Часть 4

Тишина отвечает ему. Только часы на стене тикают мерно, отсчитывая секунды жизни, которая идет дальше. Глеб стоит у окна, смотрит на серое небо. И думает о том, что завтра Лиса пойдет на учебу. Что она будет делать вид, что всё нормально. Что мать ее будет рвать на части своими истериками. Что Виталик будет пить и делать вид, что ничего не происходит. Просыпается он от запаха еды. Сначала не понимает, где находится. Шея затекла, спина болит — стул жесткий, неудобный. Потом память возвращается резко, как удар под дых. Похороны. Лиса. Дождь. Глеб поднимает голову, трет лицо ладонями. За окном уже светло — серое, пасмурное утро, но хотя бы без дождя. На часах половина восьмого. Он встает, выходит в коридор. Из кухни доносятся звуки — льется вода, что-то шкворчит на сковороде. Глеб идет на звук и замирает в дверях. Лиса стоит у плиты. В старых джинсах, в свитере, волосы собраны в небрежный пучок. Переворачивает яйца на сковороде, одной рукой помешивает кашу в маленькой кастрюльке. На столе уже стоят тарелки, нарезан хлеб, масло в масленке, чашки. Она оборачивается на его шаги, смотрит спокойно. — Проснулся? Я думала, ты раньше встанешь. Завтрак почти готов. Садись. Глеб смотрит на нее, не в силах ничего сказать. Лицо у нее бледное, под глазами круги, но взгляд... взгляд живой. Усталый, но живой. Не тот пустой, мертвый, как вчера. — Ты как? — выдавливает он наконец. — Нормально. — Она пожимает плечами, ловко перекладывает яичницу на тарелку. — Поспала немного. Часов пять, кажется. Для меня сейчас это роскошь. — Лис... ты зачем встала? Легла бы. — Не могу. Если лежу — думаю. А если думаю — схожу с ума. — Она ставит перед ним тарелку, садится напротив. — Ешь давай. Ты вчера ничего не ел, я помню. Глеб смотрит на тарелку. Яичница, поджаренная идеально, каша, хлеб. Всё как она любит — она всегда знала, сколько сахара ему положить, какой хлеб он предпочитает. — Ты зачем это всё? — тихо спрашивает он. — Могла бы просто чай... — Могла бы. Но мне надо было чем-то руки занять. А готовка... готовка успокаивает. Папа всегда говорил, что у меня талант. — Она усмехается уголком рта, но усмешка выходит кривой. — Говорил, что я буду лучшим поваром в мире. Если не пойду в университет. Глеб молчит, берет вилку, начинает есть. Оказывается, он правда голоден. И еда правда вкусная — как всегда, когда готовит Лиса. Она ест тоже, маленькими кусочками, почти через силу. Видно, что кусок в горло не лезет, но она заставляет себя. Потому что надо. Потому что без еды совсем развалишься. — Ты на учебу когда? — спрашивает Глеб. — К девяти. Успеваю. Ты меня подбросишь или мне на автобусе? — Подброшу, конечно. Скажи только где. Она кивает. Доедает, убирает тарелки в раковину. Глеб встает, помогает — моет посуду, пока она собирает рюкзак. Через полчаса они уже в машине. Лиса молчит, смотрит в окно. Город просыпается — люди спешат на работу, автобусы гудят, где-то лает собака. Обычное утро обычного дня. Только у нее внутри — война. Они подъезжают к университету. Серое здание, толпа студентов у входа, кто-то курит, кто-то болтает, смеется. Глеб останавливается, поворачивается к ней. — Лис. Она смотрит на него. — Ты позвони мне, когда закончишь. Хорошо? Я приеду, заберу. — Не надо, я сама... — Лис. Позвони. Она смотрит на него долго. Потом кивает. — Хорошо. — И если что... если станет совсем невмоготу — выходи. Звони сразу. Не терпи. — Ладно. Она выходит из машины, идет к входу. Глеб смотрит, как она смешивается с толпой студентов — такая же, как все, в джинсах и свитере, с рюкзаком за плечами. Только если присмотреться — видно, как она держит спину чуть прямее, чем нужно. Как будто несет что-то тяжелое, невидимое. Она оборачивается на секунду перед дверью, машет ему рукой. Он машет в ответ. И только когда она скрывается внутри, он выдыхает и откидывается на спинку сиденья. Какое-то время сидит так, глядя на двери университета. Потом заводит мотор и едет к себе домой — к маме, к тете Наде. Дверь открывает Галина Ивановна. Смотрит на сына внимательно, оценивающе. — Ну как она? — Уехала на учебу. — На учебу? — мать поднимает брови. — Господи, бедный ребенок. — Она говорит, если дома сидеть — с ума сойдет. Работа, учеба — спасают. Галина Ивановна вздыхает, пропускает его в квартиру. — Надя спит еще. Я ей чаю на ночь дала с успокоительным. Пусть отдыхает. Глеб проходит на кухню, садится. Мать ставит перед ним чай, садится напротив. — Рассказывай. Глеб смотрит в кружку. Пальцы сжимают горячий фарфор, но тепло не чувствуется. Он молчит долго, слишком долго, и Галина Ивановна не торопит — ждет. — Я не думал, что это будет так тяжело, — наконец говорит он. Голос тихий, усталый. — Я в жизни много чего видел, мам. На съемках, на площадке, в этом мире... Там такое бывает, что нормальному человеку не снилось. Предательство, подставы, грязь. Люди друг друга готовы сожрать за роль. Я думал, что меня уже ничем не удивить. Он замолкает, делает глоток чая. Горьковато, но он даже не морщится. — А тут... — Глеб качает головой. — Тут я смотрю на Лису и не понимаю. Как она это вытаскивает? Как у нее хватает сил встать утром, приготовить завтрак, поехать на учебу? После того, что случилось? Галина Ивановна молчит, только смотрит на него внимательно, по-матерински. — Я вчера в комнату дяди Саши заходил, — продолжает Глеб. — Сидел там, смотрел на его вещи. На книгу, которую он читал. На очки. На фотографию Лисы маленькой. И меня просто раздавило. Я не родной сын, не близкий даже, а меня раздавило. А она как? Она как с этим живет? Он проводит рукой по лицу, будто пытается стереть усталость. — И мать... — голос становится жестче. — Я не понимаю, мам. Зачем она так с ней? Лиса же не железная. Она вчера на крыльце сидела и говорила, что если остановится — упадет. Что учеба спасает, потому что можно не думать. А мать ее вместо того, чтобы поддержать, грузит этой дурацкой уборкой, кричит на нее, требует... Галина Ивановна вздыхает, отводит взгляд. — Я знаю, сынок. Знаю. — И Виталик, — Глеб уже не может остановиться. — Он старший брат! Он должен был первым быть рядом, помогать, защищать. А он что? Напился, посидел с мужиками и уехал домой к жене. Сказал «ты пригляди» и свалил. Как так можно? Как можно бросить сестру в такой момент? — Глеб... — Она одна всё это выгребает, мам. Одна. Понимаешь? С детства она с отцом была, потому что мать вечно на работе, а брату было плевать. А теперь отца нет, и она осталась с матерью, которая её не видит, и с братом, которому на неё наплевать. И при этом она ещё меня успокаивала! Меня! Спрашивала, как у меня дела, спасибо говорила за то, что я рядом. Она, у которой горе, у которой жизнь рухнула — она меня благодарила! Он замолкает, тяжело дышит. В кухне тихо, только чайник на плите чуть слышно шипит. Галина Ивановна сидит неподвижно, смотрит на сына. Галина Ивановна сидит неподвижно, смотрит на сына. В её глазах — понимание, боль и какая-то глубокая, материнская мудрость. Она молчит ещё какое-то время, давая ему выговориться, давая этим словам осесть в тишине кухни. А потом говорит тихо, но твёрдо: — Женщины, Глеб... это самые сильные существа, которых я знаю. Он поднимает на неё глаза. В них ещё кипит злость, растерянность, усталость. — Мы рожаем детей. Через боль, через страх, через "я не справлюсь". Мы встаём к ним по ночам, когда никто не встаёт. Мы тащим дом, работу, отношения, даже когда сами разваливаемся. Мы улыбаемся, когда хочется выть. Мы готовим ужин, когда внутри — война. Глеб молчит, слушает. Мать редко говорит так — открыто, почти исповедально. м — Твоя Лиса... — продолжает Галина Ивановна. — Она не просто сильная. Она — женщина. А женщина, если надо, горы свернёт голыми руками. Не потому что хочет. А потому что по-другому нельзя. Потому что если не она — то кто? Она отводит взгляд, смотрит в окно на серое утро. — Я помню, как ты болел в детстве. Лежал с температурой под сорок, а я одна, денег нет, помощи нет. И я сидела рядом и думала: "Я не имею права упасть. Если я упаду — он умрёт". И вставала. И тащила. И вытащила. Она поворачивается к нему. — А ещё я помню, как мы выживали, когда ваш отец ушёл. — Голос её становится тише, но не теряет твёрдости. — Ты тогда уже большой был,помнишь, наверное. А Ленке и Светке сколько было? Ленке шесть, Светке четыре. И Мишка вообще ещё в садик ходил. Глеб кивает. Помнит. Как же не помнить. — Я устроилась на две работы, — продолжает Галина Ивановна. — С утра до вечера на одной, с вечера до ночи на другой. По семнадцать-восемнадцать часов в сутки. Приходила — падала. А вставать надо было через три часа, чтобы вас в школу собрать, накормить, проводить. Она усмехается невесело. — И знаешь, что меня держало? Вы. Четверо детей, которых я одна тянула. Я не имела права сломаться. Потому что если я сломаюсь — вы пропадёте. Вот и вставала. И тащила. Глеб смотрит на мать. В морщинках у глаз, в седых прядях, которых раньше не было. В уставших, но живых глазах. — А ты, Глеб, — говорит она мягко. — Ты же у меня тоже молодец. Помнишь, как помогал? Ленку из сада забирал, Светке уроки делал, Мишку кормил. Я приходила ночью, а у вас всё сделано, чисто, и вы спите все в обнимку на моей кровати, потому что боялись по отдельности. Он отводит взгляд. Не любит, когда хвалят. И не считает это подвигом — просто надо было, вот и делал. — И ничего, — Галина Ивановна разводит руками. — Выросли. Все четверо. Ленка вон в Москве, дизайнер, сама квартиру купила. Светка замужем, двойню родила, счастлива. Мишка в институте, на бюджете, сам поступил, без репетиторов. А ты... ты вообще звездой стал. Хотя я всегда знала, что ты далеко пойдёшь. Она садится напротив, берёт его за руку. — Я к чему это всё, сынок. Женщины сильные — это правда. Но они сильные, потому что за ними иногда стоят мужчины, которые просто рядом. Которые не мешают, не учат, не спасают — а просто есть. Как ты для меня тогда был. Как ты для Лисы сейчас. Глеб сжимает её руку в ответ. — Я просто не знаю, как правильно, мам. Боюсь сделать хуже. — А ты не делай "правильно". Ты делай "по-человечески". Будь рядом. Слушай. Молчи, когда надо. Говори, когда надо. И не жди, что она сразу растает и скажет спасибо. Может, и не скажет никогда. Но ты всё равно будь. — А если я не справлюсь? Если не выдержу? Галина Ивановна смотрит на него долго, очень долго. Потом улыбается — той самой улыбкой, которая всегда говорила ему: "Ты справишься, сынок. Ты у меня сильный". — Выдержишь, Глеб. Ты мой сын. А мы, Калюжные, не ломаемся. Гнёмся, но не ломаемся.