Часть 5

Из комнаты доносится шорох, потом кашель, потом шаги. Галина Ивановна и Глеб переглядываются — Надежда проснулась. Через минуту она появляется в дверях кухни. Растерянная, в чужом халате (Галина Ивановна дала свой), с опухшими от слез глазами и спутанными волосами. Смотрит на них, будто не понимает, где находится. — Наденька, — Галина Ивановна встает, подходит к ней, берет за руку. — Садись, милая. Я сейчас завтрак сделаю. Ты как спала? — Не знаю, — голос у Надежды хриплый, срывающийся. — Кажется, спала. А кажется, всю ночь не сомкнула глаз. Она садится за стол, напротив Глеба. Смотрит на него долго, изучающе. — Ты здесь... — говорит она тихо. — А Лиса? — Я ее домой отвез, теть Надь. Она уснула, я остался рядом. А утром она на учебу уехала. — На учебу? — Надежда поднимает брови, и в голосе проскальзывают знакомые нотки — недовольство, раздражение. — В таком состоянии? Ей бы дома сидеть, отдыхать, а она... — Ей нужно, — мягко перебивает Глеб. — Она говорит, если дома сидеть — с ума сойдет. Учеба спасает. Надежда молчит. Смотрит в стол. Галина Ивановна ставит перед ней тарелку с кашей, чашку чая, бутерброды. — Ешь, Надя. Надо силы беречь. — Какие силы... — Надежда машет рукой, но ложку берет. Ест медленно, через силу, будто каждое движение дается с трудом. Глеб молчит, наблюдает. Галина Ивановна садится рядом, пьет чай. — Лиса у меня умница, — вдруг говорит Надежда, ни к кому не обращаясь. — Я всегда говорила. Умница, красавица, хозяйственная. Учится хорошо, через два месяца диплом, экзамены. И работает еще, представляет? Администратором в ресторане. В самом центре, в дорогом. Она откладывает ложку, смотрит в окно. — Хороший ресторан. Люди туда приходят приличные, обеспеченные. Не то что... — она замолкает, не договорив. Глеб чувствует, как внутри поднимается что-то нехорошее. Какое-то предчувствие. — Я ей всегда говорю, — продолжает Надежда. — Ты, Лиса, не теряйся. Там же клиенты всякие бывают. Нормальные, успешные мужчины. Познакомишься с кем-нибудь, замуж выйдешь удачно. Девке двадцать один год, самый возраст. Глеб сжимает кружку чуть сильнее. — Она у меня красивая, — Надежда почти улыбается. — Фигура хорошая, лицо чистое, умная, воспитанная. Любой бы взял. А там, в ресторане, всякие бывают. Бизнесмены, директора. Может, кто и обратит внимание. — Надя... — осторожно начинает Галина Ивановна. — А что? — Надежда поворачивается к ней. — Я плохого хочу? Я о ней забочусь. Чтобы устроилась в жизни, чтобы не мыкалась, как я. Я с Сашей... — голос срывается, но она справляется. — Я с Сашей хорошо жила, по-своему. Но он же... ну какой из него добытчик был? Вечно с бутылкой, вечно с мужиками своими. А я одна тянула, одна. Лучше бы я за другого вышла, да пораньше. Глеб чувствует, как внутри закипает злость. Он сжимает зубы, молчит, но мать видит — по глазам, по напряженным плечам. — Надя, может, не сейчас? — мягко говорит Галина Ивановна. — Сашу хоронили вчера. Дай время... — Время, время, — Надежда машет рукой. — Время лечит, говорят. А она молодая, у нее вся жизнь впереди. Нечего ей в гробу сидеть. Пусть живет, пусть ищет свое счастье. А то засидится в девках, потом поздно будет. — Надя! — А что я такого сказала? — Надежда смотрит на подругу почти с вызовом. — Мать я или не мать? Добра ей хочу или не хочу? Глеб молчит. Смотрит в свою чашку, чтобы не видеть лицо тети Нади. Потому что если увидит — не сдержит то, что внутри. — Вот ты, Глеб, — вдруг обращается к нему Надежда. — Ты парень видный, известный. У тебя наверняка девушки толпами ходят. Модели там, актрисы. А у нас Лиса простая. Ей бы человека хорошего, надежного. Чтобы и деньги были, и заботливый. А ты бы мог... ну, познакомить с кем-нибудь из своих? Глеб поднимает глаза. Смотрит на Надежду долго, очень долго. Потом медленно ставит кружку на стол. — Теть Надь, — говорит он спокойно, но в спокойствии этом чувствуется сталь. — Лиса сейчас не в том состоянии, чтобы знакомиться. Она отца только что похоронила, а не женихов искать. — Ну и что? — Надежда пожимает плечами. — Жизнь-то продолжается. Ей двадцать один, у нее все впереди. Не век же горевать. — Никто не говорит — век. Но не через день после похорон. Надежда смотрит на него, и в глазах у нее мелькает что-то — то ли обида, то ли непонимание. — Ты молодой еще, не понимаешь, — говорит она с высоты своего возраста. — Я мать, я лучше знаю, что для дочери нужно. Галина Ивановна вмешивается быстро: — Надя, давай потом обсудим. Сейчас поешь, отдохни. Глеб, помоги мне на кухне. Глеб встает, подходит к раковине, начинает мыть посуду — лишь бы занять руки. За спиной слышит, как мать тихо уговаривает Надежду поесть, не думать о плохом, отдохнуть. А в голове у него крутится одно: "Познакомится с кем-нибудь. Замуж выйдет удачно. В ресторане клиенты бывают". Он знает этот ресторан. Знает, какие там "клиенты". И от одной мысли, что Лиса будет там улыбаться каким-то "бизнесменам" и "директорам", потому что мать велит "не теряться", у него внутри всё переворачивается. Глеб моет посуду и молчит. Вода горячая, пар поднимается над раковиной, но он не чувствует — внутри холоднее, чем на улице вчера. За спиной мать тихо уговаривает Надежду поесть ещё хоть немного, пододвигает бутерброды, наливает чай. — Ты не думай, я не со зла, — доносится голос Надежды. — Я же мать, я переживаю. Дочка у меня одна, ненаглядная. Хочу, чтобы у неё всё хорошо было. — Понимаю, Надя, понимаю, — Галина Ивановна гладит её по руке. — Но дай время. Хотя бы немного. — Время, время... — Надежда вздыхает. — А я старая уже, мне тоже покой нужен. Вот выйдет Лиса замуж хорошо, перестану волноваться. И заживём. Глеб ставит вымытую тарелку в сушку, берётся за следующую. Слышит, как мать переводит разговор на что-то другое — про соседей, про погоду, про то, что скоро лето, надо бы огород сажать. Надежда поддакивает, но мысли её явно далеко. Когда посуда заканчивается, Глеб вытирает руки, поворачивается. — Теть Надь, я поеду. Лису с учебы забрать обещал. Надежда смотрит на него, и взгляд у неё странный — будто она только сейчас видит его по-настоящему. — Ты это... присмотри там за ней, Глебушка. Она у меня доверчивая, наивная ещё. А ты парень взрослый, знаешь жизнь. Присмотри. — Присмотрю, — кивает Глеб. — Обязательно. Галина Ивановна провожает его до двери. В прихожей шепчет тихо: — Ты на Надю не серчай. Она не со зла. Просто у неё горе так выворачивается. — Я знаю, мам. Не серчаю. — Ну иди. Забери Лису. И если что — вези сразу сюда. У нас пообедаем, посидим. Пусть знает, что есть куда прийти. Глеб кивает, обувается, выходит. Тем временем в университете Лиса сидит в углу столовой, у дальней стены, где меньше всего народа. Перед ней кружка с давно остывшим кофе и нетронутый бутерброд. Напротив — Алина. Её единственная настоящая подруга. Та, с которой можно молчать. И та, с которой можно говорить. Алина смотрит на неё и ждёт. Не торопит, не лезет с объятиями, не говорит правильных слов. Просто сидит рядом, и этого достаточно. — Я не знаю, как это пережить, — тихо говорит Лиса, глядя в кружку. — Вчера были похороны. Я стояла у могилы и смотрела, как его опускают. А сегодня я здесь. Сижу с тобой. Пью этот дурацкий кофе. И мне кажется, что это не со мной. Алина молчит. Только руку на стол кладёт — близко, чтобы Лиса могла дотронуться, если захочет. — Глеб был там, — продолжает Лиса. — Весь день. Всю ночь. Он сидел со мной на крыльце под дождём, отвёз домой, остался, хотя я не просила. А утром я встала и приготовила ему завтрак. Представляешь? Завтрак. Как будто ничего не случилось. — Ты всегда готовишь, когда не можешь справиться с эмоциями, — тихо говорит Алина. — Я помню. После той первой сессии, когда ты думала, что всё завалила, ты напекла пирожков на всю общагу. Лиса усмехается уголком губ. — Да. Наверное, это мой способ не сойти с ума. Она замолкает. Смотрит, как за окном проплывают редкие облака. — Я спала с ним, Алин. — Голос ломается, но она продолжает. — Когда он умер. Я пришла с работы, он был бледный, сказал, что устал. Лёг на диван. А я легла рядом, как в детстве. Просто полежать, просто быть рядом. И уснула. Алина замирает. — А проснулась оттого, что тихо слишком, — шепчет Лиса. — Темно уже. А он... он холодный. Я трясла его за плечо, звала, а он... Она замолкает, сглатывает. Алина накрывает её руку своей. — Лис... — Я не почувствовала, — выдыхает Лиса. — Совсем. Он умирал рядом со мной, а я спала. И ничего не почувствовала. — Ты не могла почувствовать, — твёрдо говорит Алина. — Сердце останавливается мгновенно. Это не инфаркт, когда человек мучается часами. Это просто щелчок — и всё. — Знаю. Врачи так сказали. И Глеб то же самое говорит. И мать, и Виталик. Все говорят, что я не виновата. А внутри... Она прижимает свободную руку к груди. — Здесь сидит. И ноет. И не отпускает. Алина молчит. Потом спрашивает осторожно: — А мать как? Лиса криво усмехается. — Мать как всегда. Только громче. Вчера на поминках заставила меня убирать, хотя я на ногах еле держалась. А потом кричала, что я хочу её бросить. Сегодня утром у Глеба с мамой, наверное, ещё спит. Или говорит, что мне надо замуж выходить удачно, пока молодая. — Что? — А то. Она уже лет пять мне про это твердит. Чтобы в ресторане, где я работаю, с клиентами знакомилась. Бизнесмены там, директора. А то засижусь в девках. Алина смотрит на неё с ужасом. — Лис, это же... это же бред. Ты отца похоронила вчера! — А ей плевать. — Лиса пожимает плечами, но в глазах боль. — У неё своё горе. Она мужа потеряла. А я для неё — способ это горе как-то заклеить. Чтобы я устроилась, вышла замуж, родила внуков, и тогда, может быть, ей легче станет. — Но это не так работает... — Я знаю. Но объяснять ей бесполезно. Она не слышит. Лиса отодвигает кружку, смотрит на подругу. — Знаешь, что самое страшное? Я всю жизнь мечтала, что когда-нибудь уеду. Что закончу универ, найду хорошую работу, сниму квартиру и начну жить своей жизнью. А теперь... — Что теперь? — А теперь я не могу её оставить. Маму. Она же без меня пропадёт. Виталику на неё плевать, а я... я остаюсь. Всегда остаюсь. Алина молчит. Она знает эту историю. Знала всегда. — А Глеб? — спрашивает она тихо. — Что Глеб? — Он остаётся? Лиса смотрит на неё долго. Потом отводит взгляд. — Он сказал, что будет рядом. Сколько надо. — И ты? — И я... не знаю. Я не могу сейчас думать об этом. Я вообще ничего не могу. Я просто существую. Встаю, иду, делаю, ложусь. Как робот. — Это нормально, — говорит Алина. — Это защита. Организм отключает эмоции, чтобы ты не сломалась. — Надолго? — Не знаю. Но когда включит — будет больно. Лиса кивает. Смотрит на часы. — Мне скоро на работу. Вечерняя смена в ресторане. — Ты пойдёшь? Сегодня? — Надо. Деньги нужны. И потом... там хотя бы можно не думать. Улыбаться гостям, принимать заказы, делать вид, что всё хорошо. Это проще, чем сидеть дома и смотреть на его вещи.