Глава 11

      На следующее утро Годжо проснулся с ощущением, что он основательно пойман в ловушку. Нанами все еще лежал на нем, дыхание — ровный ритм на груди пианиста, хватка удивительно сильная даже во сне. Долгое мгновение он просто лежал так, смакуя основательную тяжесть мужчины в своих объятиях. Покой прошедшей ночи не рассеялся. Он осел в костях — тепло, ощущавшееся более настоящим, чем что-либо прежде. Годжо почувствовал нелепый, захлестывающий порыв рассмеяться, разбудить Нанами чередой нахальных поцелуев и потребовать, чтобы они весь день провели в постели. Он все еще не мог поверить, что Нанами, этот жесткий, до последней черточки мужчина, позволяет себе быть с ним таким нежным. Он мягко снял руку Нанами с себя, выскальзывая из-под его головы и заменив себя пухлой перьевой подушкой. Тот пробормотал что-то неразборчивое во сне, брови на мгновение нахмурились, прежде чем он снова успокоился. Годжо на мгновение задержал на нем взгляд, улыбка играла на губах, а затем бесшумно ушел в облицованную мрамором ванную. Он уже дошел до середины чистки зубов, когда Нанами появился в дверном проеме — волосы всклокочены, лицо выражало сонную дезориентацию. На нем были те же пижамные штаны и футболка, что и прошлой ночью, и без привычной брони из сшитого на заказ костюма и сурового выражения он выглядел моложе.       — Доброе утро, — Годжо ухмыльнулся ему в зеркало. — Мне приснился сон, будто меня придавило очень красивой наковальней.       Губы Нанами дрогнули.       — Приношу извинения за причиненные неудобства, — ответил он низким, хрипловатым голосом. Он оттолкнулся от дверного косяка и подошел к раковине, беря свою зубную щетку. — В будущем постараюсь быть менее гнетущим компаньоном по сну.       Они стояли бок о бок в уютном молчании, единственным звуком было шуршание щеток. Сцена была настолько ошеломляюще обыденной, что сердце Годжо, казалось, вот-вот лопнет. Он не удержался: наклонился, и в глазах заплясал озорной огонек. Намеренно размазал каплю пасты по кончику носа Нанами. Тот застыл, зубная щетка зависла в руке. Он медленно повернул голову, устремляя на Годжо плоский, безучастный взгляд. Капля пасты ярко выделялась на переносице.       — У тебя там что-то было, — невинно произнес Годжо.       Со вздохом, в котором поровну смешались досада и нежность, Нанами обмакнул палец в пену на щетке пианиста и отплатил той же монетой, проведя полосу по его щеке. Годжо ахнул в притворном ужасе, и ванная немедленно скатилась в войну на истощение. Он, смеясь, отбросил всякое подобие гигиены и ринулся на Нанами, пытаясь размазать еще больше пасты по его лицу. Тот, на удивление проворный для только что проснувшегося человека, шагнул в сторону, поймал его за талию и притянул вплотную к своей груди. Годжо оказался в ловушке, спина прижата к прохладному мрамору столешницы, крепкая фигура Нанами заслоняла его собой.       — Сдавайся, — скомандовал Нанами низким, смеющимся рокотом у самого уха Годжо.       — Ни за что! — провозгласил тот, извиваясь в его хватке. Руки поднялись и обвили шею Нанами. Постепенно игривая энергия смягчилась в нечто более нежное. Он прижался лбом ко лбу дирижера, смех утих в мягкий, счастливый вздох. Он задержался так на мгновение, впитывая простую радость от того, что его держат. — Мы можем остаться здесь навсегда? Будем жить на пасте из рум-сервиса и терроризировать горничных нашими ужасными экспериментами с выпечкой. Будет идеально.       Просьба была игривой, но подспудное чувство — до боли искренним. Улыбка Нанами слегка поблекла, лицо стало серьезнее.       — Я не могу запереть тебя в гостиничном люксе навечно. Как ни заманчива эта перспектива, — он заметил вспышку разочарования в глазах Годжо и поспешил погасить ее. — Но нам и не обязательно прятаться в этой комнате.       Остальной состав оркестра в этот самый момент наводнял Пьяцца дель Дуомо, вооруженный пакетами с покупками. Быть замеченными вместе, небрежно прогуливающимися по городу, означало бы разрушить каждую ложь, которую Нанами столь кропотливо выстроил. Поэтому, полагаясь на свою дотошную натуру, он проложил маршрут. Час спустя они шли бок о бок по залитым солнцем улочкам района Изола — квартала, известного уличным искусством и уютными двориками, вдали от запруженного туристами сердца города. Воздух был напоен запахом жареных каштанов и крепкого эспрессо. Нанами, в темных брюках и кашемировом свитере, выглядел не столько всемирно известным дирижером, сколько профессором в творческом отпуске. Годжо рядом с ним вибрировал радостной, неукротимой энергией — указывал на граффити, затаскивал их в потайные дворики.       В одном таком уединенном месте, на крошечной пьяцце, Нанами позволил себе нарушить собственное правило. Он протянул руку, пальцы скользнули по руке Годжо. Прикосновение было кратким, но наполненным невысказанной нежностью, от которой у пианиста перехватило дыхание. Он повернулся к Нанами, глаза расширились в немом вопросе. Тот просто удерживал его взгляд, большой палец выводил успокаивающий ритм по бицепсу Годжо. Пианист смотрел на него и позволял себе верить — верить, что их жизнь могла бы быть полна таких мгновений, вырванных из времени. Где нет дирижерской палочки и контрактов, а есть только холодный воздух Милана и тепло чужой ладони на своем плече. Вдали от шумного оркестра, от обязательств, которые тянули Нанами на дно, от всех этих людей, которые видели в нем лишь маэстро, а не мужчину, способного на такую робкую любовь.       Хрупкий пузырь их идеального дня продержался, пока солнце не начало садиться. Они шли к отелю, и их руки то и дело соприкасались — пространство между ними было заряжено. В тот миг, когда дверь люкса щелкнула за ними, плотина наконец рухнула. Годжо прижимался спиной к двери и притянул Нанами к себе. Дирижер выдохнул ему в губы что-то бессвязное, больше похожее на рык, чем на слово — и в этом звуке было столько сдерживаемого голода, что у Годжо подкашивались колени.       — Я больше не могу ждать, — прошептал пианист, голос его сгустился от нужды.       Нанами опустил голову и коснулся губами Годжо в поцелуе. Разум блаженно опустел — все тревоги последних дней, вся растерянность и боль испарились в жаре. Он застонал в губы дирижера — низким звуком наслаждения. Рука Нанами легла на затылок, пальцы запутались в волосах, удерживая его на месте. Поцелуй углубился, становясь влажным и беспорядочным. Язык Нанами скользнул в рот Годжо — дерзкое вторжение, пославшее разряд чистого электричества прямиком в пах. Годжо почувствовал, как рука забралась под его пальто, прохладное прикосновение пальцев Нанами к теплой коже поясницы сквозь тонкую ткань рубашки. Ощущение было изысканным — сладостный шок, заставивший его ахнуть сквозь поцелуй. Они вслепую двинулись вглубь номера, не размыкая губ, спотыкаясь об обувь и края ковра, но даже не замечая этого. Одежда была сброшена в неловкой спешке.       Руки Годжо бродили по знакомому ландшафту тела Нанами: широкие плечи, скульптурные плоскости груди, канатные мышцы живота. Он любил эту чистую, основательную реальность мужчины — то, как его тело ощущалось крепостью, оплотом против хаоса мира. Разум Годжо соскальзывал в покорный ритм, к которому его приучили. Он смотрел, как Нанами тянется к прикроватной тумбочке, как его пальцы извлекают неприметный флакон смазки. Бедра Годжо приподнялись — безмолвное подношение. Он закрыл глаза, дыхание замерло в горле, готовый сдаться. Но давления не последовало. Вместо этого он почувствовал, как матрас прогнулся, когда Нанами сдвинулся. Но не затем, чтобы расположиться между его ног, а чтобы нависнуть над его грудью.       Глаза Годжо распахнулись в замешательстве. Нанами смотрел на него сверху вниз с непроницаемым лицом, на пальцах поблескивала смазка. Он наклонился, и его рот захватил губы Годжо в поцелуе — отвлекающем и сбивающем с толку. Руки Годжо взлетели к его плечам, заземляясь против головокружительного сдвига. Он чувствовал быстрый стук сердца Нанами о собственную грудь. Жар, исходивший от его кожи, был обжигающим — физическое проявление желания, тлевшего между ними все эти дни и наконец вскипевшего в тихом уединении миланского люкса. Когда поцелуй углубился, Годжо почувствовал, как левая рука Нанами скользнула вверх по его боку — прикосновение легкое, почти благоговейное, обводя линию ребер, прежде чем мягко лечь на горло.       Но то, что Нанами делал правой рукой, окончательно выбило почву из-под ног. Вместо того чтобы потянуться вниз и подготовить его, как он делал каждый раз прежде, смазанные пальцы двинулись между его собственных бедер. Годжо разорвал поцелуй с резким вздохом. Он молча уставился на Нанами, разум силился обработать невозможное. Лицо Нанами раскраснелось, челюсть сжата в сосредоточении, на лбу уже собиралась тонкая испарина. А затем из него вырвался звук — рваный, мокрый стон, завибрировавший в груди. Звук, начисто лишенный привычной властности, — он прокатился по позвоночнику Годжо ударной волной.       — Кенто? — прошептал он дрожащим голосом.       Нанами не открыл глаз. Не мог. Обнаженность происходящего давила. Всю жизнь он возводил стены, следя за тем, чтобы никогда не оказаться уязвимым, никогда не стать тем, кто уступает. Но события последних дней — осознание того, как глубоко он ранил Годжо, тот хрупкий, почти невозможный домашний уют, который они разделили, — изменили саму архитектуру его сердца.       — Не... не говори ничего, — выдавил он сквозь зубы. Дыхание сбилось, когда он добавил второй палец, и растяжение обожгло дискомфортом. Он опустил голову, ища убежища в Годжо. Губы прижались в поцелуе к его шее.       Годжо был парализован. Масштаб дара, который ему преподносили, пригвоздил его к постели. Он чувствовал горячее скольжение губ по ключице, легкое касание зубов и спазм, сотрясавший тело Нанами, пока тот проталкивал пальцы глубже. Контраст пьянил — доминантный мужчина над ним тихо срывался в его кожу, пока открывал себя. Это был акт столь глубокого доверия, что у Годжо на глаза навернулись слезы. Медленно паралич отступил место собственнической жилке, взревевшей в груди. Он обвел ложбинку позвоночника, прикосновение стало уверенным, прежде чем ладони тяжело легли на бедра Нанами.       — Посмотри на меня, — скомандовал Годжо.       Дыхание Нанами пресеклось. Он перестал двигать рукой, тело его окаменело. Он посмотрел на пианиста, грудь вздымалась, губы приоткрыты в безмолвной мольбе. Годжо сместил вес, используя хватку на бедрах Нанами, чтобы мягко, но решительно перекатить их. Внезапная смена позиций вырвала у Нанами резкий вздох, когда он обнаружил себя прижатым к матрасу. Годжо оседлал его, длинные ноги обхватили бедра Нанами, осанка излучала внезапное, всепоглощающее доминирование. Вид Нанами, прижатого к постели, раскрасневшегося и лишенного привычной брони, стал потрясением. Все эти недели именно он лежал на спине, именно он уступал ритму желаний дирижера. И вдруг взять бразды правления в свои руки, ощутить твердую тяжесть бедер Нанами, сжимающих его собственные бедра, — это вызвало в жилах пьянящий прилив силы. Он гладил большими пальцами напряженный изгиб скулы.       — Тебе не обязательно делать это самому, — пробормотал Годжо мурлыканьем. — Позволь мне позаботиться о тебе.       Нанами тяжело сглотнул, кадык дернулся, коснувшись запястья Годжо. Румянец пополз вверх по его шее, заливая грудь и щеки. Он попытался отвернуть голову — рефлекторная попытка спрятаться от близости момента. Но Годжо мягко удержал его на месте.       — Не отворачивайся, — он прижался долгим поцелуем к уголку губ Нанами. — Я хочу смотреть на тебя.       Вслепую свесившись с края постели, Годжо нашарил флакон смазки. Он не отрывал взгляда от глаз Нанами, обильно смазывая пальцы. Скользкий гель контрастировал с жаром, пульсирующим между их телами. Стоило кончику пальца коснуться тугого входа, как дирижер дрогнул. Его пальцы с силой, оставляющей синяки, вцепились в плечи Годжо. Безмолвный, панический рефлекс.       — Все хорошо, — прошептал Годжо. — Ты в полной безопасности со мной, Кенто. Обещаю.       Он протолкнул первый палец внутрь. Дыхание Нанами разбилось вдребезги. Годжо замер, позволяя ему привыкнуть. Пианист смотрел на него завороженно, впитывая каждую деталь: как покрасневшие губы Нанами жадно глотают воздух, как, несмотря на боль, соски успели затвердеть темными бугорками. Годжо даже не смел мечтать, что когда-то сможет увидеть Нанами таким — разбитым в полной уязвимости, позволившим себе быть не дирижером, а просто мужчиной, который отдался в чужие руки.       — Я люблю тебя, — сорванным голосом произнес он. — Я хотел заботиться о тебе вот так с того самого дня, как мы встретились.       Низкий стон вырвался из горла дирижера. Звук был до того беззащитным, что у самого Годжо защемило сердце. Мертвая хватка на его руках ослабла, ладони Нанами соскользнули вниз и вцепились в простыни. Кольцо мышц наконец поддалось, смягчившись вокруг пальца Годжо уступчивым теплом. Он начал двигаться — круговыми движениями, разминая прочь все напряжение. Спина Нанами выгнулась над матрасом, вдох прорезал тишину номера. Годжо поймал этот вздох поцелуем, глубоким и долгим, деля дыхание на двоих, пока его пальцы задавали медленный ритм. Он изменил угол наклона, подушечками пальцев надавливая вверх, разыскивая спрятанный внутри чувствительный комок нервов. Когда он нашел его и нажал — твердо, с намерением, — реакция Нанами оказалась ошеломляющей. Бедра дирижера дернулись вверх, ловя прикосновение, а с губ сорвался сдавленный всхлип.       — Тебе понравилось? — поддразнил он, хотя собственное дыхание уже сбилось, опьяненное звуками, которые издавал Нанами.       Годжо добавил третий палец, надавив пальцем на основание ноющей точки. Зрелище того, как Нанами Кенто — непоколебимый архитектор оркестра — извивается под ним, полностью разрушенный его руками, было самым сильным афродизиаком, какой он когда-либо испытывал. Он осыпал лицо Нанами, его шею и ключицы обожающими поцелуями, следя за тем, чтобы каждое прикосновение было пропитано лаской. Он хотел, чтобы Нанами почувствовал себя желанным так, как никогда себе не позволял.       — Ты идеален, — твердил Годжо, пока пальцы двигались в устойчивом ритме. — Мой. Ты мой, Кенто.       Когда он наконец ощутил, как мышцы вокруг его пальцев полностью расслабились, став податливыми, он убрал руку. Прохладный воздух коснулся растянутого входа, и Нанами вздрогнул, глаза распахнулись. Годжо сместил вес, расставив колени шире, и приставил свой член к скользкому, манящему теплу, которое сам только что подготовил. Он уперся руками по обе стороны от головы Нанами, глядя вниз на прекрасный, уничтоженный наслаждением шедевр под собой. Годжо напрягся, готовясь двинуться вперед, но внезапная перемена в мышцах под его ладонями остановила движение: Нанами перехватил его запястья.       Леденящая уязвимость положения лежа на спине, в ожидании, когда им овладеют, оказалась непосильной ношей для его разума. С удивительным приливом сил, рожденным отчаянной необходимостью, Нанами перекатил их. Матрас пружинисто качнулся, когда Годжо неожиданно для себя оказался на спине, белые волосы разметались по подушкам. Перемена позиций стала захватывающим дух парадоксом. Нанами оседлал его, заняв доминирующее физическое положение, но густой багрянец, заливавший его шею и грудь, рассказывал совершенно иную историю. Он дрожал, дыхание его было поверхностным и сбивчивым. Чтобы обрести опору, чтобы вернуть хотя бы видимость своего разрушенного, властного образа, он протянул руку. Он уперся левой ладонью в центр груди Годжо, ощущая под кожей грохочущий стук сердца, а затем скользнул пальцами вверх и крепко обхватил горло Годжо.       — Кенто, — выдохнул пианист. Голос его прозвучал сорванным шепотом, полным благоговения.       Он опустил руки вниз, его ладони легли на изгибы бедер Нанами, предлагая себя. Нанами закрыл глаза, челюсть его сжалась так сильно, что под кожей дернулся желвак, и он начал опускаться на ноющий член Годжо. Высокий стон вырвался из его горла, когда жар растяжения заполнил его. Он попытался проглотить этот звук, попытался удержать непроницаемый фасад, определявший всю его профессиональную жизнь, но ощущение того, как глубоко он принял Годжо, оказалось чересчур ошеломляющим.       — Боже, как же с тобой хорошо, — простонал Годжо, подгоняя его двигаться. — Ты такой тугой, Кенто.       Грязные разговоры были пьянящим контрастом тому элегантному, утонченному миру, в котором они обитали. Они срывали титулы, концертные залы, удушающие правила этикета, оставляя лишь неоспоримый голод между ними.       — Замолчи, — он смотрел на Годжо с яростью, но весь эффект был испорчен тем, как его бедра начали двигаться. Он задал медленный темп, и с губ сорвался беспомощный всхлип. — Не смей так со мной разговаривать.       — Я буду говорить все, что захочу, когда ты так скачешь на мне, — он толкнулся вверх, встречая движение Нанами жестоким ударом. — Тебе нравится, когда я говорю, какой ты хороший. Тебе нравится знать, что великий Нанами Кенто разваливается на части на моем члене. Скажи, что тебе это нравится. Скажи, как хорошо наконец-то все отпустить.       Нанами не мог ответить. Ощущение того, что его растягивают и боготворят одновременно, замыкало его ум. Ладонь на горле Годжо сжалась, большой палец вдавился в точку пульса — тактильная привязь, не дающая ему окончательно уплыть в марево наслаждения. Годжо позволил ему балансировать на пике еще несколько мучительно прекрасных секунд, запечатлевая в памяти зрелище запрокинутой головы Нанами, его бедер, двигающихся в сбивчивом ритме. А затем, всплеском силы, Годжо сжал талию Нанами, приподнял бедра и перекатил их обратно. Матрас принял удар со стуком, воздух вышибло из легких Нанами.       — Хорошая попытка, — Годжо навис над ним. — Но ты был главным всю неделю. Теперь моя очередь.       Он удерживал запястья Нанами в захвате, переплетая их пальцы и вдавливая костяшки дирижера в матрас. Годжо начал двигаться, задавая глубокий, карающе медленный ритм, который вынуждал Нанами чувствовать каждый дюйм его члена. Бедра Нанами выгибались над кроватью, преследуя трение, когда пианист отстранялся, лишь для того чтобы вновь быть заполненным до конца. Каждый толчок нацеливался на комок нервов глубоко внутри, посылая волны острого наслаждения. Дыхание раскололось на череду рваных всхлипов, прижатые к подушкам руки беспомощно сжимались в ответ на хватку Годжо. Он толкался слишком быстро, жар стремительно подводил его к краю. Нанами чувствовал, как внизу живота скручивается спираль — неминуемый пик.       — Сатору, — всхлипнул Нанами — унизительный, отчаянный звук. — Я... я сейчас...       Но в тот самый миг, когда Годжо почувствовал, как внутренние стенки затрепетали в безошибочных признаках приближающейся кульминации, он остановился. Он просто замер, погруженный глубоко внутрь, оставляя Нанами подвешенным над мучительным падением. Нанами издал разочарованное, сдавленное рыдание, его бедра дернулись вверх в требовании продолжить.       — А-а, еще не время, — его горячее дыхание коснулось уха Нанами. Он очертил пальцами контуры сочащегося предэякулятом члена Нанами, избегая чувствительной головки. — Ты еще не кончишь. У нас впереди вся ночь. Я хочу держать тебя прямо здесь, на самом краю, пока ты не сможешь думать ни о чем другом, кроме того, как сильно тебе нужно, чтобы я был внутри тебя.       — Ты невыносим, — он попытался испепелить Годжо взглядом, но глаза его остекленели невыплаканными слезами досады. Нанами извивался под ним — картина прекрасного мучения. — Двигайся. Черт побери, двигайся.       Это должно было прозвучать как приказ, но оно треснуло посередине, растворяясь в жалком, полном нужды скулеже, когда Годжо качнул бедрами — ровно настолько, чтобы задеть простату, но недостаточно, чтобы дать настоящее облегчение.       — Только если скажешь мне то, что я хочу услышать, — он изменил угол, делая толчки поверхностными. — Скажи, что тебе нравится быть прижатым к постели и оттраханным до потери пульса. Признай, что любишь быть моим послушным мальчиком.       Он покачал головой в отказе, но с губ сорвался стон, когда палец Годжо прошелся мучительно близко к головке его члена.       — Пожалуйста, мне нравится. Сатору, мне нравится. Пожалуйста, просто... выеби меня. Пожалуйста.       Маэстро больше не существовало, остался только Кенто, полностью во власти мужчины, которого он любил.       — Вот мой хороший мальчик, — похвалил Годжо.       Он напряг пресс и одним долгим движением опустился вниз, насаживаясь до самого основания. Глаза Нанами распахнулись, зрачки расширились так сильно, что почти поглотили радужку, превратившись в два темных, бездонных колодца. Он попытался сделать вдох, но горло выдало лишь хрип. Внутренние стенки сжались вокруг толстого члена Годжо. Нанами больше не мог удерживать тишину. С каждым толкающим ударом бедер из его груди вырывались звуки, которых он никогда в жизни не издавал. Сорванные всхлипы перемежались с глубокими стонами, когда трение становилось почти болезненным. Зрение было расфокусированным, комната плыла в мареве слез и надвигающегося оргазма, но лицо Годжо над ним оставалось пугающе четким. Голубые глаза горели сверхновой, в них плескалась нежность, от которой у Нанами скрутило все внутри. На губах Годжо играла ухмылка — он знал свою власть и упивался ею. Нанами всхлипнул, мотая головой по подушке, не в силах вынести этот взгляд.       — Пожалуйста. Сатору, я не могу... больше не могу...       — Можешь.       Его ладонь скользнула вниз, по покрытой испариной груди Нанами, прямо к твердому стволу. Пальцы Годжо обхватили его у самого основания, а большой палец с силой надавил на сочащуюся влагой головку. Прикосновение стало последней каплей. Нанами взвыл — громко, не сдерживаясь, звук разорвал тишину номера пополам. Он больше не соображал, где находится, кто он такой. Не было ни оркестра, ни партитур, ни репутации. Был только Годжо, его запах, и огонь, пожирающий Нанами изнутри. Оргазм ударил в него. Нанами вскрикнул, запрокинув голову так сильно, что на шее выступили сухожилия. Его тело забилось в конвульсиях, изливаясь густыми толчками прямо на живот Годжо и свои собственные бедра. Внутренние мышцы сжались вокруг члена Годжо, выжимая из него гортанный стон. Пианист не остановился — он продолжал толкаться, усугубляя гиперстимуляцию.       Нанами плакал. Крупные слезы катились по его вискам, впитываясь в подушку. Его пальцы, освобожденные от хватки Годжо, бессильно скребли по матрасу. Он не мог дышать, а с губ срывалось лишь хныканье. Годжо продолжал водить рукой по его уже чувствительному члену, одновременно насаживаясь на простату, не давая волнам наслаждения затихнуть. Только когда Нанами начал давиться воздухом, Годжо позволил себе сорваться. С протяжным стоном он вколотил бедра в последний, самый глубокий раз, прижимаясь всем телом к Нанами, и излился внутрь. Поток семени ударил в чувствительные стенки, заставив Нанами вздрогнуть и издать еще один тихий скулеж. Годжо навалился на него сверху, пряча лицо в изгибе мокрой шеи дирижера, тяжело дыша.       Долгие минуты в комнате стояла тишина, прерываемая лишь судорожными вдохами. Нанами лежал, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Его разум представлял собой пустыню, в которой не осталось места ни для стыда, ни для страха.       Годжо выскользнул из него и перекатился на спину, увлекая Нанами за собой.       — Я держу тебя, — его губы коснулись горячего виска дирижера. — Ты в порядке. Ты со мной.       Нанами уткнулся в ключицу Годжо. Его плечи мелко подрагивали, а глаза все еще слезились. Он не пытался отстраниться. Сил на это просто не осталось. Впервые за много лет Нанами позволил себе роскошь быть слабым. Он лежал в объятиях человека, который только что уничтожил его эго, растоптал его контроль и заставил умолять, и чувствовал лишь одно — покой.