентина Юрьевна застала их, причём буквально посреди полупрелюдии? Он без понятия. Благо англичанка, видимо, очень торопилась. Но для Елисея важны и Ясины чувства, ведь, во-первых, проблемы возникли бы у неё, и притом серьёзные, а во-вторых, куда теперь отправится корабль их отношений? Какими ещё бурями будет испытан? Насколько содеянное ими вдвоём сегодня — неоправданно рискованное, между прочим, — повлияет на Ясину решимость? Пока лишь одни вопросы без ответов, но требовать ясности прямо сейчас возможности нет. Школа не лучшее место для подобного опасного поведения. Однако, не значит, что определённость не появится позже — Елисей настроен не менее твёрдо. — Мы обязательно вернёмся к этому, — говорит он напоследок ласково, задорно подмигивает Ясе и, ловко поправив причёску и одежду, с книгой подмышкой проскальзывает вон, оставляя Ярославу Олеговну стоять словно в центре поля битвы. Вечером ей в «Телеграм» приходит сообщение: «С днём рождения! Надеюсь, вы разберёте завал на том столе». Яся, поражённая, аж застывает как вкопанная, не донеся чашки с кофе до рта. «Вот не надо было раздавать им мой номер телефона!» — громко выругавшись вслух, Яся сокрушённо трёт лоб от досады. «Раздала ученикам-курсовикам свой номер, называется. На всякий случай!» — Яся кривит голос и продолжает: «И о чём я только думала, вашу мать!?» Действительно, вашу мать.