Повторение ошибок.

Кулаки всё ещё сминают ворот чужой формы, а губы жаждут большего. Этот яд не сравнить ни с извращённой профурсеткой, ни с ребячески соблазнительной Штрумпф и её стервозной подружкой. Это было что-то иное… Январь 1942 года. Морозный воздух щиплет кончик носа и оседает на щеках багряным румянцем, в шторме пейзаж зимнего леса затуманивается мимолетящими острыми снежинками, впивающимися время от времени в глаза и иногда застревающими в ресницах.  Ежедневный, неторопливый обход лагеря был своеобразным увлечением Матиаса, чьё выражение лица, в соответствии с погодой, было непроницаемо-холодным. Он иногда жмурился и вёл носом от неприятного покалывания, пока снег под его ногами хрустом отдавался вместе с протяжённым завыванием ветра. В такие времена, как эти, было гораздо больше исхудалых трупов на повозках. Вглядываться в измученные голодом и холодом лица мёртвых Хофманну изредка приходилось и, не будем скрывать данного факта, он находил что-то философское в этом деле.  Шаги прекратились. Острый взгляд устремился на полигон со взводом мучеников: еле плетутся друг за другом, этакие страдальцы несчастные… И среди них шли солдаты с ружьём наперевес, «послушники» местного законопорядка. Оттуда слышится резвый, звонкий смех и глаза сами по себе цепляются за источник шума - молодого, совсем ещё зелёного новобранца. Что же весёлого может быть в такой ненастный, холодный день? Серостью отдаются блики в голубых глазах, а рядом идёт товарищ, похлопывая его по плечу и что-то твердя грубым, по-настоящему мужским баритоном. Он, действительно, привлёк внимание командира с самой первой встречи. Не думаю, что сам Матиас когда-нибудь забудет этого мальчишку и его неподходящий к атмосфере смех. Позже “сама судьба” их сводила, только вот сам Байер на это внимания особо не обращал - у него не было на это времени, вокруг постоянно крутились Эльза со своей завистливой подружкой. Потом к ним прибавились Реза Жун и Кох, про которых командиру частенько приходилось слышать разные нелестные слухи. Раздражение Хофманна росло вместе с прибавляющейся работой. Наблюдать издалека за полигоном ему приходилось всё чаще, Максу же всё чаще доставалась работа именно там.  Однажды, случайно заплутав на танцевальный солдатский вечер, Хофманн заглянул внутрь здания с оглушающей, задорной немецкой музыкой и его глаза тут же притянула к себе фигура Макса Байера, стоящего поотдаль всеобщего веселья и наблюдавшего за…  Взгляд его тянется будто через толпу, преследуя одну и ту же особу. Матиас медленно следует за линией зрительного контакта Байера и натыкается на кучерявую блондинку в красном платье, которое в задорном танце облегало и очерчивало стройную фигуру. В этот момент, оперевшись спиной о стену зала, командиру хотелось присвистнуть и усмехнуться, скрещивая руки на груди и далее наблюдая за этим по-детски влюблённым юношей, но в один миг, когда он отвлёкся от объекта обожания солдатика, к нему, бодрой и пританцовывающей походкой, подбежала та самая Эльза. Эльза Штрумпф. Её фамилию он узнал гораздо позже, уже после проведённой с ней ночи. Мужчина знал, во что ввязывается, когда та его притащила в тихое местечко средь бесконечных коридоров корпуса, но и не стал отталкивать её, чьи горячие руки так жаждали ласки, а сладкие уста истязались мольбами о бóльшем. Если этим поступком он ухватится за нить и свяжет ею себя с Байером - он не пожалеет о содеянном ни на миг.  Спустя ту самую ночь и некоторое время, глаза начинает мозолить офицер Штрумпф, которая постоянно искала с ним встречи и везде увязывалась за ним, словно надоедливая муха. В это же время, словно мазохист, командир наслаждался гневными, обжигающими кожу взглядами юного солдата. Октябрь 1943 года. Настоящее время. “Так вот в чём был заключён мой интерес?”, чуть ослабляя хватку на вороте формы, размышляет командир и прокручивает в голове все события, которые привели этих двоих к подобному исходу. Грязно, страстно и недостойно. Теперь страна, нуждающаяся в исключительно “правильных” людях будет считать их самозванцами, заклеймит предателями и отправит на верную смерть, точно как отправляют на свалку сломанные машины. Только вот Байер не хотел такого исхода и, пользуясь случаем, применяет силу, отталкивая старшего по званию и заезжая ему кулаком по физиономии. По щеке, чуть ниже глаза, расплывается красноватый след от грубого удара, и взгляд Матиаса словно говорит о том, что он этого ожидал, что он этого предвидел и ждал. Немая сцена расходится по помещению непонятными Максу эмоциями и, словно оклемавшись после долгой парализации, он срывается с места к выходу быстрыми и широкими шагами, выходя из кабинета и непривычно громко хлопая дверью, не расчитав свои силы. Так он бредёт сквозь бесконечные коридоры корпуса, не обращая внимания на мимопроходящих солдат и до боли растирая рукавом формы свои губы, с каждым разом начиная всё сильнее сомневаться в правильности произошедшего. В ушах стоит оглушающий звон, а ноги его сами приносят к хорошо знакомому полигону, где он, по воспоминаниям, впервые столкнулся с командиром. Только одна мысль о нём сейчас теребит ушные перепонки и заставляет колени подкоситься, а лицо утопать в ярком румянце. “Что за чёрт…!? Да что бы я…? Нет, такого и быть не может!”, вбивает себе в голову рядовой, присаживаясь на корточки у случайной стены и слабо ударяя себя по голове кулаками. Всё это никак не укладывалось в голове, а если и укладывалось, то наперекосяк, не оставляя за собой логики и разумной последовательности. И сейчас он, оставив своего командира с красной отметиной на щеке, сидит здесь и разбирается в своих чувствах… Да что это за бред-то такой? Да и есть ли смысл думать о том, что сейчас другой мужчина там, в одиночестве стоит посреди своего кабинета?  Послышался более сильный, приглушённый удар по голове. “Кто вообще думает в такие моменты о чувствах других людей, а, рядовой Байер!?… Боже мой,”, колени собираются вместе, а ладони рук ложатся на всё лицо, будто закрываясь от внешнего мира, — Неужели мне… Понравилось? —, тихо шепчет сам себе Макс, пытаясь смириться с реальным положением дел. Но ощущение тепла на устах, въедающийся в одежду терпкий запах и холодный взгляд, отпечатавшийся в памяти, не могут врать. Байер мог бы ещё по сто раз отрицать свои чувства пьяной импульсивностью, но стоит ли оно того? Костлявые пальцы обвивают свой помятый воротник формы и, чуть приподнимая, подносят его к своим губам, словно вновь удостоверяясь в подлинности своих эмоций и вдыхая чужой аромат, закрывая глаза и воссоздавая в голове образ того самого темноглазого шатена. — Совсем с ума сошёл, рядовой Макс Байер?… — тихо доносится приглушённый голос голубоглазого.