Глава 6

      Утренний свет был бледно-серым, акварельно-размытым, он сочился сквозь высокие окна зала для завтраков и ложился на скатерти мягкими полутонами. Нанами проснулся в пять, внутренние часы все еще жили по токийскому времени, и разум после первых лучей отказал в милосердии сна. Он принял душ второй раз за двенадцать часов, тер кожу, пока она не стала розовой и чувствительной, словно горячая вода и мыло могли смыть память о Годжо под его руками. Не могли, разумеется. Это был бессильный побег, и дирижер знал это. Он пытался не думать, запрещал себе возвращаться к мгновению, когда привычный мир дал трещину, но память была сильнее — она жила под веками, в том, как тело помнило тяжесть другого тела даже спустя часы. Он гнал эти мысли прочь, цеплялся за расписание и цифры, за любую упорядоченную реальность, которая могла бы вытеснить туман прошедшей ночи, но тщетно. Чем сильнее он пытался забыть, тем отчетливее проступали детали — белоснежные волосы, разметавшиеся по подушке, сдавленный стон у самого уха, пальцы, вцепившиеся в его плечи с какой-то испуганной, жадной силой.       Нанами сидел за столиком в зале, чашка с кофе остывала перед ним нетронутая. Вокруг оркестр разбился на группы, их разговоры создавали рокочущий фон — рабочие обсуждения, жалобы на перелет, привычная экосистема гастролирующего коллектива, микрокосм отношений и иерархий, в котором дирижер обычно ориентировался с закрытыми глазами. Но этим утром он чувствовал себя самозванцем в собственной шкуре: каждый раз, когда кто-то смеялся, он думал — знают ли они? Слышали ли они что-то вчера ночью? Каждый раз, когда чей-то взгляд задерживался на нем на секунду дольше, его пробирал холод паранойи. За годы работы в оркестре его лицо стало бесстрастной маской, которую он носил так долго, что она срослась с кожей. Он отрепетировал это выражение до автоматизма — легкая отстраненность, спокойное внимание, ни тени эмоций. Но тайна давила на грудь тяжелым камнем, и Нанами казалось, стоит чуть расслабиться, позволить мышцам лица дрогнуть, и все увидят. Прочтут по тому, как слишком долго задерживается взгляд на свободном стуле, по скованности в плечах, которая выдает вину.       Оставалось тринадцать минут до конца завтрака. Годжо не было. Место пианиста за столом оставалось демонстративно пустым, и эта пустота нервировала дирижера сильнее, чем любой прямой вопрос. Он поймал себя на том, что уже в пятый раз сканирует взглядом зал, отмечая каждое движение в дверях, каждый силуэт, появляющийся на пороге. Где он? Может, спит и не слышит будильника? Или, что хуже всего, избегает встречи — так же панически, как сам Нанами пытается не думать о нем? Варианты множились, наслаивались друг на друга, и дирижер ловил себя на том, что уже не просто наблюдает — он ищет.       Взгляд скользнул к десертной стойке в дальнем конце буфета, где остатки утренней выпечки лежали поредевшими рядами. Шоколадные круассаны исчезли — медная группа смела их в первый же час. Фруктовые тарталетки превратились в разводы крема с редкими ягодами. Но там, в глубине витрины, прижавшись к стенке, стояла одинокая порция апфелькухена — традиционного немецкого яблочного пирога, его поверхность блестела от абрикосового желе. Нанами наблюдал все утро, как десертную стойку подчищали музыканты, заправляясь на долгий репетиционный день, и апфелькухен выжил чистой случайностью — спрятался за декоративной пирамидкой булочек, которая заслоняла его от случайных взглядов. Он вспомнил, как пианист однажды упомянул об этом десерте — небрежный, мимолетный комментарий во время перерыва о том, что это единственная хорошая вещь в гастролях по Германии. Мысль была навязчивой, нежеланной и немедленно сопровождалась второй, еще более тревожной:       Сатору опоздает. Он пропустит это.       У Годжо была слабость к сладкому — один из тех раздражающих, умилительных фактов, которые Нанами запомнил невольно, сам не желая того. Он видел, как пианист нагружал поднос выпечкой в столовой NHK, видел, как тот ел торт с тем же непосредственным энтузиазмом, с каким садился за рояль, словно вся его невероятная энергия, вся страсть, что потом выплескивалась в музыку, находила самое простое, земное воплощение в этой детской любви к сахару. Прежде чем он полностью осознал, что делает, Нанами поднялся. Он подошел к буфету, взял апфелькухен, положил на тарелку, накрыл салфеткой, чтобы не обветрился, и поставил на стол рядом с собой. Движения были спокойными, деловитыми — так берут еду, когда голодны. Но он не был.       Оркестр заметил. Конечно, они заметили.       В коллективе, который проводит вместе сотни часов, любое отклонение от привычного рисунка читается мгновенно. Нанами ощущал их взгляды — тонкие, прощупывающие, скользящие между ним и пустым стулом, накрытой тарелкой, нетронутым кофе. Сплетничать они любили, и динамика между главным дирижером и блистательным, несносным пианистом была источником спекуляций месяцами. Прима-виолончель, проницательная женщина по имени Ханако, проработавшая в оркестре двадцать лет, встретилась с ним взглядом через зал и приподняла одну бровь.       В этом жесте читалось все: многолетнее знание человеческой природы, профессиональное любопытство и легкая, едва уловимая насмешка. Нанами проигнорировал ее. Он не был человеком, который оправдывается. Он взял пирожное, потому что иначе оно пропало бы. Эту историю он будет рассказывать себе, и эту историю он спроецирует на любого, кто посмеет спросить. Правда — что он провел ночь, разбирая Годжо Сатору на части, и теперь сидит в гостиничном зале для завтраков, охраняя кусок пирога, как дракон, стерегущий золото, — эту историю он не был готов рассматривать.       Двери зала распахнулись. Вошел Годжо, и комната будто качнулась вокруг него — фоновый шум дрогнул на долю секунды, прежде чем возобновиться с откалиброванной обыденностью. Он выглядел, подумал Нанами, как человек, которого ночь пережевала и выплюнула: волосы влажные — намек на поспешный душ, одежда — свободный свитер и темные джинсы — измята так, словно он в ней спал или, что вероятнее, натянул не глядя, схватив первое, что попалось под руку. Пианист окинул взглядом зал, скользнул по морю одетых в черное музыкантов и остановился на угловом столике Нанами.       На мгновение их глаза встретились, и дирижер увидел вспышку стыда в его выражении — безмолвное признание всего, что произошло между ними в темноте. Затем лицо разгладилось, обернувшись в образ расслабленного безразличия, и Годжо начал пробираться между столиками к нему. Он двигался с обычной плавной грацией, той кошачьей текучестью, что завораживала на сцене, но Нанами, месяцами изучавший язык тела этого человека с одержимой тщательностью, видел больше: бережность к левому боку, когда тот наступал на ногу. Это была походка человека, которого менее двенадцати часов назад с безжалостной дотошностью выебали. Тайна, которую он надеялся запереть в номере отеля, вышла за дверь вместе с пианистом.       — Доброе утро, — сказал Годжо, добравшись до столика, и плюхнулся на пустой стул — движение небрежное, рассчитанное на зрителей, — и тут же пожалел об этом. От резкого движения все внутри отозвалось ноющей болью, мышцы, которые он не привык задействовать, напомнили о себе с беспощадной ясностью. Он едва сдержал гримасу, застыв на секунду.       — Ты опоздал, — сказал Нанами и протянул руку, придвигая накрытую тарелку по столу ближе к пианисту.       Годжо посмотрел на тарелку, затем на него — глаза широко распахнулись от удивления. Он снял салфетку, и в воздух поднялся запах теплых яблок и корицы. Апфелькухен был идеален — золотистая поверхность нетронута, будто он ждал, чтобы его съели. На мгновение маска соскользнула полностью, и Нанами увидел человека под ней — измотанного, уязвимого и глубоко тронутого.       — Ты спас для меня пирог, — сказал Годжо, и слова утонули в шуме голосов оркестра.       Нанами молча отвернулся к окну, не находя сил объясниться.       За стеклом проплывали редкие облака, где-то внизу начинал просыпаться город — далекий и равнодушный к тому, что здесь, за столиком у окна, двое людей пытались собрать себя заново после ночи, разорвавшей их на части.

***

      Акустика Берлинской филармонии была честна до жестокости. Этот зал не прощал: расположенный амфитеатром, он поднимался террасами вокруг сцены, создавая арену, где звуку негде спрятаться. Каждый шорох обуви, шелест нот, заминка в мелодической линии усиливались и выставлялись напоказ. Для оркестра, работающего на совокупных трех часах сна и паршивом кофе, эта ясность стала кошмаром. Репетиция выдалась дерганой, наэлектризованной трением — джетлаг проявился вялостью струнных и резкостью медных, которые дирижер последние два часа неустанно корректировал. Сейчас, во время перерыва, сцена превратилась в ландшафт измученных тел и пустых бутылок с водой. Пианист не смотрел в партитуру. Взгляд его, с беспомощной интенсивностью, был прикован к фигуре у пульта помощника режиссера. Нанами говорил с продюсером, осанка безупречна, рука делала резкие, решительные жесты, обсуждая расстановку микрофонов. Он выглядел нетронутым. Вот что сводило Годжо тихо с ума: меньше суток назад этот человек разваливался на нем, лицо искажено маской животной потребности, контроль разлетелся тысячью сверкающих осколков. А теперь Нанами снова был в броне — угольный костюм, геометрическое чудо галстука, на лице выражение вежливой дистанции. Словно жар гостиничного номера был галлюцинацией, рожденной воображением самого пианиста.       Он переменил позу, и горячая боль прострелила поясницу — физическое напоминание: ночь была очень, очень реальной. Он поморщился, прикусил щеку изнутри, сдерживая стон. Тело ощущалось тяжелым, гудело от остаточной чувствительности, от которой одежда казалась наждаком на коже. Каждый раз, двигаясь, он чувствовал призрак веса Нанами, фантомное ощущение того, как его растягивали, и это было унизительное чувство. Годами он культивировал образ неприкасаемого совершенства, парящего над грязной реальностью человеческих связей. И все же одной ночи с дирижером хватило, чтобы пригвоздить его к земле с такой силой, словно он только сейчас узнал о существовании гравитации. Он смотрел, как Нанами кивает продюсеру — сжатая улыбка коснулась его губ, дежурная улыбка, натренированная и пустая, — и Годжо возненавидел ее. Ему хотелось схватить Нанами за галстук и утащить в отель. Но он не мог. Он был в ловушке на банкетке, заперт в зале, где каждый слышал его мысли. Пленник собственного тела, которое кричало по человеку, обсуждающему сейчас параметры реверберации. Пианист чувствовал себя прозрачным, словно сухая акустика зала усиливала не только музыку, но и его тоску, транслируя ее на всю комнату.       — Сатору, ты пялишься как собака, ждущая объедков со стола. Это неприлично.       Голос был мелодичным и абсолютно нежеланным в данную секунду.       Мей Мей, концертмейстер оркестра и первая скрипка, опиралась на инструмент с ленивой грацией хищницы. Она улыбалась, но глаза — оценивающие, лишенные тепла — сканировали его. Первая скрипка замечала все: ее работа была в том, чтобы вести струнные, но хобби, казалось, заключалось в сборе компромата на всех вокруг.       — Я визуализирую концерт, — солгал Годжо, выдавив улыбку, которая ощущалась хрупкой на лице. Он откинулся назад, пытаясь изобразить расслабленное высокомерие, но движение потянуло ноющие мышцы, и он не смог скрыть легкую боль, мелькнувшую на лице. — Визуализирую успех. Тебе стоит попробовать тоже.       Ее улыбка не дрогнула. Она протянула руку и сняла с его плеча пушинку — жест одновременно нежный и странно угрожающий.       — Уверена, что так и есть. Но ты еще и прихрамываешь. Я видела, как ты шел из-за кулис. Довольно заметно, — взгляд скользнул вниз, к его бедрам, затем обратно к лицу, брови приподнялись в выражении ложной заботы. — Поскользнулся в душе? Или, возможно, предавался изнурительным внеклассовым занятиям? Гостиничный спортзал работает допоздна, я слышала.       Пианист почувствовал, как кровь отлила от щек. Он открыл рот, чтобы отшутиться, но она перебила его, сменив направление взгляда: посмотрела мимо него, прямо на Нанами, все еще говорившего с продюсером через сцену. Секунду она наблюдала за дирижером, затем перевела взгляд обратно на Годжо — и кусочки мозаики сложились за ее глазами с пугающей скоростью.       — О, — тихо сказала она, и в горле у нее булькнул настоящий смех. — Надо же. Что ж, по крайней мере, кто-то умудряется найти ритм с маэстро. Хотя, судя по тому, как ты сидишь, темп был несколько... аллегро виваче?       — Заткнись, — прошипел Годжо, и паника вспыхнула в груди горячо и ярко.       Он резко оглянулся — слушает ли кто еще? — но виолончелисты спорили о ланче.       С Мей Мей они не были друзьями в привычном смысле этого слова. Годжо вообще не был уверен, что с ней можно дружить — слишком острая, хорошо видящая слабости других. Их связывали годы работы, общие перекуры и то особое взаимопонимание, которое возникает между людьми, одинаково хорошо умеющими притворяться. Она никогда не причиняла ему зла — более того, пару раз прикрывала перед администрацией, когда он перегибал с эпатажем, — но рядом с ней пианист всегда чувствовал себя мышью, которая знает, что кошка сыта, но все равно не расслабляется. Сейчас это чувство накрыло с особой силой.       — Поправь лицо, — Мей Мей оттолкнулась от рояля, убирая скрипку под подбородок, когда свет в зале мигнул, оповещая о конце перерыва. — Это умилительно, но если это вижу я — это видит и вся группа духовых. А ты знаешь, как они любят поболтать.       Она подмигнула и развернулась, направляясь к своему стулу, оставляя Годжо задыхаться от ужаса на банкетке.

***

      Репетиция, по жестким стандартам Нанами, была едва управляемой катастрофой. Струнные звучали вяло, медные — резко, а деревянные духовые тащили темп Брамса, словно нерадивую собаку на поводке. Он потратил три часа, исправляя интонацию, выравнивая баланс и пытаясь вдохнуть подобие энергии в группу музыкантов, которые явно работали на последних силах. Но настоящая проблема была не в оркестре: Годжо играл с надтреснутым блеском, техника была безупречной, тембр — кристальным, но в его исполнении чувствовался лихорадочный край, который дирижер ощущал зубами. Слишком быстро, слишком громко, каждая фраза выжималась до предела, каждое крещендо — крик. Это был звук человека, пытающегося убежать от собственных мыслей, и дирижировать этим было изнурительно. Нанами постоянно осаживал его, использовал заземляющие жесты, пытаясь заякорить сорвавшийся поезд фортепианной партии, и чувствовал, как пианист сопротивляется ему — молчаливое, упрямое сопротивление, не имевшее ничего общего с музыкальной интерпретацией, но все — с человеком, сидящим за роялем.       Когда Нанами наконец объявил об окончании сессии, облегчение в зале стало почти осязаемым: музыканты собирали инструменты со скоростью людей, спасающихся из горящего здания. Дирижер на мгновение задержался за пультом, собирая партитуры спиной к роялю — ему нужна была минута, нужно было понять, как говорить с Годжо, когда за ними не наблюдает весь оркестр. Он услышал, как опустилась крышка рояля — мягкий стук в тишине зала, — а затем шаги, нерешительные, неровные. Нанами обернулся и увидел пианиста, стоящего у края сцены: руки глубоко засунуты в карманы джинсов, плечи ссутулены. Он выглядел как подросток, ожидающий выговора, а не как солист мирового класса, и от этого зрелища у дирижера заныло в груди — внезапная, острая потребность все исправить. Ему хотелось обнять его и сказать, что все в порядке, что музыкальный хаос — просто шум, что они могут вернуться в отель и снова найти тишину. Но он не мог. С горечью, от которой сводило желудок, Нанами понимал — не здесь, не сейчас и, возможно, никогда. Профессиональная дистанция, которую он так старательно выстраивал годами, рухнула за одну ночь. Если он поддастся сейчас, если позволит себе быть с Годжо по-настоящему, обратной дороги не будет. Оркестр, карьера, репутация — все полетит в пропасть, и, что страшнее, он сам полетит следом, потому что не сможет остановиться.       — Кенто, — пианист не смотрел на него — уставился в пол, вырисовывая носком кеда узор на деревянном покрытии. — Тут есть один джаз-клуб в Кройцберге. Я слышал о нем. Говорят, хороший. Там тихо и темно. Думал... может, сходим? Выпьем вместе?       Дирижер почувствовал, как приглашение повисло в воздухе между ними. Это было не просто «выпить» — это была мольба: пойдем со мной, будь со мной, не оставляй меня одного. Сердце колотилось о ребра. Он жаждал сказать «да», боже, как он мечтал сказать «да»: мечтал сидеть в темном углу с Годжо, потягивая виски, коленом прижиматься к его бедру, слушать, как он говорит о чем угодно, кроме Брамса. Он рвался заботиться о нем, успокоить эту нервную энергию, что исходила от него волнами. Но потом он посмотрел мимо пианиста, за кулисы. Если он пойдет с Годжо сейчас, если его увидят с ним, пьющим, в интимной обстановке — поползут слухи, совет директоров узнает, тур, и без того хрупкий, может рухнуть под весом скандала. И, что важнее, Нанами знал себя: если он пойдет в темный бар с Годжо в таком состоянии, одной выпивкой дело не ограничится. Он утащит его в отель, и это безвозвратно уничтожит их рабочие отношения, единственное, что сейчас удерживало этот тур на плаву.       — Я не могу, Сатору, — сказал Нанами, и слова отдавались внутри, словно прорастающие отравленные цветы. Он держал голос ровным, лишая его той тоски, что чувствовал. — У меня через час встреча с интендантом филармонии. А потом мне нужно просмотреть запись сегодняшней репетиции, там проблемы с балансом во второй части.       Он увидел, как Годжо вздрогнул — маленькое движение, челюсть сжалась, в глазах мелькнула боль.       — О, — выдохнул пианист, и звук вышел маленьким, пустым. — Конечно, баланс.       Он издал короткий, резкий смешок, больше похожий на лай.       — Нельзя допускать проблем с балансом.       Дирижер должен был приготовиться к этому — к тому, что Годжо захочет говорить, захочет пробиться сквозь стену молчания, которую они оба так старательно возводили последние часы. Он репетировал возможные ответы, выстраивал оборонительные рубежи, взвешивал каждое слово, которое мог бы произнести, чтобы сохранить равновесие, не ранить, не разрушить остатки безопасного пространства между ними. Но когда пианист подошел, когда он увидел этот взгляд — измотанный, полный надежды, которую Нанами сам же в него и вселил, — все заготовленные фразы рассыпались. Он понял, с горькой, унизительной ясностью, что к такому невозможно подготовиться, не тогда, когда каждое «нет» звучит предательством, даже если оно — единственно верное.       Нанами шагнул вперед — рука потянулась инстинктивно. Ему хотелось объяснить, хотелось сказать:       Это не потому, что я не хочу, а потому, что хочу слишком сильно.       Но Годжо уже отворачивался.       — Нет-нет, я понимаю, — сказал он, голос звонкий и надтреснутый. — Работа прежде всего. Иди на свою встречу. А я просто найду, чем заняться. Может, пойду порепетирую, поправлю этот баланс.       — Сатору, — снова окликнул Нанами, резче. — Тебе нужно отдохнуть. Твоя рука...       — С рукой все в порядке, — отрезал Годжо. — Не беспокойся обо мне. Увидимся на концерте.       Он ушел — шаг длинный и быстрый, хромота почти исчезла, подавленная чистым усилием воли. Дирижер смотрел ему вслед. Смотрел, как одинокая фигура исчезает за кулисами, и чувствовал, как в желудке оседает камень. Он поступил правильно. Он защитил тур. Так почему же это ощущалось как самая большая ошибка в его жизни?

***

      Три дня между берлинским концертом и вылетом в Вену тянулись, как ириска: каждый час растягивался и деформировался, превращаясь в бесконечную, липкую массу из молчания и мучительных сомнений. Первую ночь пианист провел, глядя в потолок своего номера. Рука лежала на простыне там, где должен был быть вес Нанами, а он все прокручивал отказ по кругу, пока слова не потеряли смысл. «У меня встреча с интендантом». Годжо знал, что это ложь. Он видел, как дирижер шел обратно в отель в девять вечера — один, измученный и бледный, — пока сам Годжо потягивал виски в гостиничном баре, высматривая дверь, как пес, ждущий хозяина. Встреча, вероятно, существовала — Нанами был педантичен до мозга костей, — но не в ней было дело. Настоящая причина читалась в той дистанции, которую он соблюдал с тех пор: в том, как обращался к пианисту только в профессиональных терминах на репетициях, как его взгляд скользил мимо, словно вода по стеклу, как стоял на противоположной стороне сцены во время перерывов, окруженный продюсерами и администраторами, — крепость из дел.       И этот пирог, дурацкий апфелькухен. Что это значило? Жест заботы? Или успокоительное лакомство, присыпанное сахарной пудрой, отвлечение, чтобы унять расшалившегося солиста, пока дирижер занимается своими настоящими делами? Годжо не мог решить, какая интерпретация унизительнее. Если Нанами не все равно, почему он ведет себя с ним как с чужим? Если ему все равно, зачем он спас единственное в буфете, что, он знал, пианист захочет? Противоречие засело занозой под кожей, ноющее раздражение, которое с каждым часом нагнаивалось во что-то уродливое. Ко второму дню Годжо убедил себя, что это была насмешка, напоминание, что Нанами может давать и отнимать, что он контролирует не только темп музыки, но и ритм пульса Годжо.       Держи, Сатору. Ты был таким хорошим для меня прошлой ночью. Съешь кусочек пирога.       Сам концерт оказался триумфом. Берлинская филармония стала собором звука, и Годжо играл как одержимый: Брамс выплескивался из него — не с той отчаянностью репетиции, а с контролируемой, обжигающей интенсивностью, которая подняла зал на ноги прежде, чем замер последний аккорд. Аплодисменты были оглушительными, овация стоя длилась шесть выходов на поклон. Пианист стоял на сцене, кланяясь, прижимая руку к сердцу в традиционном жесте благодарности, и не чувствовал ровным счетом ничего: софиты слепили, лица в зале сливались в одно пятно. А когда он повернулся, чтобы поприветствовать оркестр, его глаза наткнулись на Нанами за пультом — лицо освещено сценой, на нем выражение вежливой гордости. В этот момент горечь в груди Годжо закристаллизовалась во что-то острое. Дирижер гордился исполнением, гордился механизмом, который выдал безупречный концерт, но он не гордился Годжо. Он не смотрел на него с той темной, голодной узнаваемостью, что горела в его глазах три ночи назад. Он смотрел на него так же, как смотрел на виолончели или барабаны — как на компонент, сработавший безотказно.       После концерта было хуже. На фуршете Годжо улыбался, смеялся, принимал комплименты от немецких критиков и японских сановников, бокал с шампанским никогда не пустовал, рука ни на миг не замирала, жестикулируя и очаровывая, отыгрывая роль блистательного, обходительного музыканта. Нанами, конечно, был там — столп спокойствия в водовороте приема, отвечающий на вопросы о туре. Он даже заговорил с Годжо однажды: короткое «Блестящая работа сегодня», сопровождаемое легким кивком, прежде чем дирижер повернулся обсуждать акустику венского концертного зала с тур-менеджером. Слова хлестнули как пощечина. Вот кем он стал, оказывается, — блестящей работой, работой, выполненной хорошо, проблемой, которую успешно решили. Пианисту хотелось закричать, хотелось схватить Нанами за лацканы его пиджака и потребовать: кто я для тебя? Что это была за ночь? Я был просто удобной дыркой, которую можно было заполнить до твоей встречи? Но он не стал. Он улыбнулся, кивнул и вышел в туалет, где плеснул в лицо холодной водой и уставился на собственное отражение в зеркале, ненавидя жалость, которую там увидел.       К третьему дню страх превратился в твердую уверенность: Нанами использовал его.       Все было просто и сокрушительно — стресс тура, напряжение, копившееся месяцами, возможность в виде гостиничного номера и готового тела. Дирижер взял то, что ему было нужно для разрядки, и ушел, потому что так поступают дисциплинированные, контролирующие себя люди: они не впутываются в романы, не позволяют эмоциям затуманивать рассудок. Они берут то, что им предлагают, и идут дальше. А Годжо — безрассудный, несобранный комок чувств — предложил все и сразу, вложил ошейник в руку Нанами и умолял его взять. И тот взял, использовал, а потом повесил поводок обратно на крючок. Осознание должно было разозлить пианиста, должно было вызвать обиду, протест, решимость никогда больше не подпускать Нанами к себе. Но не вызвало. Вместо этого оно породило глубокую тоску. Потому что если это все, что ему доступно — одна ночь, украденный час, сброс стресса в номере, — он возьмет это, возьмет и будет благодарен. Позволит дирижеру использовать себя снова и снова, лишь бы к нему прикасались, лишь бы его видели, лишь бы эти безжалостные руки снова ломали и собирали его по частям.       Эта мысль была предательством каждой капли гордости, которой он когда-либо обладал.       Но это была правда — а правду, как оказалось, носить в себе тяжело.       И вот, утром перед вылетом в Вену, Годжо сидел на краю кровати, открытый чемодан у ног, номер уже обезличен. Он складывал рубашку, движения механические, когда пальцы наткнулись на ткань черной футболки, в которой он был в ту первую ночь, — ту самую, которую Нанами задрал ему до самого горла, ту самую, в которой он развалился на части. Пианист долго смотрел на нее, в груди стягивалось все узлом отвращения, потом скомкал ее в шар и запихнул на дно чемодана, зарыв под слоями чистой одежды. Он не хотел ее видеть, но и оставить не мог: в этом и была проблема с воспоминаниями — они тяжелые, и в ручную кладь не помещаются. Через три дня у него концерт в Вене, у него карьера, о которой большинство музыкантов могут только мечтать, у него есть аплодисменты, признание, будущее, которое сверкает на горизонте. Но когда он закрыл за собой дверь и щелчок замка отозвался эхом в пустом коридоре, все, о чем он мог думать, — это как Нанами произнес его имя в темноте. Как молитву и проклятие.

***

      Шоко Иэйри никогда не собиралась становиться хранительницей тайн. Это случилось постепенно, как и большинство незапланированных вещей, — тихий разговор в коридоре за кулисами, слезливое признание в гостиничном номере в два часа ночи, накопление доверия к человеку, которому платят за то, чтобы спрашивать «как ты на самом деле?» и действительно слушать ответ. За восемь лет в Симфоническом оркестре NHK она собрала признаний больше, чем иной священник, и носила их так же: молча, без осуждения, с тихим пониманием, что некоторые вещи не ей исправлять. Но это — медленная катастрофа, разворачивающаяся между главным дирижером и ее самым блистательным, несносным другом, — испытывало пределы ее врачебной отстраненности.       Она стояла у входа в ресторан, взгляд скользил по залу с натренированной наблюдательностью человека, два десятилетия диагностирующего недуги. Празднование было в самом разгаре: первая альтистка пересказывала сплетни внимающим вторым скрипкам, пока литаврист ставил выпивку медной группе, — обычный послеконцертный хаос, сброс напряжения после выступления, выжавшего всех до предела. А в центре всего этого двое мужчин тихо взрывались изнутри. Взгляд Шоко переместился с напряженной спины Нанами на оживленную фигуру Годжо у бара, и контраст был почти комичен в своей очевидности: дирижер, сидящий в одиночестве с нетронутым вином, плечи — прямая линия напряжения, — и пианист, смеющийся слишком громко, трогающий чужую руку, разыгрывающий шарм, словно концерт. Любой, у кого есть хотя бы полмозга, видел, что что-то не так. Но у Шоко было больше, чем полмозга, и у нее был контекст, которого остальному оркестру недоставало.       Она помнила Берлин. Три ночи назад Годжо возник у ее локтя, словно призрак из стены: волосы влажные после поспешного душа, ключицы видны в свободном вырезе футболки, и от него исходила энергия, которую врач мгновенно опознала как опасную.       — Шоко, — сказал он, голос понижен до шепота. — Я переспал с Нанами.       Слова были произнесены с улыбкой — широкой, почти маниакальной в своей яркости. Но Шоко знала Годжо годами. Она наблюдала, как он очаровывал меценатов, соблазнял критиков и ослеплял публику той же непринужденной харизмой, и знала разницу между искренней улыбкой и представлением. Эта улыбка была представлением — попыткой представить признание как шутку, хвастовство, небрежное проявление персоны «я Годжо Сатору и могу заполучить кого угодно», которую он носил как броню.       Она приподняла бровь, подыгрывая фасаду.       — Поздравляю. Оно того стоило? С учетом неизбежного кошмара с отделом кадров?       Пианист рассмеялся — слишком резко, слишком быстро.       — О, ты меня знаешь. Просто хотел проверить, можно ли оставить вмятину на «Железном дирижере». Считай это научным экспериментом. Гипотеза подтверждена: под всей этой накрахмаленностью он все-таки человек. Это была разовая акция. Сброс стресса. Ты же знаешь, какой он напряженный перед концертом.       Но руки у него дрожали.       Врач заметила сразу: мелкий, высокочастотный тремор пальцев, когда он убирал прядь волос за ухо, — тот же тремор она видела у музыкантов с очаговой дистонией, у солистов, чьи руки начинали их подводить, у пианистов, просыпающихся в три часа ночи с уверенностью, что их карьере конец. Она взяла его за запястье и почувствовала, как пульс прыгает под пальцами.       — Сатору, — сказала она, отбросив шутки. — Что с твоей рукой?       — Ничего, — сказал он и резко выдернул запястье из ее хватки, засовывая руки в карманы. — Просто устал. Я в порядке.       Он лгал. Оба знали это. Но Шоко также знала: если давить, он только глубже зароется в представление неуязвимости, отточенное годами роли золотого мальчика, гения, того, кому никогда не нужна помощь. Так что она отпустила, отложив наблюдение на потом, глядя, как он выпрямляется и направляется к выходу на сцену. А потом она смотрела, как следующие три дня он увядал.       Вмешиваться — не ее дело.       Она врач оркестра, а не их психотерапевт, и впутываться в личную жизнь музыкантов — верный путь к катастрофе, нарушение границ, которые позволяют ей эффективно работать. Ей было известно, что бывает, когда врачи слишком сближаются с пациентами: потеря объективности, неизбежный крах, когда личные чувства начинают мешать врачебному суждению. Но Годжо был ее другом. Она знала его три года, с тех пор как он присоединился к оркестру, и за это время привязалась к нему сильнее, чем позволяла профессия. Она разглядела его насквозь с самого начала, распознавала тревогу под бравадой, неуверенность под гениальностью.       Наблюдала, как он месяцами сох по дирижеру — не открыто, не так, чтобы кто-то заметил, но по мелким признакам, которые Шоко научилась считывать. По тому, как его взгляд следил за Нанами на репетициях, по тому, как он заявился к ней в дверь в час ночи после особенно жесткой сессии, жалуясь на бессонницу, но явно нуждаясь в ком-то, с кем можно поговорить, кто не осудит его за безнадежную влюбленность, от которой он, казалось, не мог избавиться. А теперь, наконец получив желаемое — одну ночь с мужчиной, о котором грезил месяцами, — он разваливался. Потому что Нанами в своей бесконечной дисциплине и профессиональной жесткости, судя по всему, решил, что лучший способ справиться со случившимся — делать вид, что ничего не случилось вовсе.       Шоко стала врачом, потому что хотела помогать людям. Она осталась в оркестровой медицине, потому что понимала музыкантов — их тела, их умы, их особый вид саморазрушительного перфекционизма. А прямо сейчас двое важнейших музыкантов в ее орбите занимались взаимным уничтожением, которое она могла прервать.

***

      Нанами сидел за столом, спиной к стене. Он выбрал позицию осознанно: четкий обзор на дверь и бар, — убеждал себя, что это стратегический выбор, привычка дирижера оценивать поле боя. Но правда была проще, а потому и невыносимей: он следил за Годжо. Пианист торчал у бара последние сорок минут, длинные ноги скрещены в лодыжках, рукава рубашки закатаны, обнажая сухие мышцы предплечий. Он разговаривал с незнакомцем — мужчиной, судя по одежде, местным, темноволосым и красивым. Тот смеялся, рука небрежно лежала на стойке между ними, корпус развернут к Годжо в позе заинтересованности, и пианист отвечал. Он улыбался, запрокидывал голову, разыгрывая восторг, рука время от времени тянулась коснуться собеседника в жесте, который выглядел теплым. Дирижер следил, как пальцы Годжо задерживаются на чужом рукаве, как он наклоняется, шепча что-то, отчего улыбка мужчины становится шире, как тело пианиста тянется к этому незнакомцу, словно растение к свету.       Это была демонстрация непринужденного, доступного очарования — тот Годжо, которого видел мир: прекрасный, желанный без усилий. Тот Годжо, которого Нанами месяцами пытался игнорировать, убеждая себя, что влечение — слабость и проблема. И чары пианиста работали как часы. Нанами видел это по тому, как мужчина смеялся шуткам, которые, вероятно, не были такими уж смешными, как его рука переместилась на колено Годжо. Прикосновение было легким — и в груди дирижера вскипела ярость.       «Ты этого хотел, — сказал он себе, слова — холодный внутренний выговор. — Вот результат твоих поступков. Он свободен. Он делает именно то, к чему ты его подтолкнул».       Нанами отверг Годжо в Берлине, посмотрел в те полные нежности глаза и сказал: «Я не могу». Он выбрал музыку, принял решение, а у решений есть последствия. Вот последствие: Годжо ищет утешения в объятиях незнакомца, потому что человек, которого он на самом деле хочет, отказывается к нему прикасаться. Эта мысль причиняла боль — острый спазм за грудиной, от которого трудно дышать. Нанами никогда не считал себя ревнивым: он был строгим, не испытывал тех неопрятных, иррациональных эмоций, что терзают людей послабее. Но наблюдать, как Годжо улыбается кому-то другому, как тянется к чужому прикосновению, — это разбирало его на части, сдирало слои невозмутимости, пока не остался лишь мерзкий голод, которому он не знал названия.       Рядом раздались шаги. Нанами поднял взгляд и увидел, как напротив него усаживается Шоко, в руке бокал красного вина. Врач оркестра была женщиной обманчивой мягкости: выглядела так, будто только что встала с постели, темные волосы распущены, вместо лабораторного халата — мятая рубашка на пуговицах, но глаза острые и не пропускают ничего. Она проработала в филармонии дольше Нанами и за это время лечила тендиниты, приступы паники и случающиеся срывы, а еще, подозревал дирижер, она видела больше внутренних оркестровых драм, чем кто-либо мог представить.       — Доктор Иэйри, — сказал он, голос напряженный. — Я не знал, что вы присоединились к вечеринке.       — Кто-то же должен следить, чтобы первые скрипки не переборщили с ибупрофеном, — сказала Шоко, отпивая вино. — Рецензии хорошие, Берлин впечатлен. Вы должны праздновать.       — Я праздную, — сказал Нанами, но слова прозвучали пусто.       Врач хмыкнула и покрутила вино, наблюдая, как «ножки» стекают по стенкам бокала.       Она терпеть не могла этот способ — ходить вокруг да около, нанизывать слова на невидимую нить в надежде, что собеседник сам дернет за нужный конец. Шоко привыкла резать правду прямо, без анестезии, чтобы пациент сразу знал, с чем имеет дело. Но с Нанами этот номер не пройдет: она видела, как дирижер напрягся от ее появления — плечи подобрались, взгляд уставился в одну точку, — и понимала, что если нажмет слишком сильно, он просто сбежит.       — Он поразительный, правда? Наш маленький гений. Газеты назвали его Брамса «светоносным». Не знаю, что это значит, если честно, но звучит впечатляюще. Годжо играл прекрасно.       Нанами молчал. В горле стоял ком. Она была права — Годжо играл так, что зал задерживал дыхание, так, что сам Брамс, если бы мог слышать, заплакал бы от узнавания. Но сказать это вслух означало признать слишком многое: признать, что он слушал не как дирижер, а как человек, для которого каждая нота этого пианиста стала личной. Признать, что после концерта он едва сдерживался, чтобы не уйти за кулисы, не найти его, не схватить и не утащить в темноту, где можно было бы наконец перестать притворяться.       — И все же, — продолжила Шоко, — выглядит он измотанным. Я видела его за кулисами после концерта. Он улыбался, пожимал руки, принимал комплименты — целое представление. Но руки у него дрожали. Стресс может так действовать. Или одиночество. Иногда и то, и другое.       Врач видела, как слова оседают в нем, будто капли яда, которые он не может ни выплюнуть, ни проглотить.       Нанами знал, что делает Шоко: она кружит вокруг темы, прощупывает края раны, которую он пытался скрыть. Ему хотелось уйти от ответа, перевести разговор на безопасную почву, но слова не шли — он слишком боролся с желанием обернуться, посмотреть, все ли еще Годжо сидит у бара, позволяет ли и дальше чужим рукам касаться того, на что Нанами заявил права, а потом бросил.       — Интересно, — сказала Шоко, взгляд остановился на его лице. — Годжо всегда был динамичным. Из тех, кто заполняет комнату одним своим присутствием. Но в последнее время он другой. Тише, словно что-то грызет его изнутри. Я видела такое раньше: у пациентов, которые носят в себе то, о чем не могут говорить. Что-то, что слишком больно признавать.       Нанами повернул голову к ней. Взгляд Шоко не был обвиняющим — он был знающим и глубоко неудобным. Внутри дирижер понимал: отрицать глупо и по-детски — прятать голову в песок, когда тайна уже написана у него на лице. Но признать это вслух? Признать, что он, человек несгибаемой воли, позволил себе увлечься солистом, а потом сбежал, потому что испугался? Признать, что теперь он сидит здесь и сходит с ума от ревности, наблюдая, как объект его одержимости флиртует с незнакомцем?       Это было бы равносильно выстрелу себе в колено.       — Я не понимаю, на что вы намекаете, доктор Иэйри, — сказал он, слова вышли грубее, чем хотелось.       — Я не намекаю, — сказала Шоко. — Я наблюдаю. Это моя работа.       Она неопределенно махнула бокалом в сторону бара.       — Он торчит у бара почти час, разговаривает с тем мужчиной. Смеется, флиртует, если я не ошибаюсь. Такое поведение можно ожидать от человека, который ищет отвлечения. Или, может, он просто ведет себя как Годжо. В конце концов, он свободен. Может разговаривать с кем хочет, — она помедлила, взгляд заострился. — Если только нет причины, по которой не должен.       Нанами почувствовал, как слова бьют точно в цель. Он всегда ценил Шоко за прямоту — за то, как она умела срезать слои самообмана одним точным замечанием, как безжалостно честно говорила с музыкантами об их травмах, страхах и телесных ограничениях. Но сейчас, когда ее скальпель добрался до его собственной грудной клетки, до того, что он прятал за ребрами, он понял: это невыносимо. Смотреть на правду со стороны — одно. Чувствовать, как она вскрывает тебя живьем, — совсем другое.       — Я сделал выбор, — тихо сказал он, и слова были признанием, хоть он и не знал, зачем и кому признается — ей или себе самому. — Работа и музыка прежде всего. Я не могу позволить себе осложнения.       Шоко подняла бровь.       — Осложнения, — повторила она, слово сухое, как пыль. — Мы это так называем?       Она откинулась на спинку стула, скрестив руки.       — Позвольте сказать вам кое-что об осложнениях, главный дирижер. Я лечу музыкантов пятнадцать лет. Я видела, что происходит, когда люди пытаются похоронить то, чего хотят. Ничем хорошим это не кончается. Тело ведет счет, руки начинают дрожать, концентрация рассыпается, — она кивнула в сторону бара. — Вы видите это в нем. И готова поспорить, чувствуете в себе.       — Он заслуживает лучшего, — сказал Нанами наконец, слова царапали горло. — Кого-то, кто может дать ему все. Не крохи. Не украденные часы между репетициями. Не отношения, которые нужно прятать в темноте.       Выражение лица Шоко смягчилось: на мгновение острый, наблюдающий врач исчез, уступив место чему-то более нежному — женщине, слишком много видевшей человеческую слабость, чтобы судить строго.       — Это не вам решать, — сказала она. — Вы не можете решать, чего он заслуживает. Это решает он.       Слова были ножом, вонзившимся в рану.       — Он ждет вас, — продолжила Шоко. — Ждет с самого Берлина. Может, и дольше. И каждый день, когда вы не признаете этого, каждый день, когда вы прячетесь за своим профессионализмом, вы говорите ему, что он не стоит риска.       Она встала, выражение лица вернулось к привычной маске отстраненного наблюдения.       — Вы блестящий дирижер, Нанами. Вы знаете, как читать оркестр, как извлекать музыку из тишины. Но это не симфония, а человек. А люди не очень хорошо поддаются дирижированию.       Нанами повернулся, наконец, и посмотрел на бар.       Пианист все еще был там, говорил с незнакомцем. Но теперь, когда слова Шоко были свежи в памяти, он заметил то, что отказывался видеть раньше: напряженную челюсть Годжо, улыбку, не достигающую глаз, легкую дрожь пальцев, когда он подносил бокал. Пианист играл роль — делал то, что делал всегда: заполнял тишину шумом, пустоту отвлечением, одиночество видимостью близости. Годжо наклонился, шепча что-то на ухо незнакомцу, мужчина рассмеялся в ответ, рука скользнула выше по бедру пианиста. А Нанами сидел, парализованный, с привкусом пепла во рту и знанием, что винить ему некого, кроме себя.