Часть 2

Галина Ивановна смотрит на сына долгим, внимательным взглядом. Хочет что-то добавить, но в последний момент передумывает — только вздыхает и поправляет на нем воротник толстовки, как в детстве. — Ты бы поел, — говорит она вместо всего остального. — Вон там горячее осталось. — Не хочу, мам. — Ну смотри. Галина Ивановна уходит обратно к Надежде, а Глеб остается стоять у стены, наблюдая за Лисой. Она снова в движении — носит, подает, убирает. И ни на секунду не останавливается. Как будто если остановится — упадет. Виталик тем временем окончательно наливается. Сидит с какими-то мужиками, что-то рассказывает, жестикулирует, голос становится все громче, речь все неразборчивее. Глеб морщится, но ничего не говорит — не его дело. Проходит еще час. Гости наконец начинают расходиться по-настоящему. Кафе пустеет, только за самым дальним столом еще сидят двое дальних родственников и допивают, не торопясь. Надежда с Галиной Ивановной о чем-то тихо говорят в углу. Лиса собирает пустые бутылки в мешок. Глеб выходит на крыльцо — проветриться. Достает сигарету, закуривает. Через минуту рядом появляется мать. — Дай и мне, — просит она. — Мам, ты же бросила. — А сегодня можно. Глеб протягивает пачку. Галина Ивановна закуривает неумело, кашляет, но продолжает. Стоит рядом, смотрит в темноту. — Надя совсем плоха, — говорит она после паузы. — Я ее такой никогда не видела. — Понятно. — А Лиса... — мать замолкает, подбирая слова. — Она как натянутая струна. Еще чуть-чуть — и лопнет. Глеб молчит, затягивается. Из кафе доносится голос. Сначала неразборчиво, потом громче — Надежда говорит, и в голосе появляются визгливые нотки. — Ты куда? Стоять! Я кому сказала? Глеб с матерью переглядываются и быстро заходят внутрь. Лиса стоит у выхода, уже в куртке — в той самой тонкой ветровке, которая совсем не греет. Лицо усталое, глаза пустые. Надежда перегородила ей дорогу, руками в бока. — Я сказала — нельзя уходить! Тут убирать надо, люди еще сидят. Неприлично! — Мам, я просто выйду на пять минут, — голос Лисы тихий, уставший. — Воздухом подышать. — Воздухом она подышать! — Надежда всплескивает руками. — Тут люди, понимаешь? Люди пришли отца твоего помянуть, а она нос воротит! — Я не ворочу. Я просто... — Ничего не просто! Сиди и делай, что говорят. Я тут одна не справлюсь, Виталька вон пьяный, ты тоже норовишь сбежать. Кто убирать будет? Лиса молчит. Стоит, смотрит в пол. И Глеб видит, как она сжимает кулаки, как на скулах играют желваки. — Теть Надь, — он подходит ближе, голос спокойный, ровный. — Может, правда пусть выйдет? Я помогу убрать, если надо. Надежда оборачивается к нему, и взгляд у нее странный — будто она только сейчас поняла, кто перед ней. — Глеб, ты не лезь. Ты гость вообще-то. А она дочь. Должна помогать. — Я и помогаю, — тихо говорит Лиса. — Я весь день помогаю. С утра. Я просто хочу... — А кто не хочет? — перебивает Надежда. — Я, думаешь, хочу? Думаешь, мне легко? Мужа похоронила, осталась одна с этим всем, а ты... — Мам, прекрати, — Лиса поднимает голову, и в глазах наконец-то появляется что-то живое. Боль. Злость. Отчаяние. — Просто прекрати. Я не могу больше. Я устала. — Устала она! — Надежда заходится криком. — А я не устала? А я, думаешь, спать могу? Я вообще теперь не усну никогда, потому что рядом пусто! А ты... ты хоть понимаешь, каково мне? — Понимаю, — голос Лисы срывается. — Я все понимаю. Но я тоже... — Что ты? Что ты понимаешь? Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди. А я одна осталась. Совсем одна. — Ты не одна, у тебя я есть, Виталик... — Виталик! — Надежда машет рукой в сторону пьяного сына. — Этот только пить и умеет. А ты... ты вообще уйти хочешь. Бросить меня. Лиса закрывает глаза. Стоит так несколько секунд, потом открывает и говорит совсем тихо: — Я никуда не ухожу. Я просто хочу побыть одна. Пять минут. Пожалуйста. В голосе столько мольбы, что даже Надежда на секунду замолкает. Но только на секунду. — Нет, — отрезает она. — Не пущу. Там на улице темно, а ты девчонка. И вообще — надо убирать. Бери тряпку и мой столы. Лиса не двигается. — Я сказала — мой! Глеб делает шаг вперед, чтобы вмешаться, но мать его останавливает — кладет руку на плечо и чуть заметно качает головой. Мол, не сейчас, не при ней. Лиса молча разворачивается, идет к столам, берет тряпку. Начинает методично протирать поверхность — стол за столом, стул за стулом. Лицо снова каменное, пустое. Надежда довольно кивает и уходит на кухню. Галина Ивановна тихо вздыхает, берет Глеба под локоть и выводит на крыльцо. Там они закуривают снова. — Не лезь, — говорит она тихо. — Сейчас нельзя. Надя не в себе, Лиса не в себе. Любое слово — как искра. — Но она же... — Глеб сжимает зубы. — Она же ее добивает. Видеть не может, а заставляет тут убираться. — Знаю, сынок. Но это их горе. У каждого свое. Надя так справляется — работой, суетой. Боится остановиться, потому что если остановится — рухнет. А Лиса... Лиса по-другому. — Ей нельзя здесь оставаться, — вдруг говорит Виталик, выходя из темноты. Он шатается, но глаза у него странно трезвые. Садится на ступеньку, трет лицо ладонями. — Слышь, Глеб. Ты это... пригляди за ней. Ладно? — Пригляжу, — кивает Глеб. — Ты сам как? — А я никак. Я пить буду, наверное. Легче так. — Легче не будет, — тихо говорит Галина Ивановна. — Будет не будет, — Виталик пожимает плечами. — Главное, чтоб Лиса... Она же папина дочка. Они с ним как одно целое были. Я старший, у меня своя жизнь, жена там, дела. А она с ним. Всегда. И вот теперь... Он замолкает, смотрит в темноту. — Как это случилось-то? — осторожно спрашивает Галина Ивановна. — Надя мне ничего толком не рассказала. Только что сердце. Виталик молчит долго. Так долго, что Глеб думает — не ответит. Но потом Виталик начинает говорить, и голос у него странный — будто не свой. — Лиса его встретила с работы. Как обычно. Он пришел, сказал, что устал, голова болит. Она предложила давление померить, а он отмахнулся. Сказал, просто приляжет. Лег на диван. А она... они всегда так делали. — Что делали? — не понимает Галина Ивановна. — Ложились рядом. С детства. Когда она боялась или болела — он с ней ложился, успокаивал. И она привыкла. И вот он лег, а она легла рядом. Прижалась, как маленькая. И уснула. Виталик замолкает. Достает сигарету, долго прикуривает — руки трясутся. — А проснулась, потому что тихо слишком, — продолжает он, глядя в одну точку. — Темно уже. А он... не дышит. Холодный уже. Она закричала, соседи прибежали, скорую вызвали. А они только констатировали. Галина Ивановна закрывает рот рукой. Глаза у нее круглые, полные ужаса. — Господи, — шепчет она. — Бедный ребенок. Она же... она же с ним спала, когда он умирал? — Ага, — кивает Виталик. — И не проснулась. Не почувствовала. Ничего. — И теперь она думает, что виновата, — тихо говорит Глеб. Он знает это точно, потому что Лиса сама сказала. — Конечно, думает, — Виталик криво усмехается. — Она ж у нас ответственная за все. За папину выпивку, за мамины истерики, за меня, за всех. А тут такое. Она себе этого никогда не простит. — Но она же не виновата! — Галина Ивановна всплескивает руками. — Как она могла почувствовать? Сердце — оно же мгновенно... — Ты ей это объясни, — Виталик затягивается, выдыхает дым. — Я пытался. Мать пыталась. Врачи вон объясняли. А она молчит и делает вот это вот лицо. Каменное. И я за нее боюсь, понимаешь? — Понимаю, — Глеб сжимает зубы. — Ей нельзя сейчас одной оставаться, — продолжает Виталик. — Я бы сам... но я пьяный, и вообще. А ты... ты можешь? Присмотреть? — Могу, — Глеб кивает. — Обещаю. Из кафе доносится звук — что-то упало, разбилось. Они все трое оборачиваются. Лиса стоит посреди зала с осколками у ног. Лицо белое, руки дрожат. Надежда выбегает из кухни и снова начинает кричать — что тарелки дорогие, что она неуклюжая, что все из рук валится. Лиса не отвечает. Просто стоит и смотрит на осколки. И Глеб видит — она сейчас где-то не здесь. Далеко. Там, в той комнате, где проснулась рядом с мертвым отцом. Он встает, решительно идет внутрь. За ним — Галина Ивановна. — Хватит, — говорит Глеб громко, перекрывая Надеждин крик. — Теть Надь, хватит. Надежда замирает на полуслове, смотрит на него удивленно. Лиса даже не поднимает глаз — так и стоит, уставившись в осколки. — Я сама уберу, — Галина Ивановна подходит, забирает у Лисы тряпку. — Иди, девочка. Я тут справлюсь. Надежда открывает рот, чтобы возразить, но Галина Ивановна поворачивается к ней. — Надя, ты со мной поедешь. Попозже. Я сейчас тут все закончу, Виталика отправлю домой, и мы поедем ко мне. Посидим, поговорим, чаю попьем. Тебе нельзя одной сегодня. — Но как же... — Надежда оглядывается на Лису. — А она? — А она с Глебом поедет. Он ее проводит, побудет с ней. Не переживай. Надежда смотрит на сына, потом на Лису, и в глазах у нее мелькает что-то странное — то ли облегчение, то ли ревность, то ли просто усталость. — Ладно, — тихо говорит она. — Ладно. Пусть. Галина Ивановна кивает Глебу — мол, делай, что сказано. — Мам, — Глеб подходит к ней, говорит тихо, чтобы Лиса не слышала. — Ты точно справишься? Теть Надь вон какая... — Справлюсь, сынок. Ты за Лисой смотри. Я Надю попозже привезу, у нас переночует. А ты... ты сколько надо, столько и будь. Понял? — Понял. Она треплет его по плечу, как в детстве, и идет к Надежде — успокаивать, отвлекать, заваривать чай. Глеб возвращается к Лисе. Она все стоит, смотрит в одну точку. — Пойдем, — говорит он тихо. — Мама тут все доделает. Она поднимает глаза. Пустые, но послушные. — Хорошо. Он берет ее за руку — ледяную, безжизненную — и ведет к выходу. На крыльце они натыкаются на Виталика. Тот все еще сидит на ступеньках, курит, смотрит в темноту. — Увозишь? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Ага. — Хорошо. Я домой поеду. К жене. — Ты в состоянии? — Нормально. Я пешком. Тут недалеко. Проветрюсь. Виталик поднимается, шатается, но держится. Смотрит на Лису долгим, тяжелым взглядом. — Лис... ты это... держись. Ладно? Она кивает. Молча. Виталик треплет ее по плечу и уходит в темноту, засунув руки в карманы. Фигура его быстро растворяется в серой мгле. Глеб ведет Лису к машине. Усаживает на пассажирское сиденье, сам садится за руль. Заводит мотор, включает печку на полную — Лиса дрожит, хотя на ней его куртка. Какое-то время едут молча. Город ночной, пустой, только редкие машины проезжают мимо. Фонари размазываются по мокрому стеклу желтыми пятнами. — Твоя мама... — начинает Лиса и замолкает. — Что? — Она всегда знает, что делать. Даже в такой ситуации. Собрала всё, всех организовала, маму мою забрала... — Она такая, — Глеб усмехается. — Привыкла всех спасать. Еще с тех пор, как отец ушел. — Тяжело ей было? — Было. Но она справилась. И нас вытащила. Лиса молчит, смотрит в окно.