Глава 7

      Тренажерный зал в отеле представлял собой стеклянную коробку на верхнем этаже, пропахшую резиной и химией с цитрусовой отдушкой. В шесть утра он был совершенно пуст, если не считать одного человека. Дирижер стоял в дверях — не в спортивной одежде, а в темных классических брюках и тонком угольно-сером свитере — и выглядел совершенно чужеродно среди рядов хромированных тренажеров. Он так и не смог уснуть. Образ руки незнакомца, небрежно лежащей на бедре Годжо, снова и снова прокручивался перед глазами, вызывая жгучее раздражение, которое и выгнало его из постели еще до рассвета. Пианиста он обнаружил сразу: тот занимался на беговой дорожке в дальнем конце зала, выставив убийственный наклон и скорость, граничащую с безрассудством. На нем были свободные спортивные штаны и тонкая белая майка, облепившая спину и насквозь промокшая от пота. В ушах Годжо белели наушники, взгляд был прикован к собственному отражению в зеркальной стене. Он походил на человека, который пытается довести тело до предела, чтобы наконец заставить замолчать разум.       Приблизившись, Нанами заметил, как взгляд Годжо метнулся к его отражению — доля секунды узнавания, едва заметный сбой в ритме, — и тут же челюсть пианиста окаменела, превратившись в упрямую линию. Пианист протянул руку к консоли и прибавил скорость. Это был откровенный, мальчишеский вызов: я тебя не вижу, тебя не существует. Именно такой наглой, оборонительной провокации дирижер и должен был ожидать. Последние три дня он сам диктовал дистанцию, возводя между ними стену изо льда, и теперь, когда Нанами наконец шагнул к ней навстречу, Годжо захлопнул дверь у него перед носом. Тактика была раздражающей, но Нанами не был из тех, кого можно легко проигнорировать. Он не стал махать рукой и не попытался перекричать шум беговой дорожки вместе с музыкой, рвущейся из наушников. Он просто шагнул к краю тренажера, вторгаясь в периферийное зрение пианиста, и протянул руку. Его пальцы миновали регуляторы скорости и решительно вдавили кнопку аварийной остановки.       Лента взвизгнула, дернулась и замерла так резко, что Годжо по инерции швырнуло вперед. Ему удалось удержать равновесие лишь в последний момент, когда пальцы судорожно вцепились в поручни. Секунду он стоял, тяжело дыша и глядя перед собой, а затем сорвал наушники. В повисшую тишину зала вплелся дребезжащий ритм электронной музыки. В глазах полыхала смесь искреннего шока и ярости, грудь ходила ходуном, а раскрасневшаяся кожа блестела от пота: одна капля застыла на виске, другая медленно скатилась по линии шеи — той самой шеи, к которой Нанами прижимал большой палец меньше недели назад.       — Какого черта тебе надо, Кенто? — сорвался на крик Годжо. Он даже не сошел с ленты, так и стоял, нависая над дирижером. — Я тренируюсь. Или теперь это запрещено правилами тура? Мне нужно подавать заявку, чтобы воспользоваться эллипсом?       Нанами скривился — не от крика, а от того, как его имя прозвучало из этих губ. Он знал, что разговор будет трудным: глупая часть сознания все еще надеялась обойтись без криков, поговорить по-взрослому, расставить точки и вернуться к безопасной дистанции. Но Годжо не умел «просто» — он вообще существовал в режиме постоянной эмоциональной перегрузки. И сейчас эта перегрузка выплеснулась наружу, обжигая Нанами кислотой обиды, которую он сам же и спровоцировал.       — Ты испортишь колени, бегая с таким наклоном, — ответил дирижер ровным голосом, ледяным контрапунктом к пылающей ярости Годжо. Он стоял достаточно близко, чтобы чувствовать жар разгоряченной кожи пианиста, соль на его висках и слабый, дразнящий след одеколона — того самого, с которым Годжо сидел вчера в баре. — И ты намеренно пытаешься загнать себя в землю. Это неэффективный способ справиться с фрустрацией.       Годжо откинул голову назад и рассмеялся — слишком резко, чтобы этот смех мог быть искренним.       — С фрустрацией? — каждое слово он будто выплевывал. — Я не фрустрирован. Я отлично провел время прошлой ночью. Вена прекрасна, местные жители невероятно гостеприимны, — в его голосе проскользнула та особенная, вязкая интонация, с которой говорят о чем-то запретном. — Некоторые из них даже умеют поддерживать беседу, не превращая ее в заседание совета директоров.       Нанами почувствовал, как желваки на скулах свело стальной судорогой.       Годжо не имел никакого права стоять здесь, мокрый от пота, пахнущий той же дрянью, что и вчера, и смотреть на него этим вызывающим взглядом. Дирижер не привык возиться с чувствами — ни с чужими, ни с собственными. Чувства были нелогичны, они не поддавались систематизации, а значит, не заслуживали времени. Но Годжо состоял из одних только чувств: они сочились сквозь каждую его ухмылку, сквозили в каждом нарочито небрежном жесте, пульсировали где-то под кожей, делая его одновременно прекрасным и совершенно невыносимым. Сейчас, стоя в двух шагах от этого разъяренного, загнанного в угол человека, пахнущего злостью и тем самым одеколоном, Нанами ощутил знакомую пульсирующую боль в висках. Мигрень — та самая, что всегда приходила, когда реальность отказывалась подчиняться порядку. Годжо был его личной хронической мигренью.       И, как выяснялось, от нее действительно не существовало таблеток.       — Ты ведешь себя как капризный ребенок, — заявил Нанами, и его тон сместился с клинического на властный. — Ты провел вчера целый час, разыгрывая представление перед совершенно безразличным тебе мужчиной, с одной-единственной целью: проверить, вызовет ли это у меня реакцию. Это было безрассудно, очевидно и абсолютно тебя недостойно.       Он выдержал яростный взгляд пианиста, не позволяя ему отвести глаза.       — Я попытался отделить то, что произошло в Берлине, — продолжил Нанами. — Я посчитал, что восстановление границ — наиболее логичный способ сохранить тур. Я привык к порядку, Сатору. Я привык расставлять вещи по своим местам.       Он сделал еще полшага и положил руку на поручень дорожки.       — Напряжение между нами просачивается в музыку. Оно просачивается в твое исполнение, и я не позволю этой пантомиме продолжаться, — он выдержал паузу, вынуждая Годжо осознать вес сказанного. — Мы перешли черту. Я перешел черту. Притворяться, будто номера в отеле не было, — это ложь, которую ни один из нас больше не в силах поддерживать.       Пианист смотрел на него, тяжело дыша, и его глаза были широко распахнуты от ошеломленного, настороженного недоверия. Гнев, казалось, покинул его, сменившись обнаженной уязвимостью. Он был готов к борьбе, к очередному отказу, к той отстраненности, что медленно убивала его все эти дни, но не к этому — не к тому, что Нанами признает свою вину. Не к тому, что он будет стоять здесь, в утреннем свете, и признается: его идеальный, упорядоченный мир рухнул в хаос.       Годжо наконец отпустил поручни, и руки безвольно повисли вдоль тела.       — И что же это тогда? — спросил он едва слышным шепотом. — Перемирие?       — Это перенастройка, — поправил Нанами. Слово было точным, выверенным, но вместе с тем полным недосказанного смысла. — Текущее положение дел неприемлемо. Оно влияет на музыку. Оно влияет на тебя. И, если честно, оно влияет на меня.       Последнее признание он позволил повиснуть в воздухе — редкое и драгоценное подношение. Нанами не принадлежал к числу людей, говорящих о своем внутреннем состоянии, но ситуация требовала уровня честности, крайне для него дискомфортного. Он наблюдал, как Годжо переваривает сказанное, видел проблеск надежды, сражающийся с укоренившимся скептицизмом в его глазах.       Просто изложить проблему было недостаточно — требовалось предложить решение.       — Я не могу дать тебе то, что подразумевают нормальные отношения, — произнес Нанами ровным, фактологичным тоном, лишенным романтики. Он словно излагал условия контракта, исключая любые недомолвки. — По крайней мере, во время этого тура. Внимание слишком пристально. Я не стану ставить под удар твою карьеру или свою собственную ради неосмотрительности.       Он выдержал паузу, давая этому списку ограничений осесть в сознании пианиста — граница, проведенная по песку, — и увидел, как разочарование затеняет черты Годжо, как его плечи опускаются. Нанами отнимал надежду на нормальное ухаживание, на все то, чего пианист, возможно, ждал. Но затем он предложил другую сторону уравнения.       — Однако, — продолжил Нанами, опуская взгляд к губам Годжо, — притворная дистанция наедине столь же неэффективна. Это пустая трата энергии, которую можно направить во что-то гораздо полезнее. За закрытыми дверями... ты мой. Когда мы наедине, притворства не будет. Ты не станешь флиртовать с незнакомцами, чтобы проверить мою реакцию. И ты не будешь ставить под сомнение мой авторитет — ни за пультом, ни вне его. Ты будешь послушным. Ты будешь тихим. Взамен я дам тебе то, что ты хочешь.       Это был жестокий, односторонний контракт. Нанами не предлагал Годжо ничего из той эмоциональной близости, которой тот хотел, ничего из публичного признания, на которое он надеялся. Только тайну и то грубое обладание, которое Годжо однажды попробовал и с тех пор голодал по нему. Это была клетка, позолоченная удовольствием, но все же клетка. Дирижер предлагал ему роль слабости, клапана для сброса напряжения на время тура. Предложение было глубоко оскорбительным. И все же Нанами знал с будоражащей уверенностью: Годжо умирал без него так же сильно, как он сам задыхался без Годжо.       Лицо пианиста превратилось в маску противоречий — боль, желание и зарождающаяся отчаянная надежда сплелись в ней в единый, нечитаемый узор. Губы приоткрылись, будто он хотел заговорить, но звука не вышло. Только дыхание прервалось маленьким, сдавленным всхлипом в тишине зала. Нанами видел ответ — в том, как тело Годжо почти неуловимо качнулось к нему, в том, как расширились зрачки, превращая синеву его глаз в темные, бездонные омуты голода. Годжо был человеком, умирающим от жажды, а Нанами протягивал ему чашу с ядом, до обманчивости похожим на воду.       Первый шок и проблеск надежды на то, что Нанами наконец сокращает дистанцию, скисли в густую, удушающую горечь. Яблочный пирог. Душ. Та нежность, с которой Нанами укутал его одеялом. Это была не забота. Это был уход — поверхностная, функциональная ласка, которую оказывают ценному инструменту или породистому животному после изнурительного выступления. Содержать в чистоте, кормить, следить, чтобы он был в рабочем состоянии к следующему разу, когда им захотят воспользоваться. Нанами предлагал ему роль питомца: существа, которое дисциплинируют и награждают наедине, тогда как на публике от него ждут лишь безупречной игры. Унижение оказалось горючим, и оно вспыхнуло обжигающе-белой яростью, испепелившей последние остатки усталости. Сама наглость происходящего была ошеломляющей: после дней, когда с ним обращались как с предметом мебели, смотрели сквозь него, словно он был сделан из стекла, у Нанами хватило дерзости загнать его в угол в спортзале и диктовать условия. Будто все уже решено. Будто у Годжо нет ни воли, ни гордости, ни права голоса в собственном падении.       — Думаешь, я какая-то непослушная собака, которую можно отчитать и выдрессировать? — голос Годжо упал с задыхающегося выкрика до низкого, опасного рычания. Он наконец сошел с беговой дорожки, твердо ступив на пол, словно отвоевывал пространство и возвращал себе право стоять на земле. Он все еще тяжело дышал, все еще был мокрым от пота, но ярость придала ему новую, несгибаемую силу. — Ты говоришь о порядке, о границах, о логике. Но это не логика, Кенто. Это ты хочешь игрушку для секса, которая не смеет возражать. Ты хочешь разрядки без «осложнений» в виде обращения со мной как с человеком.       Он ткнул пальцем в грудь Нанами. Обычно в этом жесте было больше театральности, чем настоящей угрозы: Годжо любил вторгаться в личное пространство с той же легкостью, с какой его пальцы порхали по клавишам. Но сейчас в этом движении пульсировала такая концентрированная, оголенная боль, что Нанами на долю секунды показалось, будто его действительно ударили. Впервые за долгое время он не знал, что ответить. Потому что Годжо был прав. Не во всем, конечно. Не в том, как он это преподносил, не в истеричном тоне, не в попытке вывернуть ситуацию так, чтобы дирижер оказался чудовищем в этой истории. Но в главном — в том, что Нанами действительно хотел контролировать. Держать Годжо на расстоянии вытянутой руки, но при этом знать, что тот никуда не денется. Что эта бешеная, гениальная энергия принадлежит ему, даже если он к ней не прикасается.       — Ты не имеешь права. Не имеешь права разбить меня в номере, а потом делать вид, что это была просто «неэффективная работа с эмоциями», — слова лились потоком: уязвленная гордость, праведный гнев, все то, что гнило внутри все эти дни. — Не имеешь права игнорировать меня, а потом явиться с новым сводом правил о том, как мне позволено существовать в твоей жизни.       Годжо сражался за свою жизнь, за последний клочок достоинства перед человеком, который, казалось, решил отнять у него все. Он не был партитурой, которую нужно отдирижировать. Он был человеком, и то, что Нанами отказывался это видеть, оказалось самой глубокой, кровоточащей раной. Но даже когда он выплевывал эти слова, даже когда ярость бурлила в нем, требуя выхода, тошнотворная часть сознания знала: это ложь. Потому что глубоко под гневом его тело вибрировало чудовищным, живым осознанием. Оно помнило вес Нанами, болезненную хватку его рук, чувство наполненности, в котором собственное имя растворилось где-то на языке. Оно помнило тишину, наступившую после, и оно снова хотело этого. Разум кричал в протесте, гордость царапала стены клетки, которую так старательно возводил Нанами, но плоть уже предавала. Он был в ярости на Нанами, но горел выжигающей ненавистью к себе. К той слабости, что сворачивалась клубком в животе и требовала продолжения. Гнев был его единственным щитом, и тот уже истончался, разъедаемый изнутри собственной жалкой потребностью.       Со сдавленным звуком отвращения — к Нанами, к себе, ко всей этой ситуации — Годжо резко развернулся. Не попрощался и не бросил последнего слова. Заговорить снова значило бы продолжить переговоры, а он не торговался. Он отступал. Стеклянная дверь зала закрылась за его спиной, прямой, как струна, каждая линия его тела кричала об отказе и неповиновении.       Нанами остался стоять на месте. Тело застыло в позе человека, только что сделавшего — как ему казалось — решительное и логичное предложение. И получившего то, чего он не предусмотрел: отказ. Тишина зала давила на него, нарушаемая лишь слабым гулом вентиляции и далеким, ритмичным стуком собственного пульса в ушах. Он был один. По-настоящему, абсолютно один, окруженный хромом, резиной и панорамными окнами, за которыми город тонул в предрассветной серости. Изоляция должна была бы утешать, это было состояние, которое он культивировал годами, — дистанция, позволявшая действовать ясно и точно. Вместо этого она ощущалась наказанием. Он разжал пальцы на поручне и посмотрел на свою руку: она дрожала. Дрожь была почти незаметной, но дирижер чувствовал ее с той же обостренной внимательностью, с какой воспринимал любую деталь партитуры. Его руки не дрожали, они были инструментами, продолжением воли, выкованной десятилетиями дисциплины во что-то несокрушимое.       И все же вот они — предавали его так же полно, как тело Годжо только что предало его гнев.       Слова пианиста эхом разносились в воздухе — осуждение, ранившее глубже любой критики, которую он когда-либо получал. Всю свою карьеру Нанами хвалили за эмоциональный контроль, за архитектурный подход к музыке, за способность отделять личное от профессионального. Критики называли это ясностью, коллеги — сосредоточенностью. Он сам называл это выживанием. Потому что правда, которую он едва ли признавал даже в уединении собственного разума, заключалась в том, что Нанами не умел быть уязвимым. Он не умел хотеть чего-то с той беспорядочной, беззащитной отчаянностью, с какой другие, казалось, справлялись так легко. Он умел дирижировать, поддерживать порядок перед лицом хаоса. Но он не умел просить о том, что не мог контролировать. А Годжо всегда был тем единственным, что Нанами контролировать не мог. Месяцами он убеждал себя, что его фиксация на пианисте — это профессиональное раздражение, творческие разногласия, естественное напряжение между двумя волевыми музыкантами. Он каталогизировал отвлекающие факторы: как рубато Годжо сопротивлялось установленному темпу, как его тело двигалось с текучестью, словно созданной приковывать взгляд, как смех прорезал залы — лезвием сквозь шелк. Он раскладывал эти наблюдения по полкам как симптомы коллеги, отказывающегося подчиняться. Он не позволял себе называть вещи своими именами.       Не позволял признать, как учащается пульс, когда Годжо входит в комнату, как взгляд задерживается на линиях его пальцев, как мысли в минуты беззащитности ускользают к изгибу его шеи. А потом случился Берлин, где Годжо снял очки с таким благоговением, что самообладание Нанами разлетелось вдребезги. Берлин, где Нанами наконец взял то, чего хотел, и обнаружил после: взять — не значит иметь. Он обладал телом Годжо в том номере. Он исторг из него удовольствие с тщательностью, которая до сих пор не давала спать по ночам, снова и снова возвращая память к звукам, ощущениям, к тому, как Годжо распался под ним. Но он не обладал доверием Годжо. Он не заслужил права на ту уязвимость, которую пианист предложил ему в том первом нежном поцелуе. Он взял покорность — и бежал от связи. Потому что связь требовала того, чего Нанами не умел давать.       «Я не могу дать тебе то, что подразумевают нормальные отношения».       Он произнес эти слова так, будто это была разумная граница, трезвая оценка практических ограничений. Но теперь, стоя здесь, один в сером свете венского утра, Нанами слышал их такими, какими они были на самом деле: признанием в трусости. Он предложил Годжо клетку, потому что боялся открытого неба. Он предложил обладание без связи, потому что связь означала уязвимость. А уязвимость означала возможность быть увиденным тем, чье мнение значило больше, чем должно было.

***

      На репетиции Нанами был безупречен. Он стоял за пультом — молчаливый, непроницаемый, — дирижируя оркестром с той пугающей точностью, которая заставляла даже опытных музыкантов тянуться к инструментам чуть быстрее. Он не смотрел на пианиста: ни с гневом, ни с обидой, ни даже с тем холодным, собственническим голодом, что полыхал в его глазах сегодня утром, — он просто смотрел сквозь него. Годжо снова превратился в компонент, в пару рук на клавиатуре, и его яростный отказ в спортзале, казалось, был поглощен дирижерской партитурой и проигнорирован с абсолютной легкостью. Это доводило до грани безумия. Он — Годжо Сатору, центр притяжения в любой комнате, куда бы ни вошел, — привык, что женщины и мужчины бросаются к его ногам с одинаковой готовностью, критики пишут стихи о его руках, называя их божественными и совершенными. Он был сверхновой в мире умирающих звезд, привыкшей быть в центре внимания, объектом всех желаний. Люди подчинялись его воле, терпели его настроения, вращались вокруг его блеска с затаенным, почти религиозным восхищением. И ему только что предложили должность грязного секрета. Его гордость — хрупкая архитектура, возведенная за целую жизнь, полную похвал и обожания, — требовала отпора, требовала, чтобы он швырнул эти оскорбительные слова обратно в лицо Нанами.       И он сделал это: выплюнул их с яростью, которая, как ему казалось, должна была сжечь все на своем пути.       Но время шло. Гнев испарялся, оставляя после себя дыру под ребрами.       Венский вечер перетекал в ночь, отбрасывая синяковые тени на стены. Остатки ужина — недоеденный шницель, бокал вина, оставленный «подышать», пока тот окончательно не задохнулся, — сиротливо темнели на столике. В Берлине он сидел точно так же на краю кровати, сжимая в руках футболку, которую Нанами снял с него, и думал: «Я возьму это. Я возьму любые крохи, которые он предложит. Даже если это будет значить, что меня используют». И Нанами предложил именно это. Его эго кричало: ты стоишь большего, подчинение этому замкнутому человеку — непростительное унижение. Но его телу — и тому испуганному существу, что жило под кожей и никогда не показывалось наружу, — было наплевать на достоинство. Его тело помнило прекрасную полноту момента, когда его приняли так всецело, что постоянная жужжащая тревога — о руках, о карьере, о будущем, о бесконечном одиночестве среди толп — перестала существовать. На несколько часов хаос внутри него стих, и Нанами был той тишиной.       «Ты будешь послушным. Ты будешь тихим. Взамен я дам тебе то, что ты хочешь».       От этих слов, всплывших в памяти, пианиста пробрала крупная дрожь. В спортзале они вызвали ярость. Теперь же, в темноте, от них перехватывало дыхание, а в животе сворачивалось тошнотворное возбуждение. Он ненавидел себя за это, ненавидел то, что его гений, его слава, его проклятая божественность — все это не значило абсолютно ничего. Пустота. Ноль. Ничто — по сравнению с желанием упасть на колени перед мужчиной, который даже не взял бы его за руку на публике.

***

      Комната Нанами тонула в темноте: шторы были плотно задернуты, отсекая назойливые огни Вены. Последний час он смотрел в одну и ту же страницу Брамса, пока ноты не слились в бессмысленные черные точки. Мысли возвращали его к сцене в спортзале: к собственным словам, к реакции Годжо, к попыткам найти ошибку в своих расчетах. Он предложил логическое решение эмоциональной проблемы, создал схему, которая позволила бы им обоим получить желаемое, не разрушая профессиональных обязательств. Годжо отверг ее с такой яростью, что дирижер оказался потрясен глубже, чем готов был признать. Дурак. Он относился к пианисту как к переменной, которую нужно удержать, и забыл, что Годжо — не переменная, а человек, блестящий, чувствительный человек, существующий на частоте, которую Нанами не мог предсказать. И теперь дирижер сидел один, глядя в лицо предстоящему туру, растянувшемуся перед ним пустыней, и понимал: он оттолкнул единственного человека, который был ему дорог.       Стук в дверь оборвал его размышления. Нанами посмотрел на часы: было 23:42 — слишком поздно для обслуживания номеров или тур-менеджера. Сердце болезненно сжалось в груди. Он медленно поднялся, отложил партитуру и подошел к двери. Пианист стоял в коридоре, и вид у него был такой, словно он пережил аварию и добрался сюда на одном упрямстве. На нем все еще была одежда, в которой он ужинал, — темные джинсы и свитер, вдруг показавшийся Нанами слишком большим для него, — но сам Годжо словно уменьшился: побледнел, потерял привычную осанку, распался на тишину. Волосы были растрепаны — он явно снова и снова проводил по ним руками, пока они не превратились в светлый хаос, — глаза прятались в тени, синева потускнела, а высокомерный наклон подбородка сменился выражением безропотного поражения. Он молчал и смотрел на Нанами с неприкрытой тоской.       — Сатору, — голос прозвучал тихо, почти против воли.       Дирижер отступил назад, придерживая дверь, — безмолвное приглашение. Пианист на мгновение замешкался, а затем шагнул внутрь: движение вышло нерешительным, словно каждый шаг давался ему с трудом. Щелчок дверной защелки эхом разнесся в тишине. Нанами повернулся к Годжо, сохраняя осторожную дистанцию. Он заставил себя говорить ровно:       — Уже поздно. Проблемы с номером? Или с расписанием на завтра?       Годжо вздрогнул, будто вопрос оказался пощечиной. Еще сильнее ссутулился, засунул руки в карманы и уставился в пол.       — Нет, — голос был хриплым. — С номером проблем нет. С расписанием тоже. Я просто не могу уснуть.       Дирижер смотрел на него и не понимал, зачем Годжо пришел на самом деле. Что-то явно случилось — иначе зачем стоять здесь почти в полночь, с потухшими глазами и дрожащими пальцами, без привычных колкостей, без улыбки, за которой он обычно прятал все живое. Годжо не умел просить о помощи — только провоцировать, кричать, бить по больному, лишь бы не показывать, как ему паршиво. Но сейчас он просто стоял и молчал, смотрел так, будто Нанами был последним человеком, способным его спасти.       — Бессонница — обычное дело в туре. Особенно из-за смены часовых поясов. Ты пробовал мелатонин? Или, может быть, чай?       Пианист коротко и горько рассмеялся, поднял глаза и встретился взглядом с дирижером.       — Чай это не исправит, Кенто, — слова дрожали, срываясь с губ. — Ничего не исправит. Кроме, может быть... — он запнулся, сглотнул, словно само продолжение причиняло боль, — может быть, тебя.       Он смотрел на Нанами и чувствовал, как внутри поднимается дурнота.       Дирижер был внимателен ровно настолько, насколько Годжо было плохо: этот тихий голос, которым с ним никогда не говорили в другие моменты. Когда пианист улыбался, когда блистал на сцене, когда позволял себе лишнее в барах, Нанами либо смотрел сквозь него, либо смотрел с осуждением, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Но стоило сломаться, прийти сюда разбитым и потерянным — и пожалуйста: забота, тепло, почти нежность. И Годжо ненавидел это, ненавидел, что единственный способ быть допущенным к этому человеку — собственная боль. И ненавидел себя за то, что все равно был готов платить эту цену.       — Я подумал о том, что ты сказал в спортзале. О договоренности.       Сердце Нанами пропустило удар. Он был уверен, что тема закрыта, что отказ Годжо окончательный, бесповоротный.       Он заставил лицо остаться нейтральным.       — И что?       — Я согласен.       Слова прозвучали едва слышно — обрывочное признание, вырванное из самой глубины усталости. Они повисли в прохладном воздухе номера, лишенные вызова и гордости. Это был звук человека, сдающегося не возлюбленному, а зависимости, с которой он больше не в силах бороться. В глазах пианиста блестели непролитые слезы — унизительные, невысказанные, — и эта неприкрытая, дикая потребность оказалась для Нанами физическим ударом под дых. Годжо пришел сюда, чтобы принести себя в жертву на алтарь собственной слабости, и стыд от этого был видимым грузом на его плечах, сгибавшим их к земле. Он выглядел сломленным. И это зрелище не принесло дирижеру того удовлетворения, о котором он когда-то мечтал.       Вместо этого в груди вспыхнула острая, режущая боль. Это было то, чего он хотел — логичный результат, который он сам предложил. Годжо пришел к нему на его условиях. Но победа казалась пустой, омраченной страданием, исходящим от человека, стоящего перед ним. Нанами видел, как под кожей пианиста бурлит та же бешеная, саморазрушительная энергия, что гнала его по беговой дорожке до изнеможения. Это не было спокойным, добровольным подчинением партнера, вступающего в новую динамику. Это был жест человека на грани срыва, хватающегося за ближайший выступ, чтобы не сорваться в пропасть. И Нанами, несмотря на собственническое чувство, пробудившееся при виде поражения Годжо, обнаружил, что не может этим воспользоваться.       — Садись, — он жестом указал на кресло, которое только что освободил.       В глазах Годжо мелькнуло замешательство — он явно ожидал другого: чтобы его схватили, наказали за утреннее неповиновение, поставили на место, жестко, быстро, без лишних слов, так, как это всегда происходило в его голове, когда он прокручивал возможные сценарии этой встречи. Но Нанами просто стоял и ждал, спокойный, как скала. Годжо опустился в кресло и тут же обмяк в подушках, будто у него разом обрезали все струны, державшие его вертикально.       Дирижер направился к небольшой кухонной зоне. Наполнил чайник, включил его, и щелчок кнопки прозвучал неестественно громко в тишине номера. Аромат сушеных цветов тонко и неожиданно вплелся в воздух, создавая странный уют. Нанами выстраивал буфер, ритуал нормальности, который резко контрастировал с тем необузданным напряжением, что привело Годжо к его двери. Он контролировал происходящее — но совсем не так, как ожидал пианист.       — Я пришел сюда не на чай, — голос Годжо дрожал от нового, незнакомого раздражения. Он готовился к конфронтации, к восстановлению иерархии, к тому, чтобы его наконец взяли, а эта возня с чашками дезориентировала, ощущаясь почти как еще одна форма отвержения. — Я пришел, чтобы... выполнить свою часть договоренности. Так что давай просто покончим с этим. Скажи, что я должен сделать. Встать на колени? Умолять? Это наказание за сегодняшнее утро?       — Я услышал тебя с первого раза, — сказал дирижер, все еще стоя спиной. — Ты принимаешь условия, это принято к сведению. Однако условия, как я их изложил, заключались в том, что ты будешь послушен. А сейчас ты говоришь со мной тоном, который одновременно неуважителен и граничит с истерикой. И ты пытаешься диктовать ход этой встречи, — он обернулся, встречаясь с ним взглядом. — Это полная противоположность послушанию.       Нанами залил кипяток в чашки. Теплый аромат ромашки поплыл по комнате, нелепо мягкий на фоне того, что происходило между ними. Он дал пакетикам настояться, затем взял обе чашки и перенес их к столику между креслами. Только после этого посмотрел на Годжо сверху вниз. Взгляд оставался бесстрастным, но где-то под этой привычной ровностью проступало нечто опасно близкое к состраданию. Он видел сжатые на коленях кулаки, слишком частое дыхание, бешеный пульс в яремной впадине. Он видел не человека, готового к подчинению, а человека, которому прежде всего нужно было перестать падать.       — Ты не в том состоянии, чтобы к тебе прикасались. Ты пришел сюда в поисках разрядки, но тебе нужно не это. Тебе нужно успокоиться. Сейчас в тебе говорит тревога, и она не имеет почти ничего общего с желанием. Она связана с истощением. Заниматься с тобой сексом в таком состоянии — все равно что пытаться настроить пианино посреди землетрясения.       Слова Нанами падали тяжело, и каждое отзывалось где-то глубоко внутри Годжо. Горькая усмешка дернула уголки губ, но так и не стала улыбкой, застряла в горле колючим комом, потому что это была правда: он разваливался на части, и дирижер видел это с той же ясностью, с какой слышит фальшивую ноту в безупречно выстроенной симфонии. Пианист пришел за тем, чтобы его собрали обратно, чтобы чужие руки — сильные, уверенные, знающие — заглушили бешеный стук в висках, дрожь под кожей, въедливый ужас перед будущим, где тур закончится и ему снова придется возвращаться в собственную пустоту. Он хотел, чтобы Нанами удержал его над пропастью, даже если для этого сначала пришлось бы разбиться о дно.       — Я не собираюсь прикасаться к тебе сегодня вечером, — сказал Нанами, и его голос незаметно смягчился. — Не пока ты в таком состоянии. Мы не начнем это соглашение с твоей паники. Поэтому ты будешь сидеть здесь и пить чай. Ты будешь дышать. А когда успокоишься, когда перестанешь вибрировать, как оборванная струна, ты вернешься в свою комнату и уснешь.       Целых десять секунд Годжо не дышал. Он смотрел на Нанами, пытаясь осмыслить абсурдность происходящего. Сегодня вечером он пришел сюда человеком, с которого содрали кожу, растоптали гордость. Он прошел сквозь огонь унижения, чтобы предложить безоговорочную капитуляцию, готовясь к собственническому обладанию, которого одновременно жаждал и боялся. Он был готов к коленям на холодном полу, к ремню, к сковывающей силе тела Нанами, к любому наказанию, лишь бы оно наконец заставило этот внутренний шум замолчать. Но к ромашковому чаю он готов не был. Это было верхом наглости, пощечиной, оскорблявшей сильнее любого прямого удара: его, Годжо Сатору, объект влажных фантазий в концертных залах по всему миру, признали непригодным для прикосновения. Не потому, что Нанами его не хотел, а потому что пианист был слишком неуравновешен.       В груди вспыхнула неистовая, ослепительная ярость, настолько сильная, что стало трудно дышать. Ему хотелось крикнуть, что нужно не успокоение, а чтобы его наконец взяли, и каждый инстинкт требовал уйти, выбежать из комнаты и захлопнуть дверь, доказать, что он не ребенок, которого можно усадить в кресло и напоить чаем. Уйти означало бы вернуть себе достоинство, показать Нанами, что им нельзя распоряжаться, что его готовность подчиниться — не вещь, которую можно принять и отложить до более удобного момента. Но жестокость дирижера всегда была особенно невыносима именно потому, что в ней была логика. Годжо было приказано подчиняться, и первым делом, оказавшись в комнате, он начал настаивать на другом исходе. Требуя прикосновений, он только доказывал правоту Нанами — он не был спокоен, не владел собой, не слушался. Уйти сейчас значило бы устроить именно ту сцену, которую дирижер уже назвал истерикой. Ловушка была идеальной, от нее хотелось выть.       Медленным движением Годжо заставил себя разжать кулаки на коленях и потянулся к чашке — пальцы вышли напряженными и неловкими. Фарфор был теплым на ощупь, и это нежное, невыразительное тепло ощущалось как издевательство над печью унижения, горевшей внутри. Он поднял чашку дрожащей рукой и поднес к губам: ромашка была безвкусной, цветочным оскорблением на языке. Он сглотнул, теплая жидкость скользнула по горлу, и вместе с ней он проглотил острые осколки собственной гордости. Он подчинялся, и это было в тысячу раз унизительнее, чем стоять на коленях. Он сидел молча, потягивая чай, и каждый глоток вызывал новую волну самоненависти. Напротив него Нанами делал то же самое — собранный, раздражающе безмятежный, смотрел на Годжо поверх края чашки с внимательностью врача, наблюдающего за тем, как пациент реагирует на лекарство.       В голове пианиста царил кричащий хаос оскорблений и несказанных реплик, словно бешеное загнанное животное билось о прутья клетки, которую Нанами выстроил из тишины, чая и неподвижности. Его заставляли сидеть, оставаться наедине с собственной бешеной энергией, смотреть прямо в тот шум, от которого он пришел спасаться, а человек, у которого был ключ к тишине, находился в метре от него и спокойно пил ромашку. Но постепенно, против его воли, что-то начало меняться: тепло чая просачивалось в кости, однообразное движение руки к чашке, монолитное спокойствие человека напротив — все это медленно действовало. Неистовая вибрация под кожей начала стихать, сердце, до этого бившееся как отбойный молоток, замедлилось до тяжелого, мрачного стука. Его тело снова предало его, поддаваясь лечению, откликаясь на клиническую методику Нанами.       Когда чашка опустела, Годжо поставил ее на блюдце. Он чувствовал себя опустошенным, будто пламя ярости выгорело и оставило после себя только тлеющие угли обиды. Нанами тут же встал — высокий темный силуэт на фоне тусклого света комнаты. Пианист приготовился к последнему приказу: возвращайся в свою комнату. Вместо этого дирижер шагнул вперед, и его тень упала на Годжо. Он протянул руку и на короткий, шокирующий миг положил ладонь на голову пианиста. В первую секунду сердце Годжо пропустило удар. Сквозь пелену усталости пробился робкий импульс — надежда. Неужели это был жест если не нежности, то хотя бы принятия? Но уже в следующее мгновение осознание обрушилось ледяной волной: прикосновение было слишком легким и снисходительным. Это было поглаживание — так гладят собаку, которая наконец перестала лаять, или ребенка, который доел овощи.       Нанами увидел вспышку ярости в глазах Годжо, увидел, как его тело напряглось от короткого прикосновения. Челюсть пианиста сжалась, мышца дернулась под кожей, и на мгновение дирижер подумал, что он сейчас сорвется. Но Годжо не сорвался — он сидел, дрожа от напряжения, сжав кулаки до побелевших костяшек, и молчал. Его покорность была прекрасна, но она же была хрупкой: держалась на голой силе воли, уязвленной гордости и почти болезненном желании не дать Нанами оказаться правым во всем. Дирижер узнал этот взгляд — он видел его на лицах музыкантов, доведенных на репетиции до предела, когда те хотели закричать или выбежать, но оставались на месте, потому что на кону стояло нечто большее, чем их собственное эго.       — Ты зол, — заметил Нанами. Он сохранял расслабленную позу, словно ярость, кипящая перед ним, не представляла угрозы. — Хорошо. Злость, по крайней мере, честна. Это шаг вперед по сравнению с той истерикой, с которой ты вошел.       Он обошел кресло и остановился рядом с Годжо, уже не нависая над ним — уменьшение давления, но оно позволило Нанами увидеть его лицо в профиль. Четкую линию губ, ресницы, отбрасывающие тени на скулы в тусклом свете. Так пианист выглядел моложе: без показной надменности, ослепительной улыбки, непринужденного обаяния, которым обычно заполнял собой любое пространство. Он выглядел как человек, который очень долго бежал и наконец был вынужден остановиться.       — Сейчас я тебе кое-что скажу, Сатору, и я хочу, чтобы ты внимательно выслушал. Условия были ясны: послушание и тишина. Пока что ты с трудом справился с первым — и я готов предположить, что это потребовало от тебя героического усилия самоконтроля. Я позволяю тебе сидеть в моей комнате, пить мой чай и кипеть от негодования по поводу того, как я решил поступить в этой ситуации. Но не принимай мое терпение за слабость. Я не потерплю истерик.       Пальцы Нанами коснулись щеки Годжо, прикосновение было твердым, но не грубым. Он провел большим пальцем по линии скулы, чувствуя легкую влажность пота, все еще оставшуюся на коже, и едва заметную щетину, проступавшую вдоль челюсти. Затем поднялся выше, кончиками пальцев нащупав морщинку между бровями, глубокую складку, врезавшуюся в лоб пианиста, — под пальцами она ощущалась почти как узел, слишком туго затянутый и слишком долго не отпускавший. Дирижер продолжил гладить ее, медленно и ровно, как будто мог силой пальцев заставить расслабиться то, до чего не добирались слова. Он чувствовал, как у Годжо перехватывает дыхание, видел, как его глаза закрываются, несмотря на сопротивление. Возможно, это было жестоко — утешать человека, которому отчаянно нужен был конфликт, — но Нанами верил в небольшие жестокости, если они служили высшей цели.       — Я не привел тебя сюда, чтобы унизить. Я оставил тебя здесь, потому что ты был в ловушке. Ты собирался принять решение в состоянии паники. Это не подчинение. Это самоповреждение, замаскированное под что-то другое. И я не буду в этом участвовать.       Он провел рукой от лба Годжо к линии челюсти и сжал его лицо в нежной, но непреклонной хватке, наклонил голову пианиста, заставляя его встретиться с ним взглядом. Годжо замер в этом захвате, чувствуя, как внутри что-то надламывается — болезненно и сладко одновременно. Целую неделю он убеждал себя, что ему все равно, что Нанами не нужен, что этот непроницаемый человек — просто ошибка, которую можно забыть, зачеркнуть, выбросить из головы. Но сейчас, глядя в золотисто-карие глаза совсем рядом, так близко, что можно было разглядеть каждую крапинку в глубине, пианист понимал: все эти дни он только и делал, что скучал. Скучал до дрожи, до тупой рези под ребрами, до этой жалкой потребности чувствовать на себе чужие руки.       — Когда ты придешь ко мне — а ты еще придешь, Сатору, я в этом не сомневаюсь, — ты придешь с ясной головой. Ты придешь потому, что хочешь того, что я могу тебе дать, а не потому, что пытаешься убежать от чего-то другого.       Он долго смотрел Годжо в глаза, выискивая проблеск узнавания, который показал бы, что его слова дошли. Но вместо этого увидел сложный клубок эмоций: обиду, неохотное принятие, а под ними — нечто мучительно похожее на доверие.       Слова Нанами все еще звучали в воздухе, тяжелые и неотвратимые, но Годжо почти не слышал их. Он смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то рвется наружу — горячее, требующее выхода.       Поцелуй меня. Всего один раз перед тем как отпустить. Перед тем как захлопнуть дверь и оставить одного.       Годжо кусал губу изнутри до металлического привкуса, лишь бы не позволить этим словам сорваться с языка.       — Возвращайся в свою комнату, — сказал Нанами, отступая назад. — Завтра у нас репетиция, и я ожидаю, что ты будешь отдохнувшим и сосредоточенным. Не заставляй меня жалеть о том, что я проявил к тебе терпение.       Пианист не смотрел на него, подошел к двери, сгорбившись, опустив голову, и каждая линия его тела излучала смесь унижения и невольного подчинения. У двери он остановился, держа руку на ручке, и на мгновение Нанами подумал, что Годжо все-таки заговорит: ответит, сделает последний колкий выпад, оставит за собой последнее слово. Но он этого не сделал — просто открыл дверь и шагнул в коридор, позволив ей закрыться за собой с щелчком.       Дирижер остался в тишине, глядя на закрытую дверь. Вкус ромашки все еще держался на языке. Он правильно справился с ситуацией — он знал это с той же уверенностью, с какой знал, когда темп идеально выверен, а фраза наконец принимает нужную форму. Он отказался использовать уязвимость Годжо, отказался принять то, что ему предлагали из боли, паники и отчаянной потребности. Он был, во всех смыслах, ответственным человеком, которому доверили власть над другим. Но Нанами не признавал — не мог признать даже самому себе в уединении своих мыслей, — что испытывал благодарность.       Благодарность за то, что Годжо пришел. За то, что дверь открылась — и по ту сторону оказался именно он.