Часть 3

Фонари проплывают мимо, выхватывая из темноты мокрые улицы, редкие машины, пустые остановки. — Завтра на учебу надо, — говорит она вдруг. Голос звучит глухо, будто не ей принадлежит. Глеб смотрит на нее быстро, потом снова на дорогу. — В смысле? Сегодня же похороны были. Ты вообще спала сегодня? — Нет. — И завтра хочешь на учебу? — Надо. — Лис, может, не стоит? Посиди дома, отдохни. Никто же не заставит... — Не могу. Она отворачивается от окна, смотрит перед собой. В свете приборов лицо кажется совсем бледным, осунувшимся, глаза провалились в темные круги. — Я не могу оставаться дома, понимаешь? Там все... всё напоминает. Куртка его в коридоре, кружка на кухне, диван этот. И мама. Мама, которая будет ходить и плакать, или молчать, или срываться на мне. — Она не со зла... — Я знаю, — перебивает Лиса устало. — Я всё знаю. Что она не со зла, что у нее горе, что она потеряла мужа. А я что потеряла? Отца, да. Но для нее я не дочь теперь, а так... прислуга какая-то. Чтобы посуду мыла, убирала, слушала ее истерики. Глеб молчит. Сжимает руль чуть сильнее. — У нас и до этого не очень было, — продолжает Лиса тихо. — Мама всегда работала, всегда уставала, всегда было не до меня. А папа... он был моим всем. Мы с ним разговаривали, мы с ним смеялись, мы с ним на кухне сидели ночами, когда мама на сменах была. Он слушал меня. Понимал. А теперь... Голос срывается. Она замолкает, сглатывает. — А теперь его нет, — заканчивает она шепотом. — И я осталась с ней. С мамой, которая меня не слышит. И с Виталиком, который... Она машет рукой. — Виталик женился и свалил при первой возможности. У него теперь своя жизнь, своя жена, свои проблемы. Он пришел на похороны, выпил и уехал домой. А я осталась. Я всегда остаюсь. Я выгребаю это всё по полной. Глеб слушает, не перебивая. Смотрит на дорогу, но краем глаза видит, как дрожат ее руки, сложенные на коленях. — И знаешь, что самое страшное? — Лиса поворачивается к нему. — Папа всегда говорил: «Всё пройдет, Лис. И это пройдет». Когда я в школе ссорилась с подружками, когда на меня кричала мама, когда у меня ничего не получалось — он всегда так говорил. «Всё пройдет, маленькая. Перетерпи». Голос ломается. — А теперь я просыпаюсь каждое утро и думаю: это тоже пройдет? Эта пустота пройдет? Это чувство, что я лежала рядом с ним и не почувствовала, как он уходит — оно пройдет? Или останется навсегда? Глеб молчит. Он не знает, что сказать. Потому что правда — не знает. Он никогда не терял так. Никогда не просыпался рядом с мертвым. Они подъезжают к ее дому. Старая пятиэтажка, знакомый до каждой трещины двор, скамейка под деревом. Глеб глушит мотор, поворачивается к ней. — Я провожу. Она не спорит. Просто кивает и выходит. В лифте молчат. Лиса прислоняется к стенке, закрывает глаза. Глеб смотрит на нее — кажется, если бы не стена, она бы упала. Квартира встречает темнотой и тишиной. Лиса включает свет в прихожей, и они снова натыкаются взглядом на отцову куртку. Она отводит глаза, быстро проходит в свою комнату. Глеб идет за ней, останавливается на пороге. Комната маленькая, обычная. Стол, кровать, шкаф. На столе стопка учебников, ноутбук, кружка с остывшим чаем. На стене — фотографии. Лиса с отцом на какой-то природе, Лиса с подружками, Лиса маленькая с огромным букетом — первое сентября. Она садится на кровать, обхватывает себя руками. И вдруг замирает, глядя на тумбочку. Глеб прослеживает ее взгляд. На тумбочке — блистер с таблетками, наполовину пустой, и коробочка. Он подходит, берет в руки. — Что это? — Успокоительные, — тихо отвечает Лиса. — Врач со скорой прописал. Сказал, чтобы нервную систему стабилизировать. Я даже не знаю, что там. Какие-то таблетки. Глеб смотрит на блистер. Название незнакомое, но вроде без рецепта, обычные. Выдыхает. — Ты пьешь их? — Иногда. Когда совсем не могу уснуть. Или когда просыпаюсь и не могу дышать. Она говорит это так спокойно, будто о погоде. Глеб сжимает челюсть, ставит таблетки обратно. — Я чай сделаю, — говорит он. — Посиди пока. Она кивает.Глеб выходит на кухню. Включает свет, находит чайник, кружки. Пока вода закипает, стоит, опершись руками о столешницу, и пытается унять то, что бушует внутри. Злость. На Надежду, которая не видит. На Виталика, который свалил. На отца, который... нет, на отца злиться нельзя. На жизнь, которая так несправедлива. Заваривает чай, находит сахар, наливает в кружку. Две ложки — она всегда так любила, с детства. Возвращается в комнату и замирает в дверях. Лиса сидит на кровати, откинувшись на подушку. Голова чуть склонена набок, глаза закрыты, руки безвольно лежат на коленях. Дышит ровно, глубоко — спит. Глеб стоит, смотрит на нее. Подходит тихо, ставит кружку на тумбочку, рядом с таблетками. Осторожно поправляет подушку, чтобы ей было удобнее. Снимает с нее куртку — ту, свою, в которую она так и не переоделась — и укрывает пледом, который валяется в ногах. Она даже не шевелится. Провалилась в сон, как в яму. Без снов, без мыслей, без боли. Хоть на пару часов. Глеб садится на стул у стола. Смотрит на нее. На бледное лицо, на темные круги под глазами, на руки, которые даже во сне сжаты в кулаки. Достает телефон, пишет матери: «Она уснула. Я остаюсь». Через минуту приходит ответ: «Хорошо, сынок. Я с Надей. Не торопись». Глеб убирает телефон, еще какое-то время сидит неподвижно, глядя на спящую Лису. Дышит она ровно, глубоко — видно, что организм просто выключился, исчерпал последний ресурс. Он поправляет плед, который сполз с плеча, и тихо выходит из комнаты, прикрыв дверь. В коридоре темно, только свет из кухни пробивается слабой полосой. Глеб стоит несколько секунд, потом сам не знает зачем поворачивает направо — туда, где всегда была комната отца. Дверь приоткрыта. Он толкает ее легонько, заходит. Здесь ничего не изменилось. Та же старая мебель, тот же запах — смесь табака, одеколона и еще чего-то неуловимого, мужского, домашнего. Глеб вдруг ловит себя на том, что глубоко вдыхает, будто пытается запомнить этот запах навсегда. Комната маленькая, как и всё в этой квартире. Шкаф-купе с зеркальными дверцами, кровать, застеленная старым пледом, тумбочка с лампой и стопкой газет. На стене — ковер, еще советский, с оленями, который Глеб помнит с детства. На подоконнике — пепельница, полная окурков, и несколько комнатных цветов в горшках. Герань. Мать Лисы всегда любила цветы, но ухаживал за ними, кажется, отец. Глеб садится на край кровати. Рука сама тянется к подушке — мнет, чувствует вмятину. Еще вчера здесь лежала голова живого человека. Еще позавчера он сидел на этой кухне, пил чай, спорил о чем-то с Виталиком. А теперь... Он оглядывается. На тумбочке — очки в простой металлической оправе, сложенные аккуратно, будто хозяин просто отложил их на время. Рядом — книга в мягкой обложке, детектив, заложенная на середине. Глеб берет ее, вертит в руках. «Смерть на Ниле». Агата Кристи. Он усмехается невесело — ирония, конечно, та еще. Кладет книгу на место. Открывает ящик тумбочки — сам не знает зачем, просто руки чешутся что-то делать. Внутри — старый фотоаппарат «Зенит», еще пленочный, несколько кассет, паспорт в обложке, какие-то квитанции. И маленькая фотография, затертая по краям. Глеб достает ее, подносит к свету. На фотографии — Лиса. Совсем маленькая, лет пяти, с огромными бантами, сидит на коленях у отца. Он держит ее, а она показывает что-то в камеру — то ли игрушку, то ли просто ладошку. И оба смеются. Так искренне, так светло, что у Глеба внутри все переворачивается. Он смотрит на эту фотографию долго. Потом аккуратно кладет обратно, закрывает ящик. Встает, подходит к шкафу. Открывает одну створку — и сразу видит ту самую майку, о которой говорила Лиса. Выцветшая, с почти стершейся надписью, висит на плечиках, как реликвия. Рядом — рубашки, пара свитеров, старый пиджак, который отец надевал только на праздники. Глеб проводит рукой по ткани. Жесткая, чуть потертая на локтях. Обычная одежда обычного человека. А сейчас кажется, что каждая вещь кричит о нем. Он закрывает шкаф, отходит к окну. Смотрит во двор — там уже почти рассвело, серый унылый свет заливает пустую детскую площадку. Где-то лает собака. Жизнь продолжается. И вдруг Глеб чувствует — остро, до рези в глазах — что ему не хватает этого человека. Не так, как Лисе, не по-родственному. А по-своему. Потому что дядя Саша — Глеб всегда называл его так, хотя мог бы и отцом, наверное, если бы захотел — был для него больше, чем просто друг отца или отец друга. Он был... опорой. Причалом. Местом, куда можно прийти, когда у самого всё плохо. И знать, что тебя не прогонят, накормят, выслушают. Скажут что-то простое и правильное, отчего станет легче. — Дядь Саш, — шепчет Глеб в пустоту. — Как же так? Как же мы теперь без вас?