8. Из тишины в тепло

День 1.

      Ландо просыпается оттого, что солнце уже высоко и в комнате душно. Он забыл закрыть окно перед сном, и теперь калифорнийская жара заползла внутрь, смешалась с запахом пыли и сухой травы, который доносится с улицы.       Он лежит на спине, глядя в потолок, и первые несколько секунд просто существует. Не думает, не вспоминает, не чувствует ничего, кроме легкой жажды и затекшей шеи. Эта пустота в голове даже приятна — короткая передышка перед тем, как реальность снова навалится на него всей своей тяжестью. А потом она наваливается. И первое, что приходит, даже не мысль, а просто смутное, тянущее ощущение: чего-то не хватает.       Ландо не сразу понимает, чего. Он просто лежит и смотрит, как солнечные лучи пробиваются сквозь неплотно задернутые шторы, рисуют на стене длинные золотистые полосы, как пылинки танцуют в этом свете, медленно кружась. Внутри поселяется какая-то странная, непривычная пустота. Будто он забыл что-то важное. Будто он должен быть где-то еще, а кто-то должен быть рядом, прямо здесь, в этой комнате, на этой кровати. Чтобы можно было повернуться и уткнуться лицом в теплое плечо, и снова заснуть.       А потом доходит. Он тянется к телефону на тумбочке. Рука двигается сама, на автомате, еще до того, как мозг успевает сформулировать мысль, тело уже знает то, что сознание пока только начинает угадывать.       Экран загорается, ярко, до рези в глазах. Ландо щурится, прикрываясь ладонью, открывает мессенджер, открывает диалог с Оскаром. Последнее сообщение — его собственное, отправленное вчера поздно вечером. Когда он уже лежал в кровати после бассейна. После того, как тот сбежал от него в ванную и вышел оттуда бледный и странный, с глазами, которые смотрели куда-то сквозь него, стены и этот вечер, в какую-то другую реальность, куда Ландо не было доступа.       Ни «спокойной ночи» в ответ, ни смайлика, лишь тишина, которая длится уже много часов и, кажется, заполнила собой всю комнату.       Ландо смотрит на это несколько секунд. Потом медленно откладывает телефон экраном вниз, будто так легче, если не видеть этой пустоты, ее можно не чувствовать. Можно сделать вид, что она не разъедает изнутри, не оставляет после себя горький привкус где-то внутри.       — Ну да, — говорит он тихо. Обращается к пустой комнате, к пылинкам в солнечном свете, к самому себе. Голос звучит глухо. — Он же плохо себя чувствовал. Сказал, что тошнит. Наверное, спит еще. Или у бабушки там какие-то дела, с утра пораньше, без телефона. Всякое бывает.       Он заставляет себя встать. Тело сопротивляется, каждая клетка требует просто лежать и смотреть в потолок, провалиться обратно в пустоту без мыслей. Но если лежать, мысли все равно полезут. Заползут во все щели, как утренний туман, и тогда уже точно не спрятаться.       А он не хочет думать. Не хочет анализировать, почему проверяет телефон каждые две минуты, хотя знает, что там пусто. Не хочет признавать, что тишина в чате отдается где-то под ребрами неприятным холодком, от которого хочется сжаться в комок и накрыться одеялом с головой.       Ландо идет в ванную. Включает душ, долго стоит под водой, закрыв глаза. Позволяет горячим струям стекать по лицу, по шее, по плечам, по спине, унося с собой сонливость. И, может быть, хоть немного этого странного чувства, которое поселилось в груди с утра: будто он забыл что-то важное, должен быть где-то еще, должен с кем-то говорить прямо сейчас, не откладывая. Потому что каждая минута молчания делает пустоту внутри только больше.       Он выключает воду, вытирается наспех, натягивает первые попавшиеся шорты. Проходит по комнате, останавливается у стула. На спинке висит толстовка Оскара, в которой он спал несколько ночей подряд пока запах еще держался. И можно было закрыть глаза и представить, что Оскар рядом.       Ландо смотрит на толстовку долго, не отрываясь, будто пытается разглядеть в складках ткани что-то важное — ответ на вопросы, которые боится задать даже самому себе. Потом быстро отворачивается и идет на кухню, потому что, если смотреть слишком долго, начнет думать. А думать он не хочет.       На кухне он открывает холодильник, смотрит внутрь, закрывает. Открывает снова, берет йогурт, смотрит на него, ставит обратно. В итоге пьет колу прямо из горла, стоя у окна, и смотрит на бассейн во дворе.       Вода голубая, неподвижная, идеальная и пустая. Вчера в ней был Оскар. Мокрый Оскар, с прилипшими ко лбу волосами, с каплями на лице, с этой своей редкой и от этого еще более ценной улыбкой. Они боролись, пытаясь утопить друг друга, и смех разносился над водой, смешиваясь с брызгами и солнечным светом. А сегодня — нет. И от этого бассейн кажется каким-то ненастоящим.       Ландо отворачивается от окна и идет в комнату, к ноутбуку. Надо работать — трек, который ждут уже неделю, надо сдать, надо доделать, надо сосредоточиться, потому что если не работать, мысли начнут кружить, цепляться одна за другую, и тогда уже точно не вынырнуть, не спрятаться, сколько ни пытайся.       Ландо открывает программу, надевает наушники, запускает проект. Звук заполняет голову. Бас, синтезаторы, ритм — все как он любит. Все как обычно. Все то, в чем он привык растворяться, когда становилось хреново, когда мир вокруг начинал давить слишком сильно.       Он смотрит на экран, где прыгают волны звуковых дорожек. Двигает ползунки, крутит регуляторы, вглядывается в частоты, пытается поймать тот самый баланс, который делает трек живым. Руки делают привычную работу, пальцы сами знают, куда нажимать. И какое-то время это даже работает: он не думает, он просто делает, погружается в привычный, безопасный процесс.       Но через несколько минут Ландо ловит себя на том, что не слышит музыку, совсем не слышит. Звук есть, он идет в уши, но сознание уже уползло в другое место, далеко отсюда, вчера, к бассейну.       Он прокручивает вчерашний день снова и снова. Как тот самый трек, который никак не может свести, потому что что-то в нем не так. Что-то не складывается и не дает покоя.       Как они стояли друг напротив друга, и вода доходила Оскару до груди, и капли стекали по его плечам, по ключицам, терялись где-то в воде. Хотелось проследить взглядом каждую из них. Как Ландо подплыл и оказался между его ног: случайно, не случайно, он сам не знал тогда, не знает и сейчас, просто вдруг оказался там, и это было так естественно, будто иначе и быть не могло. Как смотрел на него снизу вверх, и солнце било в спину, и Оскар смотрел сверху вниз, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Ландо внутри все переворачивалось, замирало, а потом начинало биться быстрее.       Как он мазал его спину кремом, как водил пальцами по лопаткам, по позвоночнику, все ниже, к пояснице, чувствуя, мышцы под кожей, как Оскар стоит неподвижно, почти не дышит, только вздрагивает, когда Ландо проводит особенно низко, и это вздрагивание отдается где-то глубоко внутри, заставляет сердце пропускать удар. Как он резко сбежал потом, будто обжегшись, бормоча что-то про туалет, и в глазах у него было что-то такое, от чего Ландо стало не по себе.       Как вез его домой, и Оскар молчал, прижавшись к дверце, и не смотрел на него совсем, а смотрел в окно, на проплывающие мимо улицы, на закат, на чужую жизнь, которая шла своим чередом, пока внутри у Ландо все рушилось.       «Может, я сделал что-то не так?»       Мысль приходит внезапно, впивается в голову и застревает там. Пульсирует, ноет, не дает дышать, разрастается, заполняет собой все пространство внутри, вытесняя воздух, вытесняя надежду, оставляя только страх и эту ноющую боль.       Ландо прокручивает вчерашний день снова и снова. Ищет момент, где мог ошибиться, где переступил черту, где сделал что-то, что могло напугать Оскара. Или, хуже, сделать ему неприятно, заставить чувствовать себя неловко, загнанным в угол.       «Может, ему не понравилось, что я так близко? Что смотрел не так? Может, он понял, и теперь ему противно? Или просто устал от меня? От моей болтовни, от того, что я везде лезу? Может, я навязываюсь, а он слишком вежливый, чтобы сказать?»       Ландо снимает наушники. Сильно трет лицо ладонями, до красноты, будто пытается стереть эти мысли, выцарапать их из головы, чтобы больше не возвращались. Потом снова надевает наушники. Пытается сосредоточиться на треке. Не получается.       Он выдергивает наушники, швыряет их на стол. Сидит, тяжело дыша, глядя в экран, где без звука прыгают волны. И в груди разрастается что-то тяжелое, от чего хочется плакать, биться головой о стену, разбить что-нибудь — только бы это прекратилось, только бы это чувство внутри заполнилось чем-то другим.       Ближе к вечеру Ландо понимает, если он останется один в этом доме — сойдет с ума. Мысли едят, комната давит, тишина звенит в ушах так громко, что начинает болеть, и даже музыка больше не спасает, потому что в каждом треке, в каждом аккорде, в каждом бите ему мерещится что-то, что напоминает об Оскаре.       Ландо хватает телефон, пишет Максу. Ландо: ты дома? я приеду Макси: давай я один киган уехал

***

      Макс открывает дверь. Смотрит на Ландо, на его кислую мину, на то, как он мнется на пороге, будто не знает, зачем пришел, и усмехается, но усмешка выходит понимающей, даже сочувствующей.       — Чего такой убитый?       — Иди ты. — Ландо проходит внутрь, плюхается на диван, зарывается лицом в подушку и глухо добавляет. — Просто надоело все.       Макс садится рядом, включает телик просто для фона. Несколько минут они сидят в тишине, которая бывает только с теми, кого знаешь сто лет. Когда можно не говорить, и это нормально, когда слова не нужны, чтобы чувствовать поддержку.       Потом Макс все-таки спрашивает, не оборачиваясь, глядя в экран:       — Оскар не отвечает?       Ландо поднимает голову. Смотрит на него с удивлением.       — С чего ты взял?       — А с чего еще ты можешь так выглядеть? — Макс пожимает плечами, поворачивается к нему. — Ты когда из-за музыки паришься, ты другой. Злой, собранный, весь в себе. А сейчас ты просто... потерянный.       Ландо молчит. Потом говорит тихо, почти шепотом:       — Весь день молчит. Я писал несколько раз…       — Ну так у бабушки же, ты говорил. Может, занят там. Или телефон сел. Или забыл где-нибудь. Всякое бывает.       — Знаю. — Ландо смотрит в одну точку на стене. — Знаю, что бывает. Просто...       Он замолкает, не зная, как объяснить то, чего сам не понимает. Как объяснить, что тишина в чате отдается физической болью где-то в груди? Тупой и ноющей болью, как старый ушиб, который никак не проходит? Что он проверяет телефон каждые пять минут, как наркоман, в надежде увидеть хоть что-то, хоть одну галочку, хоть одно слово? Что он уже начал перебирать в голове все возможные варианты, почему Оскар молчит, и каждый вариант хуже предыдущего?       Макс ждет. Ландо молчит, глядя в стену.       — Слушай, — говорит Макс спустя какое-то время. Осторожно, будто ступает по тонкому льду. — А че вы вообще? С Оскаром. Я имею в виду, вы ж недавно начали общаться, а ты уже... вот так.       Ландо поворачивает голову. Смотрит на друга тяжело.       — Не знаю. — Голос звучит хрипло. — Просто... он прикольный.       — Прикольный, — повторяет Макс, и в голосе проскальзывают нотки сомнения. — А чего тогда телефон проверяешь каждые две минуты, если он просто прикольный? Я за своими «просто прикольными» знакомыми так не слежу.       Ландо молчит долго. В комнате тихо, только телевизор бормочет что-то неразборчивое, и этот шум заполняет паузу, делает ее менее давящей.       Потом Ландо садится ровнее, подбирает под себя ноги, обхватывает колени руками. Голос у него становится тише, будто он боится, что кто-то еще, кроме Макса, услышит то, что он собирается сказать.       — Помнишь Карлоса? — спрашивает он, глядя куда-то в сторону. — Прошлым летом?       Макс поднимает бровь, но кивает.       — Ну помню. Вы тогда все лето... ну, ты понял.       — Ага. — Ландо смотрит на мелькающие по телику картинки, но не видит их. — С ним все было легко. Понимаешь? Мы встретились на вечеринке, потусили, поцеловались как-то само собой, а потом все лето просто кайфовали. Друзья с привилегиями, да? Никаких заморочек, никаких ожиданий. Просто хорошо вместе и все.       Он замолкает на секунду, подбирая слова.       — А когда он уехал, я даже не парился. Поскучал пару дней, потом забыл. Потому что... ну, потому что это было просто лето. Просто гормоны. Просто весело. Ничего серьезного.       Макс слушает внимательно, не перебивает.       — А с Оскаром... — Ландо проводит рукой по волосам, взъерошивает их, не знает, куда деть руки. — С ним по-другому. Я не знаю почему. Но по-другому. Он молчит… И у меня внутри все болит. Он не отвечает день… И мне кажется, что все, что я сделал что-то не так, что я все испортил, хотя даже не знаю, что именно. Я не знаю, что это значит. Не знаю, почему так.       Макс смотрит на него, в глазах у него что-то мелькает, но он ничего не говорит. Просто хлопает Ландо по плечу, крепко, по-дружески.       — Ладно. Ответит твой Оскар. Бабушка, дела. Ты не накручивай раньше времени.       Ландо кивает. Ему правда становится чуть легче просто от того, что Макс рядом. Что есть кто-то, кто не будет спрашивать лишнего. Кто просто будет сидеть и смотреть дурацкий телик вместе с ним.       Поздно вечером, когда Ландо уже собирается уезжать, он достает телефон, проверяет. Пусто. Смотрит на время — почти полночь. Оскар наверняка уже спит, если вообще собирался ложиться. Ландо (23:40): споки принцесс надеюсь завтра ты уже ответишь целую       Отправляет и сразу убирает телефон в карман, чтобы не ждать, не надеяться и не проверять каждую секунду, не делать себе больно снова и снова. Выходит от Макса, садится в машину. Ветер бьет в открытое окно, треплет волосы, холодит разгоряченную кожу, и мысли постепенно успокаиваются, становятся тише, уступая место усталости. Но одна остается. Крутится в голове, не дает покоя: «С Карлосом было легко. А с ним… почему-то нет»       Дома Ландо ложится в кровать, но сон не идет. Он ворочается с боку на бок, смотрит в потолок, считает про себя, пытается дышать ровно и глубоко, как его учил психолог, но ничего не помогает. Мысли все равно лезут, все равно находят лазейки, заполняют собой каждый уголок сознания.       В какой-то момент взгляд падает на стул, на котором висит толстовка Оскара. Которая стала за эти дни чем-то большим, чем просто вещь.       Ландо встает, подходит, берет ее в руки. Ткань мягкая, уже почти не пахнет ничем, кроме порошка, и может, самую малость тем, что осталось от того вечера на пирсе, от той ночи, когда они впервые говорили по видеозвонку и уснули, глядя друг на друга через экраны телефонов, разделенные километрами, но чувствуя себя ближе, чем когда-либо с кем-либо.       Ландо прижимает толстовку к лицу. Вдыхает глубоко, жадно, пытаясь поймать этот почти исчезнувший запах. Закрывает глаза.       И в этом запахе, призрачном, почти нереальном, существующем, кажется, только в его воображении, ему чудится что-то, от чего внутри становится тепло и больно одновременно. Это чувство разрывает его на части, потому что тепло — это Оскар, его присутствие, его близость. А больно, потому что Оскара нет рядом. И неизвестно, будет ли он вообще. И захочет ли он быть. И не придумал ли Ландо все это с самого начала.       Он забирается в кровать, натягивает толстовку на себя. Она велика, рукава закрывают пальцы, и Ландо зарывается в них носом, сжимается в комок, поджимает колени к груди. Пытается представить, что Оскар рядом. Что он просто занят и завтра обязательно ответит и все будет хорошо. Что эта боль внутри от усталости, от недосыпа и от того, что он слишком много думает.       С этой мыслью, с этим почти детским самообманом он проваливается в сон, полный только тишины и этого томительного, изматывающего ожидания, которое, кажется, уже стало частью его.

День 2.

      Ландо заставляет себя встать, хотя тело сопротивляется, а каждая клетка требует просто лежать и смотреть в потолок, провалиться обратно в сон, где Оскар рядом, где тепло, и нет этой тишины.       Идет в ванную, чистит зубы, смотрит на себя в зеркало — под глазами тени, волосы торчат во все стороны, на подбородке щетина, которую надо бы сбрить, но нет сил, нет желания, нет ничего, кроме этой тянущей пустоты внутри. Он плещет холодной водой в лицо, трет щеки, будто пытается стереть с себя этот сон и тоску, которая с каждым часом становится только сильнее.       — Соберись, — говорит он своему отражению, и голос звучит глухо. — Ничего не случилось. Он у бабушки. У него дела. Он ответит.       Но слова не помогают. Потому что сон все еще здесь, не картинками даже, а ощущениями, которые живут где-то глубоко в теле и не отпускают, даже когда сознание уже проснулось. Тепло на спине. Чьи-то руки, медленные, осторожные, будто боящиеся сделать больно. Чье-то дыхание на шее, теплое, ровное, такое родное, что хочется закрыть глаза и провалиться обратно, только бы не терять это чувство.       Они стояли где-то в темноте. Может, на пирсе. Может, в его комнате. Может, просто в пустоте, где нет ничего, кроме них двоих, кроме этого, странного, тягучего пространства, в котором не нужно слов. Оскар смотрел на него так, как смотрел позавчера у бассейна, смотрит долго, испуганно и красиво, но во сне в этом взгляде не было страха, а было тепло. Только что-то такое, от чего у Ландо внутри все переворачивалось и замирало.       А потом Ландо шагнул ближе и еще ближе. Между ними не осталось расстояния, было тепло, руки и дыхание, только этот момент, который длился бесконечность, пока сон не оборвался.       Ландо снова смотрит в зеркало. Проводит пальцами по щетине, которую так и не сбрил. Взгляд у него как у человека, который не спал неделю, хотя на самом деле он спал, и спал хорошо, просто проснулся не в той реальности.       — Он ответит, — повторяет Ландо, но в голосе уже нет уверенности. Только надежда. И страх, что надеяться не на что.       Но внутри уже разрастается что-то тяжёлое, что-то, что не слушается голоса разума, живёт своей жизнью и с каждым часом тишины становится только больше, заполняя собой всё пространство, вытесняя воздух, вытесняя надежду, оставляя только этот страх и эту тупую боль. И где-то глубоко всё ещё пульсирует тепло сна.       Телефон лежит рядом, экраном вверх. Ландо смотрит на него каждые несколько минут, хотя прекрасно знает, если бы пришло сообщение, он бы услышал и почувствовал, он бы знал. Но всё равно смотрит, потому что не смотреть еще хуже. Потому что не смотреть — значит признать, что надежды нет.       Он пишет снова, потому что молчать тяжелее, чем писать. А каждое новое сообщение — это крик в пустоту, надежда, что эхо когда-нибудь вернется, что тишина однажды ответит. Что Оскар просто ждет, пока Ландо напишет что-то важное, что-то правильное, что-то такое, что заставит его ответить. Ландо: я встал только заилп в телефоне ты там спишь чтоли или занят       Отправляет и сразу замечает ошибку. «Заилп» вместо «залип». Оскар обычно не обращает внимания на его ошибки. Или делает вид, что не замечает, или ему правда все равно, а может он просто слишком вежливый, чтобы указывать. Ландо вдруг вспоминает, как Оскар однажды сказал: «Ты и так глупый», но сказал это так тепло, с такой улыбкой в голосе, что Ландо тогда улыбнулся в темноте своей комнаты, и это тепло до сих пор живет где-то внутри, смешиваясь сейчас с тревогой и этой странной, тягучей тоской.

***

      Это был долгий день. Самый длинный в его жизни, хотя по часам — обычный. Вопросы множились, расползались по сознанию, и Ландо не знал, как их заткнуть, как заставить замолчать, как перестать думать о том, о чем думать нельзя, потому что от этих мыслей внутри становилось горячо и больно одновременно, и это чувство разрывало на части.       Ландо пытался работать, но пальцы зависали над клавишами, а мысли уползали куда-то, где тепло было таким настоящим, что просыпаться не хотелось. Никогда не хотелось. Особенно сейчас, когда реальность была только тишиной и пустотой, а во сне Оскар был рядом, дышал, смотрел, прикасался.       Он ездил в магазин, бродил между полками, кидал в корзину еду, которую не хотел есть, но есть надо, потому что организм требует, если не есть — свалишься, а валиться нельзя, надо ждать, надо надеяться, надо быть готовым, что он ответит в любую минуту. Вспоминал, как они встретились здесь в прошлый раз, как тянулись к одной упаковке, как пальцы встретились. Случайно? Не случайно? И тогда Ландо показалось, что сердце остановилось, а сейчас оно остановилось по-настоящему, замерло где-то между ударами и ждало.       В проходе между стеллажами он увидел парня со светлыми волосами, похожего на Оскара со спины, и сердце рухнуло куда-то в живот, а потом подскочило к горлу, и Ландо замер, вцепившись в корзину, боясь дышать, моргнуть, боясь, что, если он моргнет, видение исчезнет. Парень обернулся — чужое лицо, чужие глаза, чужой нос, чужой рот, все чужое, все не то, все неправильно. Ландо стоял и смотрел, как незнакомец проходит мимо, и чувствовал, как внутри что-то обрывается, потому что это был не Оскар. Потому что Оскара нет, а, может быть, никогда уже и не будет в этом магазине, в этой машине и в этой жизни.       Ландо вышел на улицу, сел в машину и долго сидел, сжимая руль, глядя в одну точку. В ушах звенело, а в груди ныло. В голове крутилось одно и то же: где ты, что с тобой, почему молчишь, почему не отвечаешь, почему делаешь мне так больно, хотя, наверное, даже не знаешь, что делаешь больно, потому что тебе все равно, потому что ты не чувствуешь того же, потому что я для тебя никто, просто знакомый, просто очередной человек в телефоне, просто...       Он не мог дальше. Не мог додумать эту мысль до конца, потому что, если додумать — придется признать, что все кончено, а признавать это было нельзя. Нельзя, иначе он развалится прямо здесь, прямо сейчас, в машине, посреди парковки, под палящим солнцем, на глазах у чужих людей, которым нет до него дела.       И от этой мысли внутри все сжималось, становилось маленьким и холодным, как будто его выключали по частям. Сначала выключили сердце — оно теперь билось как-то иначе, через раз, со сбоями. Потом выключили легкие — дышать стало трудно, воздух застревал где-то на полпути. Потом выключили голову — мысли путались, разбегались, не складывались в предложения. Оставалось только тело, которое помнило сон, и телефон, который молчал.       Он писал снова и снова. Про магазин, про толстовку, про то, что волнуется, про то, что все куда-то делись, а он один. Писал «пожалуйста» — слово, которое никогда в жизни не писал никому, потому что никогда никого не просил, никогда не нуждался настолько, чтобы просить. А тут — пожалуйста. Ответь. Напиши хоть что-нибудь. Сделай так, чтобы этот день кончился.       Но день не кончался. Он тянулся бесконечно, как та секунда между ударом сердца и следующим, когда не знаешь, будет ли вообще следующий. Ландо ловил себя на том, что проверяет телефон каждые две минуты, даже когда он в руках, даже когда экран горит перед глазами, вдруг пропустил, не увидел или уведомление пришло и исчезло, вдруг он моргнул и в этот момент Оскар ответил, а он не заметил. Это было безумие, он это понимал, но остановиться не мог. Потому что, если остановиться — придется признать, что ответа не будет. А признавать это было нельзя.       Он думал: а помнит ли он вообще что-нибудь из того, что было между ними? А было ли что-то? Или Ландо все придумал? Все эти взгляды, все эти касания, все эти моменты, которые казались такими важными, может, они ничего не значили? Может, Оскар просто вежливый, просто добрый, просто хороший человек, который со всеми так, а Ландо, наивный идиот, принял обычную вежливость за что-то большее?       От этой мысли внутри похолодело. Стало страшно, но не так, как бывает страшно в темноте или от громкого звука, а по-другому, глубоко, на самом дне, где живут самые главные страхи. Страх, что ты никому не нужен. Страх, что все, что ты чувствуешь, только твое, и другому человеку до этого нет дела. Страх, что ты ошибся, ошибся в главном, и теперь расплачиваешься за эту ошибку каждым ударом сердца, каждым вдохом, каждой секундой этой бесконечной тишины.       Он сжался в комок, обхватил колени руками и зажмурился. В темноте под веками появился Оскар. Смотрел на него так, как смотрел во сне — тепло, близко, будто Ландо был всем, что у него есть. Ландо просидел так долго, очень долго, не открывая глаз, пытаясь удержать это видение, пытаясь остаться в этом моменте, где не больно, где не страшно, где Оскар рядом. Но видение таяло, расползалось, исчезало, и Ландо снова оставался один, с телефоном в руке, с пустотой в груди.       Вечером он понял, что устал. Устал быть собой, устал ждать, устал надеяться, устал бояться, что надеяться не на что. Он лежал в кровати, в толстовке Оскара, он все равно прижимал ее к лицу, вдыхал остатки, пытался удержать то, что ускользало. Вдыхал так глубоко, так жадно, будто от этого зависела его жизнь. Может, и зависела. Потому что без запаха Оскара, без этой иллюзии близости, без этой жалкой попытки удержать то, что уходит, без всего этого он был пуст. Совсем пуст. Как холодильник утром. Как диалог в телефоне. Как этот день, который не кончался.       И думал о Карлосе. С Карлосом было легко. С Карлосом можно было не думать. С Карлосом можно было просто быть, просто дышать, просто существовать, а потом забыть. А с Оскаром он не мог забыть ни секунды, ни взгляда, ни касания. Ни сна, который теперь снился каждую ночь, как наказание, как напоминание о том, чего нет и, может быть, никогда не будет. С Оскаром он вдруг понял, что значит, когда человек становится нужен не для чего-то, а просто так. Просто чтобы был. Просто чтобы дышал рядом, чтобы существовал в этой вселенной, и от этого существования внутри становилось тепло.       А теперь этого тепла не было. Была только толстовка, которая пахла почти ничем, тишина и бесконечное, выматывающее ожидание.       Перед тем как провалиться в темноту, он подумал: завтра наступит. И завтра он снова потянется к телефону. И завтра, может быть, что-то изменится. А может, и нет. Но надежда все равно будет. Потому что без надежды — совсем никак. Без надежды — это уже не жизнь, а просто ожидание конца. А он не хотел ждать конца. Он хотел, чтобы Оскар ответил. Чтобы написал хоть что-нибудь. Чтобы разорвал эту тишину, которая уже стала частью его.       

День 3.

      Ландо лежит, глядя в темноту под одеялом, в этот искусственный, созданный своими руками мрак, и не хочет открывать глаза. Потому что знает: как только откроет — придется тянуться к телефону. А там, скорее всего, опять ничего. Опять эта тишина, которая за два дня стала почти осязаемой, материальной, въелась под кожу, отравила все.       Он считает до десяти. Потом до двадцати. Потом до тридцати, растягивая каждую секунду, будто это может что-то изменить, будто от количества отсчитанных цифр зависит, будет там ответ или нет.       Рука сама находит телефон на тумбочке, на том самом месте, где он оставил его вчера, засыпая с последней мыслью об Оскаре. Пальцы сжимают корпус, подносят к лицу, и это прикосновение бодрит, отрезвляет, готовит к худшему. Экран загорается, режет глаза своей беспощадной яркостью, но Ландо уже смотрит, открывает сообщения, открывает диалог, уже видит пустоту.       Последнее сообщение — его собственное, отправленное вчера, когда он уже лежал в темноте и надеялся, молился, просил неизвестно кого о чуде. Под ним — ничего. Даже галочки «прочитано», даже этого маленького знака, что Оскар его видел, что он вообще существует в этом мире. Просто тишина и пустота третий день подряд.       Ландо смотрит на экран долго, пока глаза не начинают болеть от яркости, пока буквы не начинают расплываться, пока внутри не становится совсем пусто. Потом медленно откладывает телефон экраном вниз, будто так легче, если не видеть этой пустоты, можно сделать вид, что ее нет, и снова натягивает одеяло на голову, прячется, зарывается, исчезает.       — Ладно, — шепчет он в темноту, и голос звучит глухо, будто это говорит не он, а кто-то другой, кто-то, кто еще верит, кто-то, кого в нем почти не осталось. — Может, сегодня ответит.       Он сам не верит в это, но другого варианта у него нет. Время под одеялом течет иначе. Ландо лежит, глядя в одну точку где-то в темноте, и не может заставить себя встать. Тело тяжелое, мысли путаются, застревают, не дают покоя, и каждые несколько минут рука сама тянется к телефону проверить, вдруг, вдруг, вдруг случилось чудо, вдруг тишина нарушилась, и Оскар все-таки ответил, пока он лежал и смотрел в темноту. Но там все та же пустота, все то же молчание, все та же бесконечная стена, в которую он бьется уже третий день.       В какой-то момент он ловит себя на том, что снова набирает сообщение. Пальцы уже зависли над клавиатурой сами, без спроса и разрешения, повинуясь чему-то, что требует: пиши, пиши, не молчи, пробивай эту тишину, заставь его ответить. Готовые снова печатать что-то дурацкое, бытовое, ненужное. Про то, что он проснулся, про то, что ест, про то, что думает об Оскаре, лишь бы пробить эту стену, лишь бы услышать хоть что-то, лишь бы тишина кончилась.       И вдруг Ландо останавливается. Он смотрит на пустую строку, на мигающий курсор, который насмехается над ним, и внутри что-то щелкает. Что-то важное, что-то, от чего становится одновременно легче и тяжелее, что-то, что он отгонял от себя все эти три дня, прятал, закапывал, не позволял себе думать.       «А если я ему не нужен?»       Мысль приходит неожиданно, но застревает сразу, оставляет только эту страшную, ледяную правду, от которой хочется плакать.       «Если бы он хотел ответить — ответил бы. Если бы я был ему нужен — он бы написал. Даже занятой человек может найти минуту, чтобы сказать "всё норм". Даже если устал — можно написать "устал, потом поговорим". А он молчит. Третий день молчит».       «Может, я сделал что-то не так. Может, в бассейне... Может, ему стало противно. Может, он просто не знает, как теперь сказать мне, чтобы я отстал, чтобы я исчез из его жизни».       Мысли бегут, становятся все страшнее, все невыносимее, закручиваются в какую-то бесконечность, из которой нет выхода. Ландо зажмуривается, пытается их остановить, но они не слушаются, они сильнее, они живут своей жизнью и разъедают изнутри.       «А если он вообще никогда не ответит? Если он просто исчезнет из моей жизни, как будто ничего и не было?»       От этой мысли внутри все обрывается, как будто кто-то взял и выдернул что-то важное, что-то, без чего нельзя жить, оставив после себя только пустоту и эту боль, которая теперь будет с ним всегда.       Ландо открывает глаза. Смотрит на телефон, который все еще сжимает в руке. Потом набирает сообщение, пальцы сами, на автомате, пишут что-то жалкое, отчаянное и стирает. Набирает снова и снова стирает. Потом откладывает телефон на тумбочку, подальше, чтобы не видеть, не тянуться, не мучить себя, и принимает решение.       «Я не буду писать сегодня. Вообще. Ни одного сообщения. Если он захочет — ответит. Если нет — значит, нет»       Решение дается невероятно тяжело. Ландо чувствует, как внутри все сопротивляется, руки чешутся снова взять телефон, как каждая клетка кричит: «Напиши! Напиши! Узнай! Сделай хоть что-то!». Но он заставляет себя лежать, смотреть в потолок, считать про себя, дышать глубоко.       

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

      

Он не берет телефон.

      Каждый час — маленькая победа и маленькая смерть одновременно. Потому что с каждым часом надежда тает, истекает, уходит, как вода сквозь пальцы, а пустота внутри растет, заполняет собой все, вытесняет последние крошки тепла, оставляя только холод и эту странную боль, от которой никуда не деться.       «Может, он вообще не заметит, что я не пишу. Может, ему все равно. Может, он даже не вспомнит обо мне сегодня. Может, он уже забыл, что я существую»       Ближе к вечеру, когда солнце уже начинает клониться к закату и тени становятся длинными, Ландо понимает, что больше не может быть один. Стены давят, воздух заканчивается, тишина звенит в ушах так громко, что закладывает уши. Если остаться здесь еще на час — он сойдет с ума.       Он хватает телефон, пишет Максу короткое: «я приеду». Даже не ждет ответа, просто натягивает одежду, хватает ключи и вылетает из дома, будто за ним гонятся и от этого зависит его жизнь. Садится в машину, заводит двигатель, выезжает со двора.       В машине он включает музыку погромче, надеясь, что звук заполнит голову, вытеснит мысли, спасет от этого бесконечного внутреннего монолога, который длится уже третий день. Но музыка не спасает, он думает об Оскаре. О том, что тот сейчас делает. О том, где он. О том, почему молчит. О том, что будет, если он никогда не ответит. О том, что будет, если ответит и скажет: «Слушай, нам лучше не общаться».       На светофоре, когда машина замирает в ожидании зеленого, Ландо смотрит на телефон, лежащий на пассажирском сиденье. Экран темный. Сообщений нет. Он отводит взгляд, сжимает руль, и ждет, когда можно будет ехать дальше, когда можно будет хотя бы двигаться, делать хоть что-то, лишь бы не стоять на месте.       Макс открывает дверь и с первого взгляда понимает, что дело плохо. Очень плохо. Ландо стоит на пороге — лохматый, с красными глазами, с видом человека, который не спал трое суток и не ел, наверное, столько же. В руках телефон, который он сжимает так, будто это единственное, что удерживает его в реальности, единственная ниточка, связывающая с миром.       — Заходи, — Макс отступает в сторону, пропуская его внутрь.       Ландо заходит, но не идет на диван, как обычно, не плюхается на свое любимое место, не начинает болтать без умолку. Останавливается посреди комнаты, смотрит куда-то в стену. Потом вдруг разворачивается и идет в спальню Макса, туда, где кровать, где можно упасть лицом в подушку и не видеть ничего, не слышать ничего, не чувствовать ничего.       Макс идет за ним. Ландо уже лежит на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и даже не двигается. Просто лежит, совсем не похожий на того Ландо, которого Макс знает всю жизнь.       Макс садится на край кровати. Молчит и ждет. Он умеет ждать. Проходит минута, две, пять. В комнате тихо, только слышно, как Ландо прерывисто и тяжело дышит, будто каждый вдох дается с трудом.       — Он не ответил, — голос Ландо звучит глухо, приглушенно подушкой, почти неразборчиво. — Весь день молчит. Я не писал сегодня. Решил не писать.       Макс молчит, давая выговориться. Не перебивает, не спрашивает, не лезет с советами. Просто сидит рядом, этого достаточно.       — Я думал, может, он заметит. Может, сам напишет. Если я ему нужен. — Ландо переворачивается на спину, смотрит в потолок, и в свете лампы видно, какие у него красные глаза, какие темные круги под ними. — Не написал.       Макс смотрит на него, а потом говорит осторожно, будто боится сделать больно:       — Слушай, а ты уверен, что он вообще в порядке? Может, с бабушкой правда что-то серьезное? Или телефон потерял? Или сломался? Или...       — Не знаю, — перебивает Ландо, и голос его срывается. — Я ничего не знаю. Я только знаю, что третий день схожу с ума, а ему, наверное, все равно.       Он замолкает. Смотрит в одну точку на потолке. Потом говорит тихо, почти шепотом:       — Я думал про Карлоса опять.       Макс не перебивает. Просто слушает.       — Помнишь, я рассказывал? Ну, ты понял. — Ландо проводит рукой по лицу, трет глаза, будто пытается стереть усталость. — Я тогда думал, что это оно. Что я могу с парнями. Что это нормально. А потом он уехал, и мне стало... похуй. Вообще ничего.       — А сейчас... — голос Ландо срывается, он прокашливается, начинает снова. — Сейчас я не могу без него. Понимаешь? Я не могу есть, не могу спать, не могу работать. Я проверяю телефон каждые пять минут, хотя знаю, что там пусто. Я...       Он замолкает, потому что голос перестает слушаться. Потому что внутри слишком много всего, и это «всего» не помещается в слова.       Макс сидит рядом, молчит. Потом говорит тихо, но твердо:       — Ты влюбился, Ландо.       Ландо смотрит на него. В глазах — растерянность, страх, надежда, отчаяние, все вместе, перемешано так, что не разобрать, где одно, где другое. Зрачки расширены, губы приоткрыты, будто он хочет что-то сказать, но не может найти слов.       — Я не знаю, — шепчет он наконец. — Я никогда не влюблялся. Я не знаю, как это должно быть. Я не знаю, как это — чувствовать.       — А как это у тебя?       Ландо думает очень долго. Подбирает слова, которые никак не находятся.       — Это как будто... как будто у меня внутри что-то есть, и оно болит, когда его нет. Не физически, но... болит. Ноет. Тянет. И я думаю о нем все время. Даже когда не хочу. Даже когда пытаюсь не думать. Даже когда говорю себе: «хватит, остановись, это глупо». Он все равно там. В каждой мысли, в каждом воспоминании, в каждом сне. — Ландо замолкает, сглатывает комок в горле. — И я хочу, чтобы он был рядом. Просто был. Даже молчал. Даже не смотрел на меня. Просто был рядом. Чтобы я знал, что он есть.       Макс кивает. В глазах у него настоящее и глубокое понимание.       — Ну, звучит как влюбленность…       Ландо смотрит на него. В глазах слезы, которые он не позволяет себе выплакать, которые стоят где-то на границе, готовые пролиться, но он держит их, сжимает зубы, сжимает кулаки, держится из последних сил.       — А если он не чувствует того же? Если он ответит и скажет, что я ему не нужен? Что я для него просто друг, просто знакомый, просто кто-то, с кем можно провести время? Что мне тогда делать?       Макс пожимает плечами.       — Тогда будет больно. Очень больно. Возможно, больнее, чем сейчас. Но ты хотя бы будешь знать. А сейчас ты просто мучаешь себя неизвестностью, додумываешь и накручиваешь. Это хуже, чем правда…       Ландо молчит и смотрит в потолок. Потом берет телефон, смотрит на пустой диалог, на свои сообщения, на эту бесконечность текста.       — Я не могу больше, — шепчет он. — Я не могу просто сидеть и ждать. Я не могу делать вид, что все нормально. Я не могу притворяться, что мне все равно.       — Тогда пошли, — говорит Макс. — Будем тупить, есть пиццу, смотреть кино. Отвлечешься хоть немного. Забудешься.       Ландо кивает. Встает с кровати, идет за Максом в гостиную. Садится на диван, берет в руки пульт, смотрит на телик, не видя ничего. Телефон лежит рядом на подлокотнике. Экран все еще темный.       Они сидят так несколько часов. Макс включает какие-то старые комедии, которые они пересматривали сто раз, приносит пиццу, заставляет Ландо есть. Ландо жует механически, не чувствуя вкуса, не понимая, что вообще ест. Смотрит на экран, где кто-то смеется, падает, шутит, но видит только одно — пустой диалог с Оскаром, который за эти три дня стал его наваждением, его проклятием, его единственной мыслью.       Время тянется медленно. Каждая минута — вечность. Каждая секунда — пытка. Ландо проверяет телефон каждые полчаса, потом каждые пятнадцать минут, потом каждые пять. Макс видит это, но молчит. Что тут скажешь? Как утешить человека, который ждет ответа от того, кто, возможно, никогда не ответит?       Ближе к одиннадцати вечера, когда за окнами уже давно темно и только фонари освещают пустые улицы, Ландо говорит:       — Поеду домой. Спать хочу.       Макс смотрит на него с сомнением. Ландо выглядит так, будто последнее, что он хочет — это спать. Но спорить бесполезно.       — Точно норм?       — Ага. — Ландо встает, натягивает кеды, которые скинул у двери. — Спасибо, что был рядом. Правда. Не знаю, что бы я без тебя делал.       — Звони, если что, — Макс хлопает его по плечу на прощание. — В любое время. Даже ночью.

***

      Дома он не включает свет. Просто идет в комнату на ощупь, привычным маршрутом, который выучил наизусть. Падает на кровать, смотрит в потолок. За окном шумит город, редкие машины проезжают мимо, фары на секунду освещают комнату.       Думать не хочется. Чувствовать не хочется. Хочется просто перестать существовать хотя бы на время, отключиться, провалиться в черную пустоту без снов, без мыслей и без этой боли.       «Может, он правда занят. Может, у бабушки случилось что-то серьезное. Может, он просто не может ответить. Может, он в больнице. Может, с ним что-то случилось, а я тут сижу и думаю только о себе»       Ландо вздрагивает так, будто его током ударило, будто сквозь тело пропустили разряд в тысячи вольт. Он смотрит на экран.       

Оск принцесса

      Сердце останавливается. Потом разгоняется снова, быстрее и быстрее. Ландо смотрит на уведомление и не верит своим глазам. Он даже не сразу открывает, а просто смотрит, как буквы горят на экране, боясь, что это галлюцинация, что это сон, и сейчас он проснется и снова будет эта тишина, эта пустота, эта боль.       В груди разжимается тот тугой узел, который душил его все эти три дня, сжимал сердце, перекрывал кислород, не давал жить. Ландо выдыхает и вдруг понимает, что не дышал последние секунд тридцать. Воздух врывается в легкие, голова кружится, в глазах темнеет, но это хорошо, это правильно, это значит, что он жив.       Глаза щиплет очень сильно. И настоящие, горячие, соленые слезы текут по щекам, и он даже не пытается их вытереть, не пытается остановить или сделать вид, что все в порядке. Потому что все действительно в порядке, Оскар ответил, он скучал. Потому что Оскар есть.       Пальцы летят по экрану, промахиваются мимо букв, делают ошибку за ошибкой, печатают не те слова, пропускают пробелы — плевать, абсолютно плевать, потому что Оскар поймет, он всегда понимает и ни разу не сказал ни слова про его ошибки, только улыбался той своей теплой улыбкой.

***

      Оскар вышел из дома, и у Ландо внутри всё сжалось. Он готовился к этой встрече три дня. Прокручивал в голове сотни вариантов, от счастливых до самых страшных. Но реальность оказалась совсем другой. Потому что к этому невозможно подготовиться. Невозможно подготовиться к тому, как сжимается сердце, когда ты наконец видишь того, кого искал в каждой минуте этих трёх дней.       Оскар был бледнее, чем Ландо его запомнил. Даже сквозь загар, оставшийся после бассейна, проступала измученная бледность. Та, что бывает после нескольких бессонных ночей и недоедания. Щёки впали, скулы заострились, под глазами залегли тени, которые не могло скрыть даже яркое калифорнийское солнце. Та самая бордовая футболка, которую Ландо помнил облегающей плечи, теперь висела свободно.       И Ландо вдруг понял, что почти не узнаёт его. Но одновременно с этим узнавал, как никого и никогда. Потому что это был Оскар. Тот, кто снился ему каждую ночь. Тот, чей запах он искал в толстовке, пока тот не исчез совсем. Тот, без кого внутри была только пустота.       Ландо смотрел на него и не мог отвести взгляд. Потом моргнул, заставляя себя вернуться в реальность, распахнул дверцу машины и шагнул наружу.       — Привееет! — выдохнул он, и голос прозвучал слишком громко, наверное, от напряжения, которое три дня копилось где-то внутри и теперь искало выхода. — Я уж думал ты у бабушки навсегда остался.       Оскар улыбнулся едва заметно, только уголками губ. И в этой улыбке было столько усталости, что у Ландо кольнуло под рёбрами.       — Привет, — тихо сказал Оскар. Голос звучал хрипло, будто он не разговаривал несколько дней. — Скучал?       И в этом тихом вопросе было столько незащищённости, столько детского, испуганного ожидания, что у Ландо внутри всё перевернулось.       Оскар никогда таким не был. Оскар всегда казался спокойным, уверенным, тем, кому всё равно — ответят ему или нет, заметят или пройдут мимо. А сейчас он стоял и смотрел на Ландо так, будто от ответа зависела его жизнь.       Ландо хотел пошутить. Спрятаться за привычной дурашливостью, закатить глаза, сказать что-то смешное, но слова застряли в горле. Потому что шутить над этим было нельзя, Оскар спрашивал всерьёз и боялся услышать «нет».       — Я без тебя сошёл с ума, если честно.       Оскар моргнул, будто не поверил. А Ландо шагнул вперёд и обнял его крепко, изо всех сил, вкладывая в это объятие всё, что не мог сказать вслух. Все три дня тишины. Все ночи без сна. Всю боль, весь страх, всю эту выматывающую пустоту, которая чуть не раздавила его.       Он уткнулся носом в плечо Оскара и вдохнул глубоко и жадно, как дышат, когда наконец выныривают на поверхность. Вдохнул шоколад, тот самый запах, который он помнил с их первой встречи. К которому принюхивался три дня в толстовке, пока тот не исчез. И что-то ещё такое тёплое, родное, настоящее от чего внутри разлилось спокойствие, которого он был лишён всё это время.       Живой, — пронеслось в голове. — Он здесь. Он пахнет так же.       Оскар сначала замер всем телом, каждой мышцей. Ландо почувствовал, как под его руками на секунду всё каменеет, как Оскар задерживает дыхание. И на мгновение испугался: вдруг не надо? Вдруг это слишком?       А потом руки Оскара легли осторожно ему на спину, будто спрашивая разрешения. Легли и замерли, а потом крепко сжались, по-настоящему, так, что Ландо выдохнул.       Они стояли посреди калифорнийской жары, обнявшись, и Ландо чувствовал, как бьётся сердце Оскара. Бьется быстро, часто, совсем не спокойно. Чувствовал, как его пальцы чуть сжимают ткань футболки на его спине. Чувствовал, как Оскар наконец-то выдыхает, так же глубоко, так же облегчённо, будто тоже всё это время не дышал.       И в этом объятии Ландо вдруг понял одну простую вещь. Ничего не надо говорить. Не надо шуток, не надо масок, не надо прятаться. Можно просто стоять и чувствовать чужое тепло. Просто знать, что он здесь.       И вот, обнимая Оскара, Ландо всем телом чувствовал, что не может его отпустить. Руки не слушались, пальцы сами впивались в ткань футболки, отказывались разжиматься, будто боялись, что, если отпустить — Оскар снова исчезнет, снова провалится в ту тишину, из которой Ландо три дня не мог его достать. Три дня он дышал только остатками его запаха в толстовке. Три дня просыпался с мыслью, что, может быть, сегодня ответит. Три дня засыпал с мыслью, что, может быть, уже никогда.       И Ландо вдруг понял не головой, а телом, каждой клеткой, что с ним ему хорошо. По-настоящему хорошо. Не так, как бывает, когда просто приятно, когда просто кто-то рядом. А так, как бывает, когда находишь то, что искал всю жизнь, даже не зная об этом. Когда внутри перестаёт болеть. Когда мир перестаёт быть враждебным и вдруг становится правильным.       Он готов был остаться вот так навсегда. Стоять посреди улицы под палящим солнцем, чувствуя, как Оскар дышит, как его руки сжимаются на спине, как бьётся сердце где-то рядом. Не нужно было ничего больше.       Я никуда тебя не отпущу, — подумал он, хотя знал, что никогда не скажет этого вслух.       Он заставил себя резко отстраниться, может быть, даже слишком резко, и хлопнул Оскара по плечу чуть сильнее, чем стоило. Чтобы снять это странное напряжение, и Оскар не почувствовал, как дрожат его руки, чтобы самому не сорваться.       — Ладно, поехали. У меня планы!       — Какие планы? — Оскар послушно сел в машину, и Ландо снова поймал себя на том, что жадно рассматривает его, не отрываясь, пытаясь запомнить каждую черту, каждую тень, веснушку, которые три дня мерещились ему в темноте.       — Секрет! — Ландо загадочно подмигнул и завёл мотор, надеясь, что шум двигателя заглушит этот грохот в груди.       Обычно Ландо болтал без умолку, слова лились из него рекой, не давая тишине ни шанса. Но сейчас слова застревали в горле, потому что всё, что он хотел сказать, было слишком большим и важным, слишком страшным. Он чувствовал себя так, будто идёт по тонкому льду — один неверный шаг, и всё рухнет.       Оскар был рядом. Он живой, настоящий, тёплый. Ландо чувствовал его присутствие каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Но в нём чувствовалась какая-то отстранённость, будто он всё ещё был где-то далеко, у той самой бабушки, в той самой тишине, где Ландо не было места.       «А вдруг он не рад меня видеть? Вдруг он за эти три дня понял, что я ему не нужен? Вдруг он просто вежливо терпит меня, потому что жалко?»       — Слушай, — Ландо прервал тишину, сворачивая к знакомому смузи-бару, потому что молчать было невыносимо. — Ты есть хочешь?       — Не знаю, — честно ответил Оскар, и этот ответ кольнул Ландо острее ножа.       «Ты не знаешь, хочешь ли есть? Ты вообще себя чувствуешь? Ты ел эти три дня? Ты спал? Ты думал обо мне хоть иногда?»       — Значит, хочешь, — решил за него Ландо, пряча тревогу за привычной уверенностью. — Я тут подумал... Ты обычно банановый берёшь, да? Но вдруг ты хочешь манго? Или банан-манго? Короче, я возьму два. Один с бананом, другой с бананом и манго. А ты потом решишь, какой вкуснее.       Он выскочил из машины быстрее, чем Оскар успел возразить. Не потому, что торопился, а потому что если бы он остался в этой машине ещё на секунду, то не выдержал бы — спросил бы напрямую: «Ты почему так плохо выглядишь? Ты почему такой бледный? Ты почему смотришь сквозь меня? Ты вообще рад меня видеть?»       Смузи-бар находился прямо у океана, в том месте, где бетонная набережная переходила в деревянный настил. Ландо встал в очередь, глядя, как девушка за стойкой ловко управляется с блендером, как лед хрустит под ножами, как яркие пюре манго и клубники стекают по стенкам стаканов.       Пока ждал, Ландо то и дело оборачивался к машине. Оскар сидел, откинувшись на сиденье, и смотрел куда-то в сторону океана. Солнце падало на его лицо, высвечивая то, что Ландо заметил ещё у дома —бледность, тени под глазами, осунувшиеся щеки. Оскар выглядел так, будто не спал неделю, хотя прошло всего три дня.       О чём ты думаешь? — хотелось спросить. — Ты вообще здесь? Ты со мной? Или ты всё ещё там, где я не могу тебя достать?       — Два смузи! — крикнула девушка, и Ландо вздрогнул, выныривая из своих мыслей.       Он взял холодные стаканы, покрытые испариной, от которой пальцы сразу стали влажными, и пошёл обратно к машине. Солнце пекло затылок, песок скрипел под кедами, где-то смеялась девчонка, пытаясь увернуться от волны. Всё как обычно. Только внутри всё было по-другому. Совсем по-другому.       Ландо сел в машину, протянул стаканы Оскару, и на секунду их пальцы соприкоснулись. Ледяной холод стакана и тепло его кожи — это контрастное ощущение отозвалось где-то глубоко внутри, напоминая о том, как три дня назад во сне руки Оскара лежали у него на спине. Как он проснулся и долго лежал, пытаясь удержать это чувство. Как потом весь день искал его в каждом уведомлении, в каждом вздохе, в каждой минуте этой бесконечной тишины.       — Ты чего? — спросил Ландо, и голос дрогнул, он не смог этого скрыть. — Бери, пробуй.       Оскар взял стаканы, посмотрел на них так, будто видел в первый раз. Потом отпил из одного, потом из другого. Ландо следил за его лицом, ловя каждую эмоцию, движение бровей, прищур глаз, то, как губы чуть сжимаются, пробуя вкус. Три дня он смотрел только на экран телефона. Три дня единственным изображением Оскара были старые фотки, которые он перелистывал перед сном, пока не начинало жечь глаза. А сейчас Оскар был здесь. Пил этот дурацкий смузи и просто был рядом.       — Оба вкусные, — сказал Оскар и улыбнулся робко и устало, но улыбнулся. — Не могу выбрать.       — Тогда пей оба! — рассмеялся Ландо, и смех прозвучал почти искренне.       Он завёл машину, и ветер из открытых окон снова ворвался в салон, смешивая запах океана с ароматом смузи, который Оскар всё ещё держал в руках, попеременно отпивая то из одного стакана, то из другого. Ландо косился на него каждый раз, когда позволяла дорога, и каждый раз ловил себя на том, что не может насмотреться на то, как Оскар жмурится от солнца. На то, как ветер треплет его волосы. На то, как он смотрит на океан — уже не в пустоту, а по-настоящему, замечая чаек, волны, далёкие корабли на горизонте.       Ландо готов был убить себя за то, что не спросил, как прошли эти три дня, что случилось с бабушкой, почему он так плохо выглядит. Но язык не поворачивался. Потому что ответ мог быть слишком личным. Потому что Оскар имел право не рассказывать. Ландо боялся услышать что-то, после чего уже нельзя будет сделать вид, что всё нормально.       Пекарня попалась им почти сразу. Маленькое место с выцветшей от солнца вывеской, где пахло ванилью и горячим шоколадом так, что у Ландо свело скулы еще на подходе. Внутри играла тихая музыка, за стеклянной витриной лежали круассаны, маффины, печенье, пирожные — всё румяное, свежее, аппетитное. Девушка за прилавком улыбнулась им, когда они вошли.       Ландо заказал круассан. Просто чтобы что-то заказать. Есть не хотелось совсем, внутри было слишком много всего, и для еды там просто не оставалось места.       Оскар стоял рядом, прижавшись плечом к плечу Ландо так близко, что даже сквозь жару чувствовалось тепло его тела. Он смотрел на витрину дольше, чем нужно. Ландо видел это краем глаза, но не поворачивался, боялся спугнуть, боялся, что Оскар поймает его взгляд и закроется. Просто стоял и ждал, чувствуя, как внутри разрастается что-то тягучее и тревожное.       Глаза Оскара скользили по выпечке, останавливались на шоколадных маффинах, замирали на секунду, потом снова уходили в сторону. Оскар смотрел на них так, будто решал что-то важное. Будто от этого выбора зависело больше, чем просто вкус. И Ландо вдруг понял, что это не про маффины. Это про то, хочет ли он вообще есть. Про то, сможет ли.       Ландо увидел колебание в глазах, почувствовал каждой клеткой, запомнил, а внутри всё сжалось от нежности, от боли, от желания сделать хоть что-то, чтобы Оскар перестал смотреть на мир вот так, будто каждое решение даётся ему с трудом.       «Он не уверен, хочет ли есть. Он эти три дня, наверное, вообще ничего не ел. Он просто стоит и делает вид, что выбирает, а на самом деле не знает, сможет ли проглотить хоть кусочек»       — Шоколадный маффин, — сказал наконец Оскар тихо, почти неслышно, будто не продавщице, а себе самому.       Ландо посмотрел на витрину. Маффины лежали ровными рядами — шоколадные, с орехами, с белой глазурью. Потом перевёл взгляд на Оскара. На его бледное лицо, на котором даже сквозь калифорнийский загар проступала бледность. На впавшие щёки, которых раньше не было, и это было так неправильно, так больно, что у Ландо защемило под рёбрами. На глаза, в которых всё ещё жила та самая пустота. Не та, которой Оскар всегда прикрывался от мира, а настоящая, вымотанная, та, что появляется, когда внутри уже ничего не осталось.       Ландо снова посмотрел на витрину. Потом на Оскара. Потом снова на витрину. И сказал продавщице:       — И ещё три таких же, пожалуйста.       — Ландо! — Оскар дёрнул его за рукав резко. Пальцы вцепились в ткань его футболки, Ландо почувствовал это даже сквозь жару, даже сквозь шум в ушах, даже сквозь этот бешеный стук сердца, который никак не хотел успокаиваться. — Зачем?       Ландо пожал плечами, протягивая карту к терминалу. Даже не взглянул на цену. Ему было всё равно, лишь бы Оскар ел, лишь бы поправлялся. Лишь бы снова стал тем Оскаром, который смеялся в бассейне, от которого у Ландо подкашивались колени и останавливалось дыхание.       — А вдруг ты захочешь ещё? — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, беззаботно, как будто ничего особенного не происходит. — Или я. Или мы не поделим. Я жадный, знаешь ли.       Оскар посмотрел на него так, что Ландо перестал дышать. Глаза Оскара заблестели всего на секунду, всего на миг, но Ландо видел. Он всегда всё видел, когда дело касалось Оскара.       Не плачь, — подумал Ландо отчаянно, и мысль эта была громче всех остальных, громче шума в ушах, громче этого бешеного пульса. — Пожалуйста, не плачь. Я не выдержу, если ты заплачешь. Я развалюсь прямо здесь, у этой витрины, на глазах у продавщицы, и меня никто не соберёт обратно.       Через секунду Оскар отвернулся. Уставился на пакет, который девушка ставила на прилавок, делал вид, что изучает дизайн упаковки, разглядывает логотип, что угодно, лишь бы не смотреть на Ландо. Но Ландо уже заметил этот блеск.       — Ты странный, Норрис, — сказал Оскар тихо. Голос дрогнул совсем чуть-чуть, на самой грани слышимости, но Ландо услышал.       — Самый лучший, — поправил Ландо и улыбнулся широко, ярко, как умел только он. — Ты хотел сказать «самый лучший».       Он схватил пакет, чувствуя сквозь бумагу тепло свежей выпечки, и потащил Оскара к выходу, потому что, если бы они остались там ещё на минуту, он бы не выдержал. Спросил бы, что случилось на самом деле. Обнял бы прямо там, у этой витрины с дурацкими маффинами, прижал бы к себе так крепко, чтобы Оскар почувствовал, как сильно Ландо боялся его потерять. Или разревелся бы от облегчения, что Оскар здесь, живой, рядом, и от страха, что всё ещё может рухнуть, что это только начало, что впереди ещё столько всего, с чем придётся справляться.       — Так, еда есть, — сказал Ландо. — Теперь веселье.       — Какое веселье? — насторожился Оскар.       — Мы едем в Санта-Барбару, — объявил Ландо, открывая дверь машины. — Это рядом, час езды. Там пляж, магазины, красиво. А то мы всё по домам сидим. Надо развеяться.       «Надо развеяться. Надо заполнить этот день чем-то, чтобы не думать. Чтобы не смотреть на тебя и не видеть, как тебе плохо. Чтобы не сойти с ума»       — Ты серьезно? — Оскар смотрел на него с удивлением. В этом удивлении было что-то детское, беззащитное, отчего у Ландо снова защемило в груди.       — Абсолютно. — Ландо повернулся к нему и улыбнулся той улыбкой, за которой можно было спрятать всё, что творилось внутри. — Пристегнись, принцесса. Экскурсия начинается.       Машина тронулась. Ландо поймал себя на том, что снова косится на Оскара. На то, как он держит пакет на коленях. На то, как ветер из открытого окна треплет его волосы. На то, как солнечные лучи падают на его лицо, высвечивая отдельные волоски на бровях, золотые крапинки в радужке. На то, как он смотрит на океан, на пальмы, на этот город, который вдруг стал их городом.       Оскар достал маффин. Откусил маленький кусочек. Прожевал медленно, задумчиво. И улыбнулся чуть теплее, чем раньше.       — Вкусно, — сказал он.       — Конечно, вкусно, — сказал он, и голос наконец-то прозвучал легко, естественно, по-настоящему.       Оскар фыркнул совсем чуть-чуть, но Ландо услышал. И внутри разлилось тепло.

***

      Санта-Барбара встретила их запахом океана. Солёным, свежим запахом с лёгкой горчинкой водорослей, которые волны выбросили на берег. Крики чаек смешивались с далёкой музыкой из уличных кафе, где туристы потягивали коктейли и лениво листали меню       Улочки были узкими, вымощенными камнем, стены домов побелели от солнца, кое-где облупились, но это делало их только красивее. В этих потёртостях чувствовалась настоящая жизнь, долгая, невыдуманная. Из распахнутых окон доносились обрывки разговоров на разных языках, звон посуды, чей-то смех.       Ландо шёл чуть впереди, то и дело оглядываясь через плечо. Это стало рефлексом за сегодня, бросить быстрый взгляд назад и выдохнуть, когда Оскар оказывался рядом.       Он вёл Оскара по лавкам, заглядывая в каждую, где была хоть капля интересного. Сувениры, магнитики с изображением местных достопримечательностей, открытки с видами закатов, смешные футболки с надписями про Калифорнию. Ландо тащил его за собой, болтал без умолку, показывал пальцем на всё подряд.       И постоянно, постоянно щёлкал фотоаппаратом. Старый фотик висел у него на шее с самого утра, Ландо схватил его перед выходом, сам не зная зачем. Просто подумал: «Этот день надо запомнить. Вдруг он больше не повторится». И теперь снимал всё подряд: резные балкончики, увитые плющом, пальмы, уходящими прямо в синее небо, витрины магазинов, мостовую под ногами, чаек, дерущихся за чью-то брошенную булку. И Оскара, много Оскара.       Оскар, который рассматривает открытки с видами побережья, чуть склонив голову набок. Оскар, который жмурится от солнца, и ресницы его отбрасывают тени на скулы. Оскар, который украдкой смотрит на него самого быстрым взглядом из-под опущенных ресниц, который Ландо ловил каждый раз, каждый грёбаный раз, и сердце пропускало удар.       — Хватит меня фоткать, — проворчал Оскар, когда Ландо в очередной раз навёл на него объектив.       — Не хватит, — отрезал Ландо, делая кадр. — Ты фотогеничный. Это редкость. Надо пользоваться.       «Пользоваться, пока ты здесь. Пока ты не исчез снова. Пока я могу на тебя смотреть»       Они увидели крошечную лавку с кепками, стены увешаны ими от пола до потолка, всех цветов, всех размеров, с дурацкими надписями и без. Ландо схватил Оскара за руку, этот жест был таким естественным, таким привычным за сегодня, что он даже не подумал, просто пальцы сами нашли его запястье, сомкнулись, потащили за собой. Кожа Оскара была тёплой, чуть влажной от жары, и Ландо чувствовал, как под его пальцами быстро бьётся пульс, совсем не спокойно.       Ты тоже волнуешься, — подумал он. — Ты тоже это чувствуешь. Или мне только кажется?       — Так, — сказал он вслух, затаскивая Оскара внутрь и отпуская руку (жаль, очень жаль, но нельзя же держаться вечно). — Опять плохо будет. Выбирай.       — Ландо, у меня кепка есть дома.       — Дома — не здесь. Здесь солнце. — Ландо снял с вешалки первую попавшуюся кепку с надписью «California» и надел на Оскара. — Давай, примеряй.       Кепка сидела идеально. Козырёк чуть прикрывал глаза, ткань облегала голову, и Оскар в ней выглядел таким, каким Ландо хотел его видеть всегда — расслабленным, немного смущённым, с этой своей улыбкой, которая появлялась редко, но стоила всего.       Оскар посмотрел на себя в зеркало. Повернул голову влево, вправо. Потом перевёл взгляд на Ландо, будто он спрашивал: «Ну как? Тебе нравится?»       — Идёт, — сказал он вслух, чувствуя, как от этой картинки — Оскар в кепке, с чуть смущённой улыбкой, у него внутри всё переворачивается, замирает, а потом начинает биться быстрее. — Берём.       Оскар открыл рот, чтобы возразить, Ландо уже знал этот жест, эту попытку сказать «не надо», «я сам», «зачем ты тратишь деньги». Но он не дал ему договорить. Развернулся и понёс кепку к кассе, чувствуя спиной взгляд Оскара.       Потому что спорить было бесполезно. Он хотел, чтобы у Оскара было всё, он заслуживал всего самого лучшего и, если бы можно было купить ему весь мир, Ландо купил бы, не глядя на ценник.

***

      На пляже было многолюдно, так многолюдно, что свободного места почти не осталось, но это только добавляло атмосферы. Пахло кремом для загара, едой из ближайшего фастфуда и тем особенным запахом океана, который въедается в кожу и остаётся с тобой до самого вечера. Волны лениво накатывали на берег, разбивались о песок с тихим шипением и отступали, оставляя после себя тёмные полосы и мелкие ракушки. Дети визжали, гоняясь друг за другом, их родители лениво переворачивались с боку на бок, подставляя солнцу то спину, то живот.       Чуть дальше компания играла в волейбол. Мяч летал над сеткой с глухим стуком, крики разносились по всему пляжу, смешиваясь с шумом прибоя и криками чаек. Парни были мокрыми от пота, загорелыми, громкими. Такими, какими и должны быть люди на пляже в Калифорнии.       Ландо увидел их, и внутри что-то щёлкнуло.       — Давай! — закричал он, подпрыгивая на месте. — Сыграем! Я с ними, ты против меня!       Он уже скидывал футболку, даже не думая, даже не спрашивая, хочет ли Оскар вообще играть. Ему нужно было движение. Нужно было выплеснуть энергию, которая копилась внутри все три дня, распирала грудную клетку, не давала дышать. Нужно было сделать хоть что-то, чтобы не думать. Не смотреть на Оскара слишком долго. Не ловить себя на мысли, что он готов смотреть на него вечность.       Оскар скептически посмотрел на Ландо. Солнце било ему в глаза, и он смешно щурился, по-кошачьи, и от этого у Ландо снова защемило под рёбрами. Этот жест, Оскар, жмурящийся от солнца, с чуть приподнятыми бровями и лёгкой усмешкой, Ландо запомнил навсегда.       — Ты проиграешь.       — Посмотрим!       Ландо носился по песку как угорелый. Он подкидывал мяч, кричал, смеялся, пару раз эффектно, но совершенно неудачно прыгал, приземляясь в песок плашмя, и вставал, облепленный белыми песчинками, счастливый до безумия. Песок набивался в кеды, скрипел на зубах, забивался в волосы — Ландо было всё равно. Ему было всё равно на счёт. Главное — Оскар был рядом. Главное — он видел, как Оскар играет в другой команде.       Оскар играл спокойно, уверенно, без лишних движений. Никакой суеты, только точные удары, только правильные перемещения, только эта его врождённая способность быть в нужном месте в нужное время. Ландо смотрел, как он сосредоточенно следит за мячом, чуть прикусив губу. Как напрягаются мышцы на его руках, когда он бьёт, бицепс перекатывается под кожей, предплечье каменеет, и от этого зрелища у Ландо пересыхает во рту. Как футболка липнет к спине от пота, обрисовывая каждую линию, каждую впадинку вдоль позвоночника, каждую выпуклость лопаток, каждый изгиб поясницы.       Красивый, — думал Ландо, забывая бежать за мячом. Партнёры по команде кричали что-то неодобрительное, но Ландо не слышал. — Очень красивый. Когда улыбается. Когда злится. Когда сосредоточенный.       Мяч прилетел ему прямо в голову.       — Ландо! — заорал кто-то из его команды.       В перерыве между сетами, когда Ландо, тяжело дыша, рухнул на полотенце, к нему подошла девушка из его команды. Высокая блондинка с карими глазами — прямо как в его старом, придуманном списке, который теперь казался таким глупым, таким чужим, будто составлял его кто-то другой.       — О, у тебя фотик? — она кивнула на фотоаппарат валявшийся рядом. — Круто! Ты фотографируешь?       — Ага, — улыбнулся Ландо, обрадовавшись возможности поговорить о чем угодно, только бы не думать. Не смотреть на Оскара. Не ловить себя на том, что считает секунды между взглядами.       — А можно посмотреть, что наснимал?       Ландо покосился на Оскара. Тот стоял в своей команде, разговаривал с каким-то парнем, но краем глаза, Ландо готов был поклясться, следил за ними. Взгляд Оскара скользнул по девушке, по фотоаппарату, по лицу Ландо и вернулся к собеседнику слишком быстро, слишком равнодушно.       — Давай, — Ландо протянул фотоаппарат.       Они стали листать снимки на маленьком экране. Девушка восхищалась кадрами, спрашивала про настройки, про плёнку, про то, давно ли он снимает. Ландо увлекся, объяснял, жестикулировал, показывал любимые ракурсы.       Ландо поймал себя на том, что постоянно скашивает глаза на Оскара. Тот уже не разговаривал с парнем. Он просто стоял, повернувшись к ним спиной, и смотрел на воду не двигаясь. Руки в карманах шорт, плечи чуть напряжены, линия спины, которую Ландо выучил наизусть за сегодня, говорила сама за себя. Оскар делал вид, что ему всё равно.       Ему плевать, — кольнуло под ребрами. — Конечно, плевать. С чего бы ему было не плевать? Я для него просто друг.       Ландо хотелось подойти к нему, развернуть, заглянуть в глаза и спросить: «Тебе правда всё равно? Скажи честно. Я выдержу. Только не делай вид».       Когда игра возобновилась, Оскар играл злее и жёстче. Он не улыбался, не перебрасывался шутками с командой, просто молча и сосредоточенно громил их. Каждый его удар был точным и резким, даже злым. Мяч влетал в песок на стороне Ландо с глухим стуком, и Оскар не смотрел в его сторону, просто разворачивался и уходил на свою позицию.       — Ты чего взбесился? — спросил Ландо, когда они, уставшие, мокрые, отошли в сторону. Он пытался шутить, но голос предательски дрожал. — Я же старался, между прочим. Для тебя старался.       Оскар пожал плечами, не глядя на него.       — Ничего. Просто играл.       «Неправда. Ты злишься. На что? На меня? На неё? На то, что я с ней разговаривал?»       — Оскар...       — Пойдём есть. — Оскар развернулся и первым направился в сторону кафе, даже не обернувшись.       За столиком повисла та самая неловкость, которой Ландо боялся больше всего. Та, что была утром в машине, только теперь она была острее, больнее и непонятнее.       Оскар замкнулся. Отвечал односложно: «да», «нет», «норм». Ковырял вилкой в тарелке, не глядя на Ландо. Смотрел в окно, на пляж, на океан — куда угодно, только не на него.       Ландо лихорадочно соображал, что делать. Как исправить. Как вернуть тот короткий миг тепла, который был между ними всего час назад. Он перебрал в голове все темы, все шутки, все возможные слова, но ни одно не казалось правильным. Ни одно не могло пробить эту стену.       Они вышли из кафе, и Ландо понял: если он не спросит сейчас, то разорвётся изнутри.       — Оскар, — позвал он тихо, останавливаясь. Голос дрожал, и он не мог этого скрыть. — Ты чего? Я что-то не так сделал?       — Нет, — слишком быстро ответил Оскар. — Всё нормально.       «Не нормально. Совсем не нормально. Ты смотришь сквозь меня»       — Не нормально, — Ландо шагнул вперёд и развернул его к себе. Жест был отчаянным и рискованным, мог всё испортить, разбить вдребезги ту хрупкую ниточку, что ещё держалась между ними. Но молчать было нельзя. — Ты молчишь. Ты смотришь куда-то в сторону. Если я тебя достал этой поездкой, просто скажи. Мы можем вернуться. Можем всё что угодно. Только не молчи, пожалуйста.       Голос сорвался на последнем слове. Внутри всё кричало. Всё, что он не сказал за эти три дня, всё, что прятал за улыбками и шутками, всё, что боялся признать даже самому себе — всё это било сейчас изнутри, рвалось наружу, сжимало горло спазмом. Ландо замолчал. Слова кончились. Осталась только пустота и этот отчаянный, молящий взгляд, которым он смотрел на Оскара.       Оскар посмотрел на него. В его карих глазах плескалась такая знакомая, такая родная боль. Та же, что Ландо видел в зеркале все эти три дня. Та же, что чувствовал сейчас каждой клеткой. Оскар не отводил взгляд, он смотрел прямо, и в этом взгляде было столько всего, что у Ландо перехватило дыхание.       — Ты не достал, — сказал Оскар тихо, и голос его дрогнул. — Просто... я устал, наверное. И непривычно как-то. После трёх дней.       Весь воздух, который он сдерживал, не замечая этого, вышел разом, оставляя после себя дрожь и облегчение. Такое огромное, что на секунду закружилась голова. Оскар не злился. Оскар не отстранялся. Оскар не уходил. Он просто тоже переживал этот странный, ломкий момент воссоединения, когда уже нельзя сделать вид, что ничего не случилось, но ещё страшно говорить о том, что случилось на самом деле.       — Я тоже, — признался Ландо без масок, без защиты. — Непривычно. Давай просто... Ну, как раньше. Ладно?       Оскар кивнул. Уголки его губ слабо, едва заметно дрогнули, но это была настоящая улыбка.       — Ладно.

***

      Обратная дорога пролетела незаметно. Они слушали музыку, иногда перебрасывались ничего не значащими фразами, но большую часть времени просто молчали. Это молчание было наполнено тем невысказанным, что висело в воздухе между ними с самого утра.       Ландо подъехал к дому Оскара и заглушил двигатель. В машине стало совсем тихо. Они сидели, глядя перед собой.       — Спасибо за сегодня, — сказал наконец Оскар. Голос его звучал тихо. — Было круто.       — Не за что, — ответил Ландо, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Оскар повернулся к нему. В темноте салона его глаза казались огромными и тёмными.       — Ландо, — позвал Оскар.       — М?       — Можно тебя... обнять? — Голос Оскара дрогнул.       Ландо не ответил. Просто потянулся вперёд и обнял его сам. Обнял крепко, сильно, вкладывая в это объятие всё, что не мог сказать словами.       Оскар обнял его в ответ. Его руки легли на спину, и Ландо почувствовал, как они дрожат. Они сидели так в полной тишине, в тёмной машине, прижавшись друг к другу. И это было правильнее всего на свете.       — Я тоже скучал, — прошептал Оскар куда-то в плечо. — Очень.       Ландо зажмурился. Чувствуя, как что-то тёплое разрывает грудь изнутри. Как слёзы подступают к глазам. Он отстранился первым.       — Сладких снов, принцесса, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Спокойной ночи, Ландо, — ответил Оскар и вышел из машины.