1. Зелёная панама

      Оскар был младше на два года. Среди парней такая разница обычно ничего не значила, но для Оскара Пиастри эти два года всегда ощущались пропастью, которую невозможно перешагнуть. Он только закончил десятый класс, а Ландо Норрис уже стоял на пороге выпускного, в двенадцатом, и эта разница измерялась не столько возрастом, сколько самой школьной иерархией, где старшеклассники существуют отдельно.        Они учились в одной школе, и Оскар мог бы поклясться, что заметил Ландо задолго до того, как это стало чем-то личным, еще в средней школе, когда сам был мелким и незаметным. Впервые Пиастри по-настоящему обратил на него внимание в шестом классе. До этого Ландо просто существовал где-то рядом, в параллельной вселенной школьных коридоров. Он оставался неизменно громким, вечно взлохмаченным, с копной кудрявых волос, человеком, который не умел оставаться в тени.        В тот день Ландо влетел в столовую, когда обед уже давно шёл. Влетел с рюкзаком, сползающим с одного плеча, и с таким выражением лица, словно всё происходящее, как и его собственное опоздание, было ему не в тягость, а скорее забавляло, делало день чуть живее.        Он что-то быстро рассказывал Максу, размахивая руками, описывая в воздухе странные формы, задел чей-то пластмассовый поднос. Край стукнулся о локоть, Ландо не сразу это заметил, увлечённый собственной историей. Кто-то закатил глаза, кто-то засмеялся, но Ландо уже двигался дальше, не оборачиваясь.       Оскар сидел через несколько столов, в стороне, где гул голосов звучал приглушённо. Перед ним остывала еда, которой он не касался уже минут пять. Он не слышал, о чём шёл разговор, да и не пытался вслушиваться, но наблюдал за тем, как Ландо садится не на свободный стул, а на край стола, свесив ноги.        Оскар смотрел, как тот наклоняется вперёд, когда смеётся, прикрывая рот рукой, словно стесняясь собственной громкости, но при этом не в силах её сдержать. И ещё он заметил, как легко Ландо касается чужого плеча, подтверждая сказанное коротким жестом, прикосновение длилось секунду, но Оскар почему-то запомнил именно его.       В какой-то момент Ландо запрокинул голову и рассмеялся громче остальных, откинувшись назад, открыв шею и подбородок. Солнце, пробивавшееся сквозь высокие окна столовой, легло на его лицо косым светом, высветлив кудри, и на секунду, Оскару показалось, что этот человек слишком яркий для школьной столовой.              Он отвел взгляд только тогда, когда поймал себя на том, что смотрит слишком долго, дольше, чем позволяют приличия. Оскар не придал этому значения тогда, в силу возраста, но с того дня, сам того не желая, стал замечать его чаще. Видел его в коридорах, на лестницах, в очередях в буфет, словно кто-то сводил его с одним единственным человеком.        Когда Оскар перешёл в старшую школу, всё вокруг словно прибавило громкости и ускорилось, превратив привычную жизнь в череду смазанных лиц и чужих разговоров. Старшеклассники двигались по коридорам с той уверенностью, которая появляется только после нескольких лет, проведённых в этих стенах, они не оглядывались, не прижимались к стенам, просто шли, зная здесь каждый уголок.        В первый день, ещё не освоившись с новым расписанием и новым расположением кабинетов, Оскар застыл у стенда с объявлениями, вглядываясь в мелкий шрифт списков, который почему-то расплывался перед глазами и ускользал. Пиастри уже начал сомневаться, в тот ли раздел вообще смотрит, к той ли доске вообще подошел.        Сзади кто-то мягко, но настойчиво коснулся его плеча. Прикосновение нельзя было проигнорировать, оно не было грубым, а скорее направляло.        — Аккуратнее, — прозвучало совсем рядом, и голос был знакомым.        Оскар шагнул в сторону, освобождая проход, и обернулся. Это был Ландо, он узнал его сразу, хотя прошло уже несколько месяцев с последней встречи. В одной руке Ландо лениво подбрасывал баскетбольный мяч, ударяя его об пол и ловя в воздухе, в другой держал телефон, на который то и дело поглядывал краем глаза. Он скользнул взглядом по лицу Оскара. Посмотрел мельком, словно единственное, что его интересовало в этом незнакомце, свободен ли проход.        — Новенький? — спросил он без особого интереса, скорее ради приличия, чем ожидая разговора.        Оскар кивнул, чувствуя, как горло сжимается от глупого, ничем не обоснованного волнения.       — Тогда лучше не зависать посреди коридора, — добавил Ландо с лёгкой усмешкой, и уже через секунду отвлёкся на чей-то оклик, донёсшийся из конца коридора, повернул голову и шагнул прочь.       Он ушёл, даже не обернувшись, растворился в потоке других старшеклассников. Оставляя после себя только смазанное впечатление. Оскар остался стоять у стенда, глядя на списки, но уже не видя их, потому что всё его внимание было сосредоточено на том месте, где чужое прикосновение всё ещё грело сквозь тонкую ткань футболки. Расписание больше не казалось таким важным. 

***

      Трудно было не заметить Ландо Норриса. Он принадлежал к той редкой группе людей, которые словно рождаются яркими, и этот свет от них заливает всё вокруг, не позволяя оставаться равнодушным. Казалось, его невозможно не любить. Или, на худой конец, не ненавидеть. Третьего было не дано — ты либо обожал его за эту бесконечную энергию и лёгкость, с которой он существовал в мире, либо ненавидел за очередную выходку, за громкий смех не вовремя, за то, что он занимал слишком много пространства, даже не замечая этого.        Порой создавалось впечатление, что его не любят даже собственные друзья, и Оскар не раз ловил себя на мысли, что дружба с Ландо, наверное, требует огромного терпения. Лучший друг со времен начальной школы, Макс Фьютрелл, вечно закатывал глаза на проделки кудрявого, вздыхал с обречённостью человека, который давно смирился, но не перестаёт удивляться. Хотя это было немного лицемерно — Макс отличался от гиперактивного, проблемного и вечно сумбурного Ландо лишь тем, что фильтровал слова, прежде чем их произнести, пропуская мысли через внутренний цензор, которого у Норриса просто не существовало. В остальном они были поразительно похожи, словно братья, разделённые при рождении, но встретившиеся после: оба темноволосые, с одинаковыми кудрями, с той самой ямочкой на подбородке, которая появлялась, когда они улыбались, и эта схожесть всякий раз поражала всех, кто видел их рядом.       Различала их только мягкость. Макс был нежнее, с плавными чертами лица, с глазами, в которых всегда читалось терпение, а Ландо — резкий, и снаружи, и внутри, с линиями скул, которые проступали остро, и с манерами, которые никогда не стремились быть удобными.       Именно эта резкость и манила Пиастри сильнее всего, притягивала взгляд, заставляла возвращаться к наблюдению снова и снова. Он сам не заметил, как в подростковом возрасте, в том странном возрасте, когда человек ещё не нашёл себя, начал подсознательно копировать черты Норриса. Вплетать их в собственное поведение, примерять на себя. Оскар знал о себе то, что знают немногие, он был способен чувствовать слишком глубоко, погружаться в эмоции с головой, тонуть в них. Но показывать это? Никогда. Поэтому он закрылся, ушёл в тишину, стал тем, кто наблюдает, а не участвует, тем, кто молчит.       А потом, одной бессонной ночью пришло озарение, простая и ясная мысль: нужно брать черты у тех, кто тебе нравится, собирать себя из того, что восхищает в других. Мысли сразу же, без колебаний, умчались к Ландо, к его манере держаться, к тому, как он заполняет собой помещение, ещё не сказав ни слова, как заряжает всех вокруг своей энергией, делая день ярче только своим присутствием. Но больше всего Оскар хотел перенять его уверенность, ту особую расслабленность, с которой Ландо шёл по жизни, и едкость, остроту языка, за которой чувствовалась убеждённость, что весь мир и правда должен тебе принадлежать, как будто ты имеешь право на всё, до чего можешь дотянуться. Конечно, неловкость иногда брала верх, особенно с незнакомцами или на ежегодной школьной фотосессии, когда объектив направлен только на тебя, но это были мелочи. 

***

      Во всём мире для Оскара существовал один человек, которому он отчаянно завидовал, чьё существование резало изнутри, напоминая о собственной неспособности быть таким же открытым.       Киган Палмер. Тоже австралиец, тоже приехавший издалека, но, в отличие от Оскара, не боявшийся дружить, не застывавший в нерешительности перед чужими компаниями. Киган легко влился в круг старших, точно позабыв, что он младше самого Пиастри. Казалось, для него не существовало никаких барьеров, никаких пропастей между классами и возрастами. Иногда, глядя на него, на то, как он смеётся вместе с Ландо и Максом, как идёт с ними после школы к выходу, Оскару казалось, что Киган украл его место — то, где он, Оскар, должен был находиться по праву, где должен был смеяться и гулять, чувствуя себя своим. Но два австралийца в одной компании, видимо, считались перебором, и Оскар оставался снаружи, глядя, как кто-то другой проживает ту жизнь, которую он даже не решился попросить.

***

      Небольшой прибрежный городок в Калифорнии гудел летней жизнью, которая бывает только в июне, когда школа уже закончилась, а впереди ещё целое лето. Выпускники в мантиях и дурацких квадратных шапочках получали дипломы под вспышки камер и готовились разъехаться по университетам, в свою настоящую взрослую жизнь, оставляя этот городок с его пляжами и туманами в прошлом.       Оскар же мечтал только об одном — не вылезать из прохлады, впитывать холод кондиционера кожей, спрятаться от мира. За окном стелился утренний туман, но даже сквозь него уже чувствовалась жара, которая висела в воздухе ожидая своего часа. В начале июня здесь всегда было туманно, это было обычно и привычно, Оскар успел изучить это явление за годы жизни в этом месте.        В дверь постучали для приличия и тут же распахнули её, даже не дожидаясь ответа. Оскар вздрогнул на кровати, дёрнулся всем телом, будто его застали за чем-то постыдным, за каким-то тайным занятием, которое нельзя было показывать матери.       — Оскар, сходи сегодня с Мэй на пляж, — сказала Николь Пиастри, стоя в дверях. — Она хочет посёрфить, а одну я её отпускать не хочу.       Она уже собралась уйти, выполнив свою миссию, но Оскар успел буркнуть в подушку:       — Пусть Хэтти идёт, — голос утонул в ткани, которую он натянул на голову, пытаясь спрятаться от реальности. — Я занят.       — Оскар, — мать даже не повысила голос, но он сразу понял — спорить бесполезно. — Я знаю, что ты не занят. Я бы не просила, если бы был другой вариант. Включи голову.       Он вылез из-под одеяла с видом человека, которого приговорили к пытке, и бросил на мать недовольный взгляд, но уже беззлобно, больше по привычке. Он любил её, правда любил, но роль няньки для младшей сестры, особенно в такую жару, не радовала его совершенно, казалась унизительной тратой идеального летнего дня, который можно было провести в темноте комнаты, слушая музыку и ни о чём не думая.       К полудню туман рассеялся окончательно, уступив место палящему солнцу. Оскар шёл на пляж с самым кислым выражением лица, какое только мог изобразить за всю жизнь, брови сведены, губы поджаты, взгляд устремлён в землю. Русые волосы, которые он давно не стриг, липли к вспотевшей шее, прилипали влажными прядями, и он то и дело смахивал их раздражённым движением.       Мэй кружилась вокруг него, как маленький ураган, тараторя без умолку о сёрфинге, о волнах, о подружках, которые разъехались кто куда на каникулы, о новой доске, и Оскар слушал вполуха, позволяя её голосу не задерживаться в голове. Австралиец шагал по нагретому асфальту, чувствуя, как подошвы кед готовы расплавиться, и не мог отделаться от дурацкого предчувствия, что сегодня обязательно случится что-то не то, что-то, что выбьет его из колеи.       Океан встретил слабым бризом, первым дыханием прохлады за весь день, и Оскар остановился на секунду, позволяя ветру коснуться лица. Он вдохнул солёный воздух глубоко и пошёл выбирать место на песке, подальше от шумных компаний и орущих детей.       Расстелив принесённое полотенце, он сел, поджав ноги, и уставился на воду. Купаться он не планировал совершенно, поэтому даже не переоделся, остался в шортах и футболке, мысленно упрашивая судьбу, вселенную и калифорнийское солнце не наслать на него солнечный удар, не испепелить его здесь и сейчас заживо.       От жары его щёки уже покраснели, покрылись неровным румянцем, создавая обманчивое впечатление вечного смущения, будто он только что вышел из неловкого разговора.       В наушниках играл хаус, который время от времени сменялся резкими ритмами Эминема, и эти переходы встряхивали его, не давая окончательно провалиться в сон. Оскар сложил руки на коленях и уронил на них голову, закрыв глаза, пытаясь спрятаться от солнца хотя бы так. Сознание начало плыть, в глазах за закрытыми веками мелькали разрозненные образы, обрывки мыслей, не связанные между собой картинки, и тут его вывели из полудрёмы резкий толчок и удар, что-то тяжёлое и тёплое врезалось в него, сбив весь сон.       Оскар вздрогнул, распахнул глаза и обернулся, готовый уже возмутиться, но слова застряли в горле. На его полотенце, прямо поперёк ткани, раскинув руки и ноги, лежал Ландо Норрис. Тот самый, за которым Оскар наблюдал со средней школы, которого высматривал в коридорах, чей смех узнавал издалека, с которым ему отчаянно хотелось дружить. Парень валялся на спине, сжимая в руках волейбольный мяч, и его лицо озаряла такая ослепительная улыбка, такая беззаботная радость, что Оскар невольно улыбнулся в ответ, даже не заметив этого, даже не отдав себе отчёта, просто мышцы лица дрогнули, повторяя чужую эмоцию. Глаза Ландо были смешно прищурены от солнца, он щурился, как кот, и Оскар смотрел на него сверху, застыв, забыв о музыке, о жаре, о сестре. Он видел только загорелые плечи, мокрые кудри, выбившиеся из-под панамы, тонкую шею и смешные розовые шорты, которые на нём были надеты.       Ландо открыл глаза, всё ещё щурясь, нащупывая рукой слетевшую при падении панаму, и что-то сказал, глядя прямо на Оскара, но слова утонули в музыке. Только тогда Оскар спохватился, дёрнулся, вытащил один наушник, чувствуя, как начинает гореть от неловкости.       — ...говорил, извини, бро, — повторил Ландо, улыбаясь ещё шире. — Не мог не поймать этот мяч.       Он довольно хихикнул и легко, опершись на руки, подскочил на ноги одним движением, отряхивая шорты. Оскар вернул наушник на место почти машинально, но музыка уже не имела значения. Она заглушалась громким стуком сердца, которое колотилось где-то в ушах, во всей голове, заглушая всё вокруг. Он ни разу в жизни не говорил с Ландо так, чтобы это можно было назвать разговором, и он даже не знал, известно ли тому его имя, существует ли он вообще в мыслях Норриса. Австралиец мог только смотреть, замерев на своём полотенце, как Ландо, отряхивая свои нелепые розовые шорты, разворачивается и уходит по песку к своей компании, к своим друзьям, к своей жизни, оставляя после себя только отпечаток тела на чужом полотенце и странное, ничем не объяснимое чувство, что только что произошло что-то важное.       — Слушай, а это кто? — Ландо кивнул в сторону одинокой фигуры на песке, туда, где Оскар сидел неподвижно, обхватив колени, словно пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в шуме прибоя.       Киган перевёл взгляд с мяча, который держал в руках, прищурился, всматриваясь, и его лицо осветилось узнаванием.       — А, это Оскар, — сказал он как человек, который знает всех. — Он, кстати, тоже австралиец! То, что ты любишь — экзотика.       Ландо скривился, но скорее для вида, чем от настоящего раздражения.       — Если я переспал с португалкой на прошлых выходных, это ещё не значит, что я люблю какую-то там «экзотику», — он даже изобразил пальцами кавычки в воздухе. — И вообще, дурацкое слово, Кигс.       Киган засмеялся, запрокинув голову, ловко поймал мяч одной рукой и сделал пас кому-то из компании, не переставая улыбаться.       — Ему шестнадцать, — продолжил он, возвращаясь к разговору. — У него две сестры, мелкие ещё. Учимся вместе, но не общаемся. И всё, — он пожал плечами. — Больше ничего о нём не знаю.        Ландо сморщил нос, как будто эта информация была ему неинтересна, и отошёл в сторону, делая вид, что разминает затекшую шею.       — Я устал, играйте без меня, — бросил он через плечо и, не дожидаясь ответа, плюхнулся на песок, вытянув ноги и откинувшись назад, опираясь на локти.       Его взгляд, лениво скользнувший по пляжу, мимо ног пробегающих людей, мимо чужих полотенец, нашёл тот самый силуэт и остановился.  Оскар всё так же сидел, обхватив колени руками, и только изредка поднимал голову, чтобы проверить, где его сестра, проводить её взглядом и снова уткнуться лицом в сгиб локтя.       Ландо вспомнил его покрасневшие щёки, тот неровный румянец, который заливал скулы, влажные от пота волосы, прилипшие ко лбу и вискам, и футболку, которая прилипла к спине, обрисовывая лопатки. Он тихо фыркнул, удивляясь сам себе. Какого чёрта он успел столько всего рассмотреть за ту долю секунды, когда стоял над ним с мячом в руках? Какая-то странная внимательность, не свойственная ему обычно, включилась сама собой, без спроса.       А Оскар в это время сидел неподвижно, чувствуя, как по спине, несмотря на жару, побежали мурашки. Он не мог этого доказать, но он был уверен — на него смотрят. Этот взгляд  проникал под кожу, и ему вдруг отчаянно захотелось провалиться сквозь песок, утонуть в океане, исчезнуть, лишь бы избежать этого пронизывающего ощущения чужого внимания.

***

      — Ландо, ты идёшь? — Макс крикнул через плечо, стряхивая песок с кроссовок, уже готовый двигаться вперед.       Компания лениво поднималась, отряхивалась, собирала разбросанные вещи.       — Да, сейчас! — отозвался Ландо, не оборачиваясь. — Поболтаю по телефону и догоню. Ждите там, в кофейне.       Макс закатил глаза и мысленно проклял тот первый день в начальной школе, когда решил подойти к этому кудрявому идиоту. Компания двинулась вдоль берега, смеясь и перебрасываясь шутками, и скрылась за дверью ближайшей пляжной кофейни с яркой вывеской.       Как только дверь закрылась за ними, Ландо убрал телефон. Ему было неловко из-за этого внезапного вранья, но иного выхода он не видел — не выслушивать же подколы, которые посыплются со всех сторон, стоит им только заметить, куда он направляется.       Сорвав с головы зелёную панаму, он сжал её в кулаке и быстрыми шагами, почти бегом, но стараясь держать себя в руках, направился к тому, кто всё ещё сидел на песке в той же позе.       Оскар снова вздрогнул всем телом, когда что-то мягкое и лёгкое упало ему на голову, накрыв макушку. Это была панама, которая тут же соскользнула и упала на песок рядом с полотенцем. Оскар удивлённо посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на подошедшего Ландо, который стоял перед ним, чуть запыхавшийся, и только потом спохватился и вытащил наушник.        Ландо наклонился, поднял панаму с песка, отряхнул её одним движением и аккуратно надел обратно на русые волосы Оскара, поправив край, чтобы та не съезжала на глаза.       — Ты так здесь помрёшь от солнца, — сказал Ландо, и его улыбка сейчас была совсем не той ослепительной, которой он озарял всю компанию, а тихой, застенчивой, даже робкой. — Пока, Оскар!       Он помахал рукой, быстро, по-детски, и, не дожидаясь ответа, развернулся и побежал по песку обратно, туда, где его ждали, где была его жизнь, его компания, его мир.       Оскар долго смотрел ему вслед, не в силах пошевелиться, не в силах даже моргнуть. Сердце колотилось, ладони стали влажными и липкими, а слова, которые надо было сказать, поблагодарить или хотя бы кивнуть, так и застряли в горле комом.       Он всё-таки знает моё имя, — пронеслось в голове, и этот простой, обыденный факт вдруг показался целой вселенной, в которую только что распахнулась дверь.