EXTRA Глава 19

« Белая Лилия и Бархатная Нить I »

С самого начала наши судьбы были предопределены, но я была той, что ошибалась, а ты - знала все наперед. В конце концов, что ты, что я - обе были монстрами без намека на будущее. Независимо от того, сколько раз падал занавес, я влюблялась во что-то такое неприкосновенное, возможно, в само ощущение, что создавалось, пока я была рядом с тобой. Я созерцала самые невиданные вещи, начиная огнем прямо в твоих белоснежных руках, оканчивая холодом, каким я промерзла до костей, смотря, как ты, моя спасительница, проводишь рукой по морской глади. Вода оставляет круг после того, как соприкасается с кончиком пальца, и в этих кругах я буду видеть свое отражение. Мы вместе сидим около пруда, но ты не шевелишься, улыбаешься, вонзаешь в меня отравленный кинжал, а я - даже не тронута этим, ведь мы обе были равными друг другу статуями, состоящими из того же стекла. Но ты изначально была рождена, чтобы стать высшим звеном среди нас всех, поэтому я не могла завидовать тебе, это не предусматривалось в списке вещей, дозволенных мне обществом. В конце концов, я состояла из порочного стекла, пока ты была похожа на хрусталь. Когда я только вошла в общество, созданное тобою, я не знала, имела ли место здесь. Похоже, даже среди животных, которые были со мной одной крови, я чувствовала себя лишней и одинокой. Действительно, я была низшей из низших, но это было тем, что я заслужила как кто-то, живущий даже без единого намека на счастье и надежду. До сих пор я иногда вспоминаю о тебе не с теплотой, но с холодом, подобно тому времени, что я провела стоя в снегу среди мертвого елового леса. Если бы всю мою жизнь ты описала в песочных часах, то стала бы ты их переворачивать и чем бы наполнила? Осколками того же стекла, из которого вылиты эти часы, наверняка; но пришлось бы тебе их разбить, чтобы наполнить разбитое блюдце? "Нет", — отвечаешь ты, и разбиваешь свои часы, совершенно не думая возвращаться назад. В первый раз, когда моей головой завладел твой хрустальный облик, я даже и не думала, что начну новую историю, несравнимую с остальными. * — Госпожа, госпожа! — слуги толпились во всеядных размерах, каждый из которых хотел подойти ближе к твоему сиянию. Лишь одно то, что было у них на уме - слово Госпожа, - читалось отчетливо в сумбурном, никуда нигодном ворохе речей. Девушка, чья кожа бледна, как снег, а волосы - словно черная зимняя ночь, выделялась особенно нежным и благодарственным выражением лица. Ты стояла возле кровати, на которой располагалась она, смотрела не только на нее, но и на всех присутствующих с невозможной сердечной теплотой, я могла это видеть с огромного расстояния, если бы нас разделяли несколько сотен миль. Как можно было считать девушку, что была смертельно больна, удачливой лишь за счет того, что ей удастся приблизиться к этой госпоже так незначительно близко? Ведь я считала, что это дело чистой удачи, хотя ты жалела всех, кто мог бы подойти к тебе за самой незначительной просьбой. — Госпожа, мне уже гораздо лучше! — дева, сидящая рядом с тобой, днями раннее умирающая от хвори, сверкала с новой силой, как зажженная звезда на небе, — Я так благодарна вам, я восхищаюсь вашей способностью спасать практически любых людей на свете! Ты лишь рассмеялась ее словам и сказала: — Это не стоит благодарности, я по своей прихоти помогаю каждому из нас, в конце концов, все мы одной друг с другом крови. В твоем голосе, в голосе этой снежной госпожи, я могла слышать то, как сильно ты была рада оказывать кому-то помощь, словно бы ты принимала их так же близко, как мать принимает родных детей. Именно это было разливалось в моей груди таким теплым, невесомым чувством, и я хотела прикоснуться к нему, дотронуться до натянутых струн, готовых лопнуть в каждую секунду. Но я была слишком робка и знала, что принадлежу другому уровню, в отличии от тебя, я не имею права свободно говорить то, что желаю; оттого я и сидела в стороне, слушая, как раз за разом тебя звали по имени люди, думающие, что могут взять любую воображаемую фантазию за недуг - все, что они бы сказали, чтобы встретить твои теплые руки в своих. От комнаты, где собралась ты и люди, повинующиеся тебе, отделял лишь прозрачный занавес, словно сотканный из флёра, словно паутина, сплетенная пауком. За столом я ткала тот же шелк и пряжу, в руке держа веретено, но смотря на тебя, я забывала о том, что собиралась делать и секунду назад. Я удивлялась, как ты не замечала, что мои зрачки становятся схожими с бездонный омут, когда я вижу тебя перед собой - твои молочные руки, твои мраморно-белые волосы, твое лицо и твои глаза - я исчезаю из простого понятия существования и испаряюсь, подобно воде. Но от тебя меня отделяла уже не простая ткань, не флёр и не шелк, а твое собственное великолепие и безупречность, восхищаясь которой я сама гнала себя обратно в загон к другим овцам, хотя в душе мечтала стать кем-то схожим с тобою. Я желала твоего величия и твоего статуса, твоей доброты и твоей сердечности, но я была похожа на зверя, я не заслуживала этого. Потому все, что оставалось мне, - это сидеть и ткать в окружении маникенов, даже среди которых я чувствовала себя приемлимее и роднее, чем в том же обществе твой церкви. — Почему вы так хорошо относитесь ко всем, кто к вам приходит, госпожа? Мы все ведь вам бесконечно благодарны, но ничего из того, что делаете вы, не окупается должной ценою, — эта девушка, лежащая рядом, была в центре этого невыносимого людского внимания и я не могла внушить себе, что не чувствую простую зависть даже на таком жалком моменте. — Я сама собрала всех нас в этом месте, и я буду защищать нас, что бы не случилось. Чтобы меня понять, вам не нужно страдать над этим вопросом и ставить себя на мое место, я просто следую тому, чего хочет мое сердце! — Вы невероятно добры... Я хочу стать похожей на вас, госпожа! — воскликнула черноволосая дева, спрыгнув с места. — Не нужно становиться похожей на меня, я прошу, — взяв ее за руки, ты и дева закружились на месте, — Все, что я делаю и все, что я создала, остается лишь частью моей жизни. Тебе не нужно быть чем-то похожим на меня, чтобы жить в счастье, тебе не нужно помогать всем и каждому, чтобы быть хорошей. Пожалуйста, останься тем, кем ты есть! Ваш танец я могла сравнить с восковой, тающей на огне фигуркой маленькой девочки и хрустальной, неприкосновенной статуэткой. Да, в тебе было что-то настолько холодное и неприкосновенное, что-то, что я любила также, как и любую другую вещь в тебе. Но я хотела быть на твоем месте, я хотела быть этой же статуей и держать тебя в руках, как этот тающий воск - теплое, греющее ладони вещество, я хотела, чтобы наши пальцы сплелись в союзе, непрерывном и волшебном, и чтобы он никогда не распадался. Но я не могла позволить себе больше, оттого и жила так, словно бы ничего не замечала. * В тот момент я была совершенно одна, на улице, в оборванном платье и оставленная без надежды точно также, как и без тепла - в обнимающем холоде и безнадежности. Черноволосая девушка с белым, словно шелковым лицом, пробегала мимо меня с зонтом в руках. Я видела, что она была преисполнена в желании найти убежище от дождя, пулями пробивающего мое сердце насквозь, а я, как козел отпущения, стояла в углу, подставляя лицо под этот же дождь. Она остановилась около меня, осмотрела и, не думая ни о чем, подставила зонт под еще один небесный водный арсенал. В ответ ей я лишь кивнула, но не знала, как ответить на любезность с чужой стороны. — Что ты делаешь в такую непогоду на улице? — спросила девушка, пытаясь вложить все эмоции в свое бледное лицо, — Все слуги уже разошлись по домам, почему ты одна тут? Я ответила ей только через мгновение, как только опомнилась от собственных мыслей. — Я?.. Я не знаю, куда мне идти. А ты почему тут? Словно бы я задала какой-то слишком невменяемый вопрос, она недоумевающе взглянула на меня, хоть я и видела; где-то в глубине ее глаз читалось, она просто не знает, как ответить. — Я помогала госпоже Флёр все это время, и только сейчас смогла отпустить саму себя домой, точнее, меня словно выгнали из церкви. И как так... Тебе некуда идти? — Нет. Я знаю, куда бы направилась, просто... задумалась по дороге и встряла так, посреди улицы. Черноволосая девушка завела прядь за ухо, лицом выдавая то, что она нервничает. В силу своих коротких волос та же прядь мигом упала на лицо вновь, но уже без внимания ее тонких рук. Внезапно, она взяла меня за руку и попыталась улыбнуться. — У тебя нет зонта, да? Давай вместе дойдем до дома, Кира! Я бы хотела отречься от собственного имени и никогда его не слышать, но я не могла ничего поделать с этим. — ...Да, конечно, Анемона. Назваз друг друга по именам, я почувствовала, что конкретно в этот момент меня с ней что-то сблизило. Эта девушка была ничем иным, кроме как объектом зависти, из которой я состояла целиком и полностью, оттого я не могла считать ее подругой или принимать близко к сердцу. Но все же, она относилась ко мне хорошо, так что я не могла ничего сделать, кроме как отплатить ей тем же. Иногда мы взаимно помогали друг другу, но ничего большего между нами не было, кроме дружбы между двумя слугами госпожи. Пока мы шли, мы в частности молчали и наблюдали за капающим рядом дождиком, стараясь не смотреть друг на друга и не обращать внимание на лишние детали, как вдруг я спросила: — Ты уже давно состоишь тут, да? — необычно для такого диалога, я взглянула ей прямо в лицо, — Госпожа была основательницей этого места с самого начала? — А? Да, думаю, так и было, — немедля ответила мне Анемона, — Я не с самого рождения тут, но все же, даже старейшины говорят, что госпожа Флёр - первая и единственная основательница Альянса. Так что, полагаю, так и есть. Я поразмыслила над именем твоим именем еще немного прежде, чем снова сказать что-то. Флер, такая же прозрачная и невесомая, как и ткань, ты выглядела также нетронуто и великолепно, достойно восхищения. — Ты ведь чувствуешь себя лучше? Флер помогла тебе с той странной болезнью, верно? — интересовалась я. — Ага. Она и вправду творит чудеса, ты так не считаешь? На прошлой неделе она помогла твоему брату и почти сразу же вылечила его, хотя он всего навсего легонечко поранился в лесу... Нет, я не имею ввиду, что считаю странным тратить свое время и ресурсы на что-то такое маленькое и незначительное, просто я удивляюсь этому! — Моему брату? Это был не первый раз, когда Шираи называют мне родственником. Хоть и в буквальном смысле мы никак не связаны, ни кровью, ни родством, наши взаимоотношения можно описать только так, никак иначе. — Ой, прости, я забыла, что ты не хочешь, чтобы его называли твоим братом. У него такое незапоминающееся имя, что его легче называть только так... — девушка смутилась и продолжила вести со мной разговор уже не глядя в мою сторону. — Я не говорю, что ты не права в этом вопросе. Он сам выбрал себе это имя, как я знаю, так что не удивляюсь его необычности. "Шираи" и вправду ничего не значит, в отличии от тебя, Флер и меня... — Так грубо звучит с твоей стороны, Кира! — Что? Я не имела ввиду, что он сам ничего не значит, — мне оставалось лишь легонько посмеяться, чтобы развеять напряжение, — Но, в общих чертах, он не особо способен на что-либо... Такой наивный и глупый. — Шираи очень мил своей наивностью, он просто ребенок в конце концов. Он сможет перерасти эту невинность и просто останется добрым человеком, но уже без этой доверчивости всем и каждому! — В этом я с тобой согласна... Наверное, все дети такие же наивные, как он, а когда вырастают, то становятся намного серьезнее. Были бы мы обычными детьми, то с радостью, я бы даже хотела остаться такой наивной, как и он. Но что Шираи, что я, были лишены обычного детства. * Стоя на белом берегу, я внимала рассказам шепота морских волн и приливов, заплетала ветер в волосах и дышала ароматом бриза. Я хотела плакать такими же солоноватыми слезами, как и вода, в которую хотела войти по самую шею и которой хотела наполнить легкие. Я хотела плакать от зависти и от того, что я либо совсем не ощущала грань, отделяющую меня от тебя, либо наоборот была подвержена ее давлению слишком сильно, что готова была задохнуться под ней же. Я любила, любила и хотела быть любимой той, кого любила, но не могла, и все, что я могла делать - это думать о том, что же случится, если я сдамся и начну жить без мыслей о тебе. Я завидовала не только людям, которые могли держать твои руки в своих, я завидовала самой тебе, я готова была говорить это тысячу раз прежде, чем признать, что завидовала не из алчных побуждений. Я с самого начала была чужой для этого мира, я пришла и обязала кого-то заботится обо мне, это невыносимо и ужасно, но я ничего не могла с этим сделать. Ничего не поделаешь, если моя зависть стала моей же зависимостью, привычкой, от которой я не избавлюсь никогда. Меня терзало изнутри чувство собственного недостатка, неполноценности и пустоты внутри, я желала быть похожей на тебя и чтобы был человек, которого я могла поставить на твое место, чтобы кто-то также восхищался мною, как я тобою, и чтобы я могла подарить этому человеку любовь, которую прошу. Но я слишком наивна и слишком глупа, если думаю о таком. Я буду реветь и биться в истерике, но прошу, исцели меня от этого недуга, залечи мои раны и избавь от страданий. — Не холодно ли тут тебе, Кира? Холодно было не от моря, но от твоих слов и присутствия. Твой голос раздался так отчетливо, что я могла поклясться, что слышала его в голове таким же эхом, как в пустом церковном зале. Ты стояла позади меня, все еще бледная, белоснежная, с шелковыми волосами и стеклянными глазами. Я вздрогнула от неожиданности, когда услышала твои слова, словно бы меня пронзило леденым клинком. — Что? Нет, мне не холодно, — резко, словно бы я отвечала самой пустоте, выдала я, смотря сквозь твое призрачное отражение. Я не знала, могла ли чувствовать твое присутствие, свойственно ли мне казаться в таких ситуациях, оттого я принимала твое тело только как что-то невзрачно тусклое и стеклянное, ненастоящее, сама госпожа иллюзия. Ты также скромно, но умиротворенно улыбалась, оглядывая морскую гладь, что я могла подумать, тебя совершенно не интересует, действительно ли мне холодно. Даже если ты явилась сюда за тем же, за чем и я, или твое намерение похода останется загадочным и мистическим, я уверена, ты не знала, что я буду тут. Я хотела себя уверять, ведь иначе бы ты явилась по мою душу - чтобы совершить со мной что-то, о чем я бы жалела всю свою жизнь. Такие монстры, как я, не заслуживают быть замеченными прекрасными существами, вами, окрыленными словно птицами, подобными лебедям и соколам. — Морская гладь по-настоящему красива только тогда, когда небо затянуто облаками, и солнце скрыто за их пеленой, да? Так спокойно, так душевно, отрывая от сердца произносились эти слова. — Вы правы. Солнечный свет и вправду кажется лишним для этого места... — согласилась я, сложа руки перед собой и пытавшись разглядеть то же великолепие, на которое глядела ты, пока находила в воде что-то невероятно прекрасное. Я хотела быть способной на то, чтобы видеть вещи, недоступные таким людям, как мне, но я слишком слаба и слишком беспомощна для этого. — Иногда я думаю о том, почему люди хотят видеть кого-то как "высшего" для них, — начала ты, не сводя с моря глаз, — И боготворят самых простых, таких же отчаянных, только желающих оказать помощь другим. Я могла понять твои слова, но я никогда не могла понять тебя саму. Хотелось бы прочитать тебя, как раскрытую книгу, но это опять же было не из тех вещей, которые я бы себе позволила. Я жалела тебя, но я все еще завидовала самой черной завистью, из нее и состояло мое чудовищное существо. Все же, сколько бы я не испытывала к тебе жалости, эмпатии и любви, ты жила, будучи любимой всеми. А я - полная противоположность любви, потому мне свойственно становится монстром и плыть в зависти. — Может, людям просто нужно верить во что-то, и они не могут смириться с тем, что таким добрым людям не нужно платить ничего взамен. В конце концов, разве вы сами, Госпожа, не чувствуете, что это - минимум, который вам могут отплатить другие? Ты все еще не смотрела на меня. Из-за этого создавалось невесомое чувство разорванности контакта, будто бы между нами стояло что-то большее, чем мой воображаемый барьер и метры сплошного песка с побережья. — А что мне могут дать взамен? Я ничего не требую, и именно этому я рада. Есть только люди, не желающие никак связываться со мной, стоящие в стороне и возомнившие себя недостойными. Именно это и есть неблагодарность, не думаешь? Я видела себя в твоих словах, я это понимала и чувствовала каждой нервной клеткой тела. — Таким людям просто сложно выразить то, что они думают... Или они боятся себя же, но я их понимаю, — отвечала я. — Тогда, что тебе так трудно выразить и сказать? Мы находимся в полном одиночестве, так что никто не услышит тебя. Нет, я не хотела говорить, но если бы я и молчала, то выдала себя всеми возможными способами. Плачем, истерикой, смехом, я бы заливалась в эмоциях от того, что испытывала к тебе, но мне было стыдно, даже если быть монстром - нормально для меня, я не хотела, чтобы это всплывало на поверхность. Я бы в миг потеряла тебя, ты бы испарилась, исчезла, и я не буду знать, как это исправить, но, думаю, я и так достаточно провинилась перед тобой своей неблагодарностью. — Я завидую вам, Госпожа... Вашей судьбе, тому, что все вокруг вас любят, пока на фронте остаются те, к кому никто не способен дышать эмпатией. Я полностью состою из зависти, и я прошу прощения за это. Но это было меньшее из того, что я на самом деле чувствовала. Я не хотела быть отбросом, состоящим из черных чувств, гнева и алчности. Потому что я любила тебя так сильно, как никогда не любила никого, я была влюблена в твое безупречное, аккуратно выгравированное из мрамора лицо, хрустально белые глаза, волосы, словно шелк, словно чистый флер, и молочные, тонки руки, запястья, - все, что я могла перечислить, стояло передо мной в самом беззащитном и невинном обличии. И я чувствовала, как в руках держу то еле дышащее, исчезающее с каждой секундой чувство тепла в своем сердце, которого я была лишена с рождения. Я хотела любить и быть любимой, я хотела обнимать тебя, слышать стук твоего сердца и не сдаваться, жить и бороться за право чувствовать эмпатию. Я, как никто другой, была сплетена из тонких нитей эмоций и ощущений, и именно любовь была тем, что я хотела оставить в себе. Но ты была клинком из стали, закаленная огнем, и готова была обрезать все, что у меня было. Ты и вправду стояла, молча смотрела мне в лицо, глаза в глаза, застыв в невесомой и нетронутой атмосфере. Всем телом мы обе чувствовали холодный ветер, но ни я, ни ты не собирались содрагаться под ним, а только устало смотреть друг другу в лицо, пока лед тает. Я могла бы отдать все, чтобы этот момент продолжался до бесконечности, но ты обернулась и молча захотела уйти. Я не хотела тебя терять. Я не хочу, чтобы ты уходила, чтобы я видела, как твой след на песке смывает водой, я хочу дотянуться до тебя и крепко схватить за руку... — П-подождите, Флёр!.. Это был первый раз, когда я назвала тебя по имени в такой ситуации. Я держалась за твою ладонь, я боялась, что разобью ее в своих жестоких и завистливых руках, но я не хотела причинять тебе боль. Независимо от того, сколько еще я буду изливаться в алчной ревности, я хочу любить тебя, даже если я останусь отвратительным монстром, я хочу оставить это чувство в живых. Наклонив голову, я даже не пыталась обратить внимание на вещи, окружающие меня, я зажмурила глаза и отдалась плачу: громкому, мокрому и раздирающему. Одной рукой я держала тебя, держалась за это время, данный мне небесами и удачей, а другой я держалась за воротник, за сердце, и хотела исчезнуть вместе с ним. Я могла прочувствовать тот момент, когда ты повернулась ко мне и стала смотреть на это жалкое зрелище - то, как я, словно бы умирающий зверь, взывала к тебе, даже в самом незначительном и тонком плаче. Я была поглощена грустью и отчаянием и барахталась, словно рыба на земле. Но ты не стала уходить, ты не стала бросать меня, а лишь вздернула свою руку вместе с моей - и сплела свои пальцы с моими. Я поднялась, я взглянула тебе в лицо, находящееся так близко к моему, в твои идеально белые глаза, в твою новую, теплую улыбку. Больше она не была скромной - ощущалось, как ты прогревала меня изнутри своими чувствами, вложенными в нее. Мое сердце затрепетало, словно бы влюбленная бабочка в клетке, и я отдалась этому чувству. Я ощущала стыд, смущение от одного лишь факта, что ты взяла меня за руку в ответ и начала танцевать со мной, не сказав ни слова - ты начала кружиться со мной в холодном для других, но таком родном и теплом для нас танце, словно бы мы были фигурами, принадлежащими шкатулке, танцующими под славную музыку. Я была влюблена, не могла говорить, но могла только молча следовать твоим движениям. Наши руки, ноги и тела вились в бале, я чувствовала, как улетаю в небо с каждым этим движением, и наши сердца, бившись в такт, следовали нам. Опять же, сохраняя молчание, ты, держа мою руку в своей, закружила вокруг меня, все еще не разрывая этот мимолетный контакт. Твое лицо было таким прекрасным, что я могла описать его в самых разных поэмах, я бы подобрала миллион различных стилей и слов, но я бы передала то, как сильно влюбилась в него. В тебя. Верно, мое лицо было полностью противоположным твоему, ведь я могла отчетливо чувствовать то, что не было дано никому прежде - я чувствовала, как мое лицо, залитое краской, полыхало огнем. Никак иначе, кровь прилила к голове, и это всего лишь обычное явление, свойственное каждому человеку, но для меня это было волшебством. Иллюзией, которую создала ты и никто иной. Окончив наш танец, ты начала смеяться - я не могла понять твоего смеха и просто молчала, любуясь тобою. Ты обняла меня, вцепившись, и тогда я впервые узнала, как сильно билось твое сердце рядом с моим. Но только я опомнилась от этого нежного сна и дотронулась до тебя в ответ, ты превратилась в пыль и разлетелась под моими руками. ... Иногда, я до сих пор прихожу к тому месту, с которого все началось, и вспоминаю этот момент. Я хочу обнять тебя также, как ты меня обнимала тогда. Я любила тебя.