7. Только он

      Оскар не помнил, как закрыл дверь. Между ладонями Ландо на пояснице и этим холодным полом ванной образовалась пустота, которую сознание отказалось заполнять. Только что он еще стоял у бассейна, чувствуя, как пальцы Ландо выписывают круги на его коже, а теперь сидел здесь, прижимаясь спиной к двери, и пытался вспомнить, как вообще устроено дыхание, потому что тело, кажется, разучилось дышать.        Сердце билось не в груди, оно отдавало сразу везде: в горле, в висках, в подушечках пальцев, которыми он вцепился в собственные колени. Оскар не мог понять, где заканчивается пульс и начинается дрожь. Мысли разбегались, но одна вцепилась намертво и не отпускала.       Оскар опустил взгляд. Мокрые шорты прилипли к бедрам, тонкая ткань не оставляла пространства для иллюзий. Тело сделало выбор, о котором разум даже думать боялся. Оно просто взяло и ответило на прикосновения, на близость, на то, как Ландо смотрел на него снизу вверх, стоя между его ног в воде. — Сука, — выдохнул он, и слово прозвучало сломанно, будто не его голосом, будто кто-то другой сидел сейчас на этом холодном полу и пытался не развалиться на части.       Он вжал ладони в лицо, надавил на глазницы, пока под веками не вспыхнули звезды. Внутри все тряслось. Не мышцы, а что-то глубже, та самая часть, которую он годами запечатывал, не позволяя себе даже приближаться. Часть, которая кричала сейчас так громко, что он удивлялся, как Ландо не слышит этого через дверь. «Что это было?»       Оскар знал. Знал так же ясно, как свое имя, как номер дома, в котором вырос, как цвет глаз собственной матери. Но если назвать это словами, если дать этому форму — оно станет реальным. А реальность, в которой он хочет Ландо, была невозможна. Она не помещалась в ту картинку мира, которую он так старательно рисовал все эти годы. «Это просто реакция. Просто физиология. Просто тело… Оно на все подряд реагирует» — Оскар?       Голос ударил со спины, из-за двери, и Оскара подбросило так, будто его резко ударили. Сердце сделало петлю и застряло где-то под горлом. Он замер, боясь даже дышать, боясь, что Ландо услышит сквозь дерево, как громко стучит кровь у него в ушах. — Ты там как? — Ландо постучал мягко и от этого стука по спине побежали мурашки. — Всё нормально?       Оскар смотрел на дверную ручку и представлял, как она поворачивается. Как Ландо заходит и видит его сидящего на полу, с красными щеками, с мокрыми шортами, которые не скрывают ровным счетом ничего. От этой картинки внутри все сжалось. — Да, — выдавил он.       Голос сел окончательно, пришлось прокашляться, чтобы продолжить. — Всё норм. Просто… перегрелся. Тошнит.       Оскар закрыл глаза, и перед ним тут же всплыло лицо Ландо. Взъерошенный, мокрый, с дурацкой улыбкой, от которой внутри всегда становилось тепло. Сейчас от этой картинки скрутило живот уже по-настоящему — тошнота подкатила к горлу, смешиваясь с чем-то другим. — Точно норм? — в голосе Ландо звучало беспокойство, такое искреннее, что у Оскара защипало в глазах. — Может, лекарство дать? У меня аптечка есть. — Не надо, — слова вылетели быстрее, чем он успел их обдумать. — Я сейчас выйду.       Оскар слышал, как Ландо переминается с ноги на ногу по ту сторону двери, этот звук был таким знакомым, таким его, что захотелось зажмуриться и не открывать глаза никогда. А потом услышал стихающие шаги, растворяющиеся в тишине дома.       Он выдохнул весь воздух, который копился в легких последнюю минуту, вышел разом, оставляя после себя пустоту. Оскар прислонился затылком к двери, уставился в потолок. Белая плитка, ровные швы, лампа, в которой перегорела одна лампочка. Такие обычные, такие нормальные детали мира, который только что перестал быть нормальным.       Он снова посмотрел вниз. Эрекция никуда не делась. Она просто ждала, напоминая о себе тяжестью и жаром. — Что ты делаешь? — прошептал он, обращаясь к своему телу, как к отдельному существу, которое предало его самым страшным образом. — Ты чего творишь? Это же парень. Ты понимаешь? Парень. Ландо — парень.       Тело молчало. Ему было плевать на логику, на мораль, на все те правильные установки, которые Оскар вбивал в себя годами. Ему было плевать на Лили, на слухи, на то, что говорят в школе про геев. Оно просто тупо и биологически хотело, нестерпимо хотело рук Ландо на своей коже, его дыхания на своей шее, его веса, его близости, его.       Оскар закрыл глаза и заставил себя думать о мерзком. О школьной столовой, где вечно пахнет маслом, и этот запах въедается в одежду так, что потом не выветривается до вечера. О том, как Логан жует с открытым ртом, и крошки падают обратно в тарелку, и это чавканье слышно за три стола. О раздевалке после физры, пропахшей потом и старыми носками.       Ничего не помогало. Каждая мысль, каждый образ сворачивали обратно к Ландо. К его мокрым кудрям, прилипшим ко лбу. К тому, как он смотрел снизу вверх, стоя между его ног в бассейне, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Оскара подкашивались колени еще до того, как все случилось.       Он просто сидел и ждал, вцепившись пальцами в собственные колени так, что ногти оставляли на коже белые следы. Считал удары сердца, которые никак не хотели замедляться, никак не хотели подчиняться. Смотрел в одну точку на стене, где плитка чуть отошла от шва, и ждал, пока это пройдет. Пока тело устанет бороться с ним. Пока пульс не выровняется, пока жар не уйдет, пока он снова не станет нормальным.       Время тянулось. Каждая секунда липла, не желая проходить, растягивалась в бесконечность. Оскар сидел на холодном полу в ванной лучшего друга и смотрел, как его жизнь делится на «до» и «после». Это ничего не значит, — думал Оскар, и мысль эта была такой же тягучей, как время. — Просто реакция. Просто физиология. У всех так бывает. Это ничего не значит.       Но где-то глубоко внутри, там, куда он боялся заглядывать, уже зарождалась мысль, от которой нельзя будет отмахнуться. Мысль, которая все эти годы тихо ждала своего часа.  «А если значит?»       А если все эти годы с шестого класса, с того первого раза в столовой, когда он влетел туда с рюкзаком на одном плече и рассмеялся так, что свет из окон лег на его лицо — было не восхищение? «А если я тупо влюблен в Ландо?»       Оскар зажмурился так сильно, что под веками взорвались белые и слепящие узоры.  «Нет. Не надо. Не здесь. Не сейчас. Не сидя на полу в ванной»        Он просто посидит еще немного. Подождет, пока пульс войдет в норму. Пока руки перестанут дрожать. Пока лицо не приобретет нормальный цвет. А потом встанет, умоется холодной водой, откроет эту чертову дверь, выйдет и сделает вид, что ничего не случилось. Улыбнется, если сможет. Скажет, что все прошло, что ему правда лучше, что, наверное, просто перегрелся.        Потому что другого выхода у него просто нет. Потому что если он признает это, хотя бы перед собой, обратной дороги не будет. А он не знает, готов ли идти туда, откуда не возвращаются.

***

      Ландо сидел на краю шезлонга и крутил в руках тюбик с кремом. Прошло уже минут десять, наверное, может, больше. Он потерял счет времени, потому что все мысли застряли в одной точке — там, за дверью ванной, где Оскар уже слишком долго приходил в себя. Перегрелся, — думал Ландо. — Сказал, что тошнит. Ну да, жара же, мы дураки, столько на солнце проторчали. Я сам сгорел. Он просто перегрелся.       Он посмотрел на свои плечи. Они были красные и горячие. Хорошо, что Оскар его намазал, а то было бы хуже. Хотя в тот момент, когда пальцы Оскара скользили по его спине, Ландо вообще не думал о солнце. Он думал о том, какие у Оскара теплые руки. И какие мягкие движения, будто он боится сделать больно, хотя чего там бояться.       Ландо поймал себя на том, что улыбается этим воспоминаниям, и тут же одернул. «Он там, в ванной, плохо себя чувствует, а я тут сижу и улыбаюсь как дурак»        Ландо нахмурился. Беспокойство снова накрыло волной.  «Может, правда что-то серьезное? Может, врача вызвать? Или хотя бы воды принести? Или позвонить кому-то? Но кому?»        Ландо снова провалился в воспоминание. Руки на спине Оскара. Кожа горячая, гладкая, мышцы перекатываются под пальцами. Оскар стоял неподвижно, почти не дышал, только вздрагивал, когда Ландо проводил особенно низко, у самой поясницы. Это было странно, но приятно и волнительно. А потом Оскар дернулся и убежал. «Может, я сделал что-то не так? Может, ему было неприятно? Может, я слишком долго? Или слишком низко?»       Ландо закусил губу. Он же просто хотел помочь и заодно просто прикоснуться. Потому что Оскар красивый, а Ландо любит красивое. Это же нормально хотеть прикоснуться к красивой вещи? К красивой статуе? К красивому закату? К красивому человеку?       Он услышал шаги. Ландо поднял голову и увидел Оскара. Тот стоял в дверях, ведущих из дома к бассейну, и выглядел так, будто только что пережил что-то ужасное. Он был бледный, глаза красные, волосы мокрые, видимо, сунул голову под кран.       И внутри у Ландо все сжалось не от того, как Оскар выглядел, хотя выглядел он все равно красиво, по-своему, какой-то болезненной красотой. А от того, что Оскару было плохо. А Ландо не знал, как помочь. — Живой? — спросил он, стараясь улыбнуться, чтобы Оскару стало легче. — Ага, — кивнул Оскар, глядя куда-то в сторону. Куда угодно, только не на Ландо. — Прости, это из-за солнца. — Бывает, — Ландо пожал плечами и встал. — Отвезти тебя домой? А то ты зеленый какой-то. Бледный… и красный одновременно.       Он улыбнулся, надеясь, что эта маленькая шутка про бледно-зелено-красного Оскара его развеселит. Но Оскар не улыбнулся в ответ. — Поехали, — сказал он тихо и первым направился к машине.       Ландо посмотрел ему вслед. Солнце падало на спину Оскара, подсвечивало мокрые после воды волосы на затылке, играло на плечах. Красиво даже сейчас, даже, когда он явно чувствовал себя дерьмово, он был красивым. Надеюсь, с ним правда все будет хорошо, — подумал Ландо и пошел следом.        В машине было тихо. Ландо включил музыку, какой-то летний плейлист, который они обычно слушали с Максом, легкий, ненавязчивый, чтобы Оскару было спокойнее. Но Оскар, кажется, даже не слышал. Он сидел, прижавшись к дверце, и смотрел в окно. Не оборачивался.       Ландо бросал на него короткие взгляды каждые несколько секунд. Просто чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Что он дышит, не потерял сознание и что не случилось ничего страшного. Как же ты меня пугаешь, — думал Ландо, разглядывая его профиль. Резкая линия челюсти, длинные ресницы, веснушки на носу, которые сегодня особенно заметны то ли от солнца, то ли от того, что Оскар побледнел. — Пожалуйста, будь в порядке. Я не знаю, что буду делать, если с тобой что-то случится.        Мысль пришла неожиданно и удивила своей силой. Ландо даже моргнул, переваривая. Когда это Оскар стал настолько важным? Они знакомы всего ничего, какие-то две недели, а уже кажется, что он был рядом всегда. — Ты чего молчишь? — спросил Ландо, нарушая тишину. — Устал, — ответил Оскар, даже не повернув головы.       Ландо сжал руль сильнее. «Устал. Ну да. Конечно. Я сам устал. Все нормально»       Но внутри все равно было неприятно, потому что Оскар не просто устал. Оскар отстранился. Оскар сидит так далеко, будто Ландо заразный. Оскар не смотрит на него совсем.  «Я что-то сделал?»       Ландо прокручивал в голове каждое свое движение за этот день. Может, он слишком много болтал? Может, достал своими играми? Может, переборщил с прикосновениями в бассейне? Может, Оскару неприятно, когда его трогают, а Ландо, дурак, вцепился в него и не отпускал? Я же просто люблю к нему прикасаться, — подумал Ландо почти обиженно. — Не потому что... ну, не потому что что-то такое. А потому что он... приятный. Теплый. На него приятно смотреть, и к нему приятно прикасаться. Как к чему-то красивому.       Это нормально? Он не знал. Раньше не задумывался. С Максом они, конечно, обнимались, пихались, могли лежать в обнимку, смотря кино. Но это было по-другому. Макс — это Макс. С ним привычно и спокойно. А Оскар, с Оскаром все иначе. Каждое прикосновение отзывается где-то внутри, и Ландо хочется еще. Хочется просто быть рядом, касаться и смотреть.       Он снова бросил взгляд на Оскара. Тот сидел все так же неподвижно, глядя в окно. Солнце падало на его лицо, высвечивало пушок на щеке, делало глаза прозрачными.  «Красивый. Невероятно красивый»       Ландо мог бы смотреть на него вечно.       Машина остановилась у дома Оскара. Ландо хотел сказать что-то еще, но Оскар уже тянулся к ручке. — Оскар, — окликнул он.       Тот замер. Так и не обернулся. — М? — Ты точно в порядке? — спросил Ландо. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Если что-то случилось, ты скажи. Я же… мы же друзья. «Пожалуйста, скажи мне, что все хорошо. Скажи, что я зря переживаю. Скажи, что завтра мы снова увидимся, и ты будешь улыбаться, и все будет как раньше» — Всё хорошо, — сказал Оскар. — Правда. Просто устал. И живот болит, меня тошнит. Я завтра напишу.       Дверь открылась. Оскар выскользнул наружу и почти побежал к дому. Не обернулся, даже не посмотрел.       Ландо смотрел, как закрывается дверь. Потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. «С ним правда все будет хорошо?»       В салоне все еще играла музыка. Ландо выключил ее. Тишина навалилась сразу. 

***

      Оскар стоял в ванной. Он смотрел на свою руку. Пальцы, которые час назад сжимали тюбик с кремом. Которые водили по спине Ландо. Которые чувствовали тепло его кожи, гладкость, то, как он чуть вздрагивал, когда Оскар проводил особенно низко.       И вдруг его вывернуло. Он даже не понял, что происходит, просто в какой-то момент желудок схватило судорогой, и Оскар едва успел отскочить к унитазу, хватаясь за холодный корпус дрожащими пальцами. Его рвало жестко и сильно, до рези в горле, до слез, которые выступили сами собой, не от горя, а от физического спазма.       Желудок был пуст. Он не ел ничего с утра, только пил воду у бассейна, поэтому наружу вышла только желчь. Оскар стоял на коленях на холодном полу, вцепившись в край унитаза, и его трясло. — Что со мной не так? — прошептал он в пустоту, и голос прозвучал слишком пусто. — Что со мной, блять, не так?       Он сполз на пол. Просто стек вниз, потому что ноги отказались держать. Прижался щекой к прохладной плитке на стене, она казалась ледяной после горячего пара от включенной воды в душе, но это было приятно. Вода в душе всё лилась. Пар заполнял комнату, оседал на стенах каплями, застилал глаза. А Оскар сидел на полу, смотрел в одну точку где-то между ножкой унитаза и стеной, и пытался не думать.       Не думать о том, как руки Ландо скользили по его спине. Как пальцы задерживались на пояснице, будто запоминая. Как дыхание Ландо касалось его затылка.        Оскар посмотрел на себя. На свои шорты, которые так и не снял, они всё ещё мокрые, прилипшие к бедрам. — Ты больной, — сказал он себе. Голос прозвучал хрипло и сломанно. — Ты просто больной ублюдок.       Оскар закрыл глаза, и перед ним встало лицо Ландо, каким оно было сегодня в бассейне. Тогда Оскар не понял, что это. Сейчас тоже не понимал, но хотел понять. Он хотел залезть в голову Ландо и посмотреть, что там. Хотел знать, видел ли Ландо то же, что видел он. Чувствовал ли что-то, когда их руки встречались. «Он же просто заботился. Он просто друг. Он просто помогал намазать спину. Он просто... Он просто не знает, какой я на самом деле»       Оскар заставил себя открыть глаза и встать, шатаясь, держась за стену. Подошел к душевой кабине, забрался внутрь, встал под воду. Взял мочалку, намылил, начал тереть то место, где была рука Ландо. Он тер его с такой силой, будто хотел стереть с себя слой кожи. Красные разводы пошли сразу, кожа горела, сопротивлялась, но Оскар не останавливался.       Тёр лопатку. Там Ландо медленно водил пальцами кругами, будто гладил. Оскар тер ее так, что содрал бы до мяса, если бы мог.       Поясница. Самое страшное место. Там руки Ландо задержались дольше всего. Там пальцы чуть надавили, будто хотели притянуть его ближе. Там Оскар почувствовал дыхание Ландо на своей шее и чуть не сошел с ума.       Кожа горела огнем. Стала розовой, потом начала краснеть там, где он тер сильнее всего. Но Оскару было мало. Ему хотелось содрать ее целиком. Хотелось снять с себя эту оболочку, которая предала его, которая запомнила прикосновения Ландо, которая хотела еще.       Он тер, пока руки не устали. Пока мочалка не выпала из онемевших пальцев. Пока вода не стала холодной, видимо, в бойлере кончилась горячая.       Оскар стоял под ледяными струями, сжимаясь от холода, и смотрел, как вода стекает по его телу. А потом просто сел на корточки. Обхватил голову руками и замер.       Вода все лилась. Стекала по волосам, по лицу, по спине, уходила в слив, унося с собой последние силы.        Он не плакал. Не позволял себе. Просто сидел и смотрел, как вода уносит его последнюю надежду на то, что он нормальный.       В дверь постучали. — Оскар? — голос мамы пробился сквозь шум воды. — Ты там долго уже. Всё хорошо?       Оскар вздрогнул. Поднял голову. Посмотрел на запотевшую дверь душевой.  «Скажи ей. Скажи правду. "Мам, я только что понял, что хочу своего друга. Что я смотрел на парня и у меня встал. Что я ненормальный"» — Да, мам, — ответил он. Голос прозвучал ровно. — Уже выхожу.       Он выключил воду. Вышел из душа. Завернулся в полотенце, даже не вытираясь, просто накинул на плечи. Посмотрел на себя в зеркало. Оскар знал эти глаза. Знакомый разрез, знакомый цвет, но взгляд был другим. В нем поселилось что-то, чего раньше не было. Страх? Ненависть? Вопрос, на который нет ответа?        Он смотрел на свое отражение и не узнавал себя. Красные глаза, опухшие веки, темные круги, волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями. И в этом лице читалось то, от чего хотелось разбить зеркало. «Ты тот, кто хочет Ландо. Ты тот, кому нравятся парни. Ты тот, кого Логан называл пидором за спиной, и ты смеялся вместе с ним, потому что боялся, что если не засмеешься — они поймут» «Ты тот, от кого отказалась бы мама, если бы узнала»       Оскар отвернулся от зеркала. Не мог больше смотреть.

***

      Ужин прошел как в тумане. Оскар сидел за столом, перед ним стояла тарелка с пастой, мама приготовила его любимую, с курицей и сливочным соусом. Он смотрел на нее и не видел. Вилка механически ковыряла еду, отправляла в рот. Он жевал, глотал, но не чувствовал вкуса. — Ты сегодня какой-то тихий, — заметила Хэтти.       Она сидела напротив и смотрела на него с подозрением. Оскар чувствовал этот взгляд кожей, но не поднимал глаз. — Случилось что? — Нет, — ответил он. Голос звучал ровно и спокойно. Как будто ничего не случилось. — Просто устал. С Ландо в бассейне плавали.       Хэтти хмыкнула. Хотела что-то сказать, но мама бросила на нее предупреждающий взгляд, и она промолчала. Только обменялась с ней каким-то взглядом, который Оскар даже не заметил. Он вообще ничего не замечал. Он просто сидел и делал вид, что жив.       После ужина он ушел в свою комнату. Закрыл дверь, прислонился к ней спиной и стоял так несколько минут, глядя в одну точку. Потом рухнул на кровать.       Телефон завибрировал. Оскар потянулся за ним механически, хотя каждая клетка тела кричала: «Не смотри. Не читай. Будет только хуже». Но он посмотрел. Ландо: как ты?  живот прошел? не тошнит?  ты странный был сегодня я волнуюсь пизлец       Оскар смотрел на экран, и внутри разливалось что-то горячее и одновременно ледяное, хотелось одновременно улыбаться и разбить телефон об стену. «Он волнуется. Он написал. Он думает обо мне» «Если бы ты знал, о чем я думаю, когда смотрю на тебя. Если бы ты знал, что со мной происходит, когда ты ко мне прикасаешься. Ты бы не волновался…»       Оскар набрал ответ. Пальцы дрожали так сильно, что он несколько раз промахивался мимо букв. Оск принцесса: Всё норм Просто устал очень Мы завтра уезжаем к бабушке на пару дней Так что я не буду писать, наверное       Он отправил и замер. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, во рту пересохло.  «Зачем я это сказал? Мы никуда не едем. Мы вообще не ездим к бабушке» Ландо: чего???? на сколько???? а как же я????       Оскар смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Ландо расстроен. Ландо будет скучать. Ландо написал «а как же я????» так, будто Оскар — важная часть его жизни. «Если бы ты знал. Если бы ты только знал» Оск принцесса: На три дня примерно Бабушке надо помочь Я быстро Ландо: ну ладно :( пиши если что я буду скучать «Ты будет скучать. А я тут лежу и хочу тебя так, что меня выворачивает наизнанку, и это единственный способ не сойти с ума» Оск принцесса: Ты тоже пиши если что Спокойной ночи Ландо: рано… споки  целую       Оскар смотрел на это слово. А внутри — землетрясение. «Ты целуешь меня в сообщениях, не знаешь, что я хочу, чтобы ты поцеловал меня по-настоящему. Что я хочу...»       Он не дал мысли оформиться, отложил телефон и перевернулся на живот. Зарылся лицом в подушку. — Я ненормальный, — прошептал он в темноту. Голос звучал глухо и сдавленно. — Я просто… ненормальный.       Подушка впитывала то, что он не позволял себе выплакать.

***

      Оскар не спал. Лежал на спине, уставившись в потолок. За окном шумел ночной город. Редкие машины проезжали мимо, фары на секунду освещали потолок, и тени плясали по стенам. Где-то далеко играла музыка, доносились обрывки чужих разговоров, смеха. Обычные звуки ночной жизни. «Он трогал меня. Он стоял между моих ног. Он смотрел на меня так, будто я… будто я ему небезразличен» «Он парень. Ты понимаешь? Парень. У него то же между ног, что у тебя» «Но его руки были такими тёплыми. И когда он смотрел на меня снизу вверх…» «Потому что ты больной. Потому что ты извращенец. Потому что с тобой что-то не так» «А если бы он был девушкой? Тогда бы всё было нормально?» «Да. Тогда бы я мог просто подойти и сказать. А сейчас… сейчас я…»       Оскар зажмурился. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была приятной и настоящей. Единственной вещью, которую он сейчас мог контролировать. «Я бы всё отдал, чтобы он был девушкой. Всё. Чтобы я мог смотреть на него и не чувствовать этой грязи. Чтобы я мог подойти к нему и просто поцеловать, не думая о том, что это неправильно. Что скажут Логан с Чжоу. Что скажет моя мама, если узнает. Что скажет он сам, если узнает» «Если бы он был девушкой, всё было бы просто»       Оскар перевернулся на бок. Поджал колени к груди, там болело. Не просто болело, а ныло, тянуло, жгло. Физически, ощутимо, будто там что-то сломалось, и острые края этой поломки впивались в легкие при каждом вдохе. Оскар дышал, и каждый вдох отдавался болью. Он не знал, что так бывает. Не знал, что от мыслей можно чувствовать себя так, будто тебя проткнули насквозь. — Почему ты? — прошептал он в подушку.       Голос прозвучал сломанно. — Почему именно ты? Из всех людей в этом грёбаном мире, из всех парней, из всех девчонок, из всех, кто мог бы быть девушкой и сделать всё простым — почему я должен был захотеть именно тебя? «Наверное, он думает, что я просто устал. Что мне правда нужно побыть с семьей. Что через три дня я вернусь, и мы снова будем играть в хорроры, и я буду сидеть рядом, и он будет вцепляться в мою руку, и я буду чувствовать его тепло, и делать вид, что ничего не случилось» «А я не смогу..»       Оскар понял это вдруг, с пугающей ясностью. Он не сможет сидеть рядом с Ландо и делать вид, что ничего не изменилось, потому что всё изменилось. Всё. Каждая клетка его тела теперь знала то, что должна была забыть. Каждое прикосновение Ландо въелось под кожу. Каждый взгляд отпечатался на сетчатке. Он не сможет. И от этого было еще больнее. Три дня, — подумал Оскар. — Три дня, чтобы прийти в себя. Три дня, чтобы забыть. Три дня, чтобы стать нормальным. «А если не получится?»       Ответа не было. Он лежал в темноте, поджав колени к груди, и слушал, как бьется сердце. «Что ты делаешь со мной?» «Что ты сделал со мной?» «И как мне теперь с этим жить?»       Оскар не заметил, как уснул. Просто провалился в темноту без снов. Без Ландо. Без боли. Но даже в пустоте, на самой границе сознания, где-то там, в глубине, оставалось тепло его рук на спине. Оно никуда не уходило.

День 1. 

      Оскар открывает глаза и первые несколько секунд просто лежит, глядя в потолок, замечая всё тот же самый серый свет из окна, который бывает только ранним утром, когда солнце еще не решило, пробиваться ему сквозь облака или нет. В голове у него пустота, те несколько секунд между сном и явью, когда ты еще не помнишь, когда можно притворяться, что мир не рухнул вчера вечером, что ничего не случилось, что он просто лег спать, и всё было нормально.       А потом воспоминания накатывают, и они не приходят постепенно. Нет, они бьют под дых, вышибая дыхание, и Оскар натягивает одеяло с головой, прячется, как в детстве, когда боялся монстров под кроватью. Только теперь монстр не под кроватью, теперь монстр внутри него, и от него не спрятаться под одеялом, как ни пытайся, как ни приказывай мозгу остановиться, потому что мысли не слушаются, они ползут через все барьеры, и каждая из них — о Ландо.       Оскар вылезает из-под одеяла только когда понимает, что если он пролежит так еще минуту, то просто сойдет с ума, развалится на части прямо здесь, в этой кровати, под этим дурацким одеялом. Тогда уже точно ничего не соберешь обратно, и хотя тело затекло, голова тяжелая, а во рту сухость, он все-таки заставляет себя встать и выйти в коридор, где сразу чувствует ту особенную, звенящую тишину пустого дома.       Оскар идет на кухню и механически открывает холодильник, достает яйца, масло. Сковородку ставит на плиту, включает огонь, ждет, пока масло зашипит, разбивает яйца. Желтки расползаются, потому что он слишком резко ударил о край сковороды, но ему плевать. Он жарит, переворачивает лопаткой, солит, делает всё как обычно, всё как всегда, потому что тело помнит, что нужно делать, даже когда мозг выключен, даже когда тебя самого здесь будто бы и нет.       Оскар садится за стол, смотрит на тарелку — яичница выглядит нормально, даже аппетитно. Он берет вилку, отрезает кусочек, подносит ко рту и вдруг понимает, что не может проглотить. Потому что ком в горле такой плотный и большой, что еда просто не проходит, стоит где-то во рту, давит, перекрывает воздух, не пускает. Оскар жует, давится, пытается сглотнуть, но тело отказывается принимать пищу, будто говорит ему: «Ты хочешь есть? Ты серьезно? После того, что случилось, ты будешь делать вид, что можешь жить дальше?»       Минута проходит, две, три — он встает, берет тарелку, идет к мусорке и выкидывает яичницу прямо в мусорное ведро под этот отвратительный, чавкающий звук падающей еды. Потом выливает кофе, который даже не начал пить, и черная жидкость уходит в раковину, оставляя разводы. Пока Оскар моет посуду, он смотрит на свои руки, которые вчера прикасались к Ландо, которые водили по его спине кремом, чувствуя тепло и гладкость кожи, которые запомнили, какие мышцы двигаются под пальцами, когда Ландо чуть поворачивается. Он трет их с мылом долго и сильно, до скрипа, до красноты, до ощущения, что сейчас сотрет кожу до мяса, но это не помогает, совсем не помогает.       Телефон в комнате звенит от уведомлений, и Оскар слышит этот звук даже через стену, даже через шум воды, даже через собственное дыхание. Этот звук врезается в мозг, заставляет сердце пропускать удар, и он идет на него, ноги сами несут, хотя каждая клетка тела кричит: «Не смотри, не читай, будет только хуже». Но он идет, потому что не идти еще хуже, и на экране высвечивается уведомления.  Ландо:  ты как??  как себя чувствуешь?  живот прошел?  я волнуюсь       Оскар смотрит на экран, перечитывает раз, пять, десять, и каждое слово въедается в глаза, в мозг, в самое нутро, оставляя ожоги, особенно это «я волнуюсь».        Ландо Норрис, у которого тысяча друзей, который всегда в центре внимания, которому не нужно ни за кем бегать, потому что за ним бегают сами, волнуется из-за Оскара. Сидит там, в своем доме, и думает о нем, пишет, спрашивает, ждет ответа.       Пальцы сами тянутся ответить, и в голове уже складываются настоящие слова, те, которые рвутся наружу: «Плохо, мне очень плохо, я по тебе скучаю так, что меня выворачивает, я не знаю, что со мной происходит», но он открывает клавиатуру и набирает «Всё норм». Смотрит на эти два пустых слова и стирает, набирает «Спасибо, лучше» — та же хрень, стирает, набирает «Я…» и замирает, потому что палец зависает над экраном.        Сердце колотится где-то в горле, отдавая в висках, а он смотрит на мигающий курсор и понимает, что нет правильных слов, что любые слова будут ложью, а правду он сказать не может, никогда не сможет, потому что это не тот секрет, которым делятся в сообщениях. Это вообще не тот секрет, которым можно с кем-то делиться. Тогда Оскар выключает экран, кладет телефон на кровать экраном вниз, а он снова вибрирует — раз, второй, третий. Ландо пишет еще, что-то спрашивает, наверное, удивляется, почему Оскар молчит. Обижается или волнуется еще сильнее, но Оскар не смотрит, просто не может. Он выходит из комнаты и закрывает дверь, оставляя телефон внутри.       Оскар идет в гостиную, щелкает пультом, и телевизор загорается, наполняя комнату яркими цветами и чужими голосами. Он листает каналы бездумно, не видя цифр, не понимая, что там мелькает, пока не натыкается на знакомую заставку.       Документальный фильм про животных, те самые, которые он обожал в детстве, про львов в саванне с их золотистыми гривами и ленивыми послеобеденными потягушками, про пингвинов в Антарктиде, которые смешно переваливаются, про морских чудовищ, которые живут там, куда не достает свет, и светятся в темноте, как инопланетяне.        Он садится на диван, проваливаясь в мягкость, обнимает подушку, прижимает к груди, смотрит в экран. Глаза открыты, он смотрит на львов, на их мощные лапы, на то, как они охотятся, как прайд сбивается в кучу, защищая детенышей, но не видит ничего, потому что картинка есть, звук есть, а сознания — нет.       Мысли далеко, в комнате, в телефоне, в непрочитанных сообщениях, которые приходят одно за другим, вибрируя где-то там, за закрытой дверью.       Лев на экране убивает антилопу — крупный план, клыки впиваются в горло, глаза антилопы закатываются, тело дергается в агонии, и Оскар смотрит и думает странную, чужую мысль: «Антилопе, наверное, тоже больно, но она хотя бы знает, от чего ей больно».        Он залипает, просто сидит и смотрит, как по экрану бегают звери, рождаются, живут, охотятся, умирают — круг жизни, как говорил тот мультик про львенка, который он тоже любил в детстве, только в мультике все заканчивалось хорошо.       Документалка заканчивается, начинается какой-то фильм. Оскар даже не заметил переключения, просто фон сменился с африканской саванны на городские улицы. Обычная мелодрама, какие крутят днем по телику, с дешевыми декорациями, слащавыми актерами с идеальными улыбками и предсказуемым сюжетом, который угадываешь через пять минут.        На экране парень и девушка идут на свидание — оба красивые, улыбаются друг другу так, будто вокруг никого не существует. Держатся за руки, переплетая пальцы, и свет падает на них так, как бывает только в кино, золотистый, теплый, обещающий счастье, которого в реальной жизни не бывает. Они смотрят друг на друга, и в их глазах то самое, про что пишут в книгах и снимают фильмы — любовь.       Оскар смотрит на них, действительно смотрит, вглядывается и вдруг понимает: они красивые, объективно красивые, парень — высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица, девушка — хрупкая, с длинными волосами и огромными глазами.        Картинка приятная глазу, оператор постарался, актеры стараются, режиссер выстроил кадр, но внутри — ничего, никакого отклика, никакого желания оказаться на месте одного из них, никаких бабочек в животе, никакого учащенного пульса, просто картинка. И Оскар замирает, потому что мысль приходит неожиданно, но формулируется чётко и страшно: «Я смотрю на них и ничего не чувствую, вообще ничего, как будто та часть, которая отвечает за „нравится“, просто умерла, а если бы на экране был Ландо...».       Он не дает мысли закончиться, обрубает ее на полуслове, но тело уже знает ответ, оно уже отреагировало где-то там, глубоко, там, где живет правда, которую он так старательно хоронил все эти годы. Сердце забилось чаще, дыхание сбилось, кожа покрылась мурашками.       Оскар встает с дивана, даже не выключает телевизор, просто идет в комнату. Его шаги тяжелые, но решительные, потому что медлить нельзя, потому что если он сейчас не проверит, если не узнает точно, не поставит жирную точку в этом вопросе — он сойдет с ума, окончательно и бесповоротно.        Когда он заходит в комнату и закрывает дверь, прислоняясь к ней спиной, он делает три глубоких вдоха, хотя сердце колотится так, что, кажется, грудная клетка сейчас треснет. Потом садится за стол, открывает ноутбук и ждет, пока загрузится, глядя на крутящиеся колесики и чувствуя, как пот выступает на ладонях.       Руки дрожат, когда он открывает браузер и заходит на Pinterest, дрожат так сильно, что курсор скачет по экрану, никак не попадая в строку поиска. Оскар не знает, что ищет. Или знает, но боится себе признаться, а пальцы сами, помимо воли, набирают в поиске: «красивые парни». Страница загружается, картинки вспыхивают одна за другой, заполняя экран десятками лиц — модели с идеальной кожей и скулами, актеры с голливудскими улыбками, просто красивые парни. Блондины, брюнеты, рыжие, с бородами и без, в рубашках и без. Те, на кого «должны» заглядываться девушки, те, кто должен вызывать хоть какой-то отклик.        Оскар листает медленно и внимательно, вглядываясь в каждое лицо, в каждую деталь, заставляя себя смотреть и анализировать, пытаться найти хоть что-то. Некоторые объективно красивые. Оскар видит это, понимает головой: да, симпатичный, да, фотогеничный, да, наверное, многим нравится, но для него они — просто картинки, как обои на рабочем столе, которые выбираешь случайно, как иллюстрации в учебнике, на которые смотришь и тут же забываешь.       Он меняет запрос: «красивые девушки», страница обновляется, и те же десятки лиц — длинные волосы, короткие стрижки, карие глаза, голубые, зеленые, в купальниках и вечерних платьях, улыбающиеся и серьезные, дразнящие и задумчивые. Те, кого парни в школе называют «горячими», те, на кого он, по идее, должен реагировать, но ничего, та же пустота, то же равнодушие. Та же мертвая тишина внутри, где должно быть тепло, но вместо этого — ничего.        Оскар закрывает глаза, откидывается на спинку стула, и потолок плывет перед глазами, потому что в глазах защипало, хотя слез нет. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, перекрывая кислород, и тогда он понимает, что остался только один вариант.       Он позволяет себе вспомнить не картинку из интернета, не фото модели, а живого человека, того, кто засел под кожей. Как он смотрит, когда о чем-то задумывается, глаза становятся чуть расфокусированными, смотрят сквозь тебя куда-то вдаль, губы сами складываются в трубочку, и он прикусывает нижнюю губу так, что Оскару всегда хотелось смотреть и не отрываться. Потому что в этом жесте было что-то такое детское, беззащитное, настоящее.        Как он подходит близко, слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства, потому что для Ландо их просто не существует. Он вторгается в твое пространство, и это почему-то не бесит, не раздражает, а наоборот — хочется, чтобы он подошел еще ближе, чтобы вообще не уходил.       Оскар не контролирует это, мысли несутся сами. И тело отзывается: тепло разливается в груди сначала робко, а потом все сильнее, заполняя каждую клетку, спускается ниже, к животу, закручиваясь там тугим узлом. Дыхание сбивается, становится частым и поверхностным, сердце колотится так, что, кажется, его слышно в соседней комнате, на улице, во всем мире. Оскару ужасно хорошо и ужасно плохо одновременно, потому что теперь он знает.       Он открывает глаза, смотрит перед собой невидящим взглядом, сквозь монитор, сквозь стену, сквозь реальность. Мысль формулируется чётко, страшно, окончательно, без вариантов, без надежды на другое объяснение: «Только он, никто больше, вообще никто, из всех людей на этой планете — только один человек с кудрявыми волосами и дурацкой улыбкой, только Ландо».        Не парни, не девушки, не люди вообще, а один конкретный человек, который сейчас сидит где-то в своем доме, возможно, смотрит на телефон и ждет от него сообщения, который написал «скучаю» и «целую», даже не подозревая, что эти слова значат для Оскара.       Оскар открывает браузер и смотрит на новую вкладку, на пустую строку поиска и на мигающий курсор, который словно гипнотизирует его, заставляя бесконечно долго сидеть и глядеть в эту пустоту. Пальцы дрожат над клавиатурой, никак не решаясь прикоснуться, потому что то, что он собирается сейчас написать — это признание, вопрос, ответ на который может всё изменить, или не изменить ничего, но хотя бы дать название тому, что с ним происходит.       Он начинает печатать медленно, по буквам, будто каждое нажатие причиняет боль: «можно ли любить человека просто за то какой он а не за пол». Палец зависает над кнопкой «поиск» — секунда, две, три, и когда он всё-таки нажимает, страница загружается, подгружая ссылки, статьи, форумы и ответы на реддите, где люди пишут. Тысячи людей, которые задавались тем же вопросом, которые тоже чувствовали себя сломанными, пока не нашли ответ.       Оскар читает жадно, впиваясь глазами в каждое слово, в каждую историю, пропуская через себя, как через фильтр. Кто-то пишет про пансексуальность, когда пол не важен, а важна личность, конкретный человек с его конкретными глазами, улыбкой, голосом. Оскар читает и чувствует, как внутри что-то щёлкает, становится на место. Кто-то рассказывает, как влюбился в лучшего друга и думал, что сходит с ума, думал, что он гей, хотя на других парней не реагировал, думал, что с ним что-то не так. А потом понял: это просто любовь. Она не выбирает. Она просто приходит и ломает все твои представления о том, как должно быть.       Кто-то цитирует философов, Оскар даже не вчитывается в имена — про то, что душа не имеет пола, что души любят друг друга, а тела — просто оболочки, временные носители.       Оскар читает и чувствует, как внутри разжимается спазм, который держал его все эти часы. Как отпускает чуть-чуть, самую малость, но отпускает. «Я не один. Я не первый. Я не единственный»       Он открывает новую вкладку. Пальцы уже не дрожат — они уверенно набирают новый запрос: «можно ли любить только одного человека конкретного пола а не всех».       Здесь меньше информации. Меньше статей, меньше научных объяснений. Но он находит несколько форумов, несколько историй, от которых ком в горле растет.        Люди пишут: «Я не гей и не лесбиянка. Я просто люблю этого конкретного человека. Если бы он был другого пола, я бы, наверное, тоже его полюбил. Но он такой, какой есть. И я люблю его именно таким. Другие мне просто не нужны»       Оскар читает это, и глаза начинают щипать. Он не позволяет себе плакать, только сглатывает, давится этим комом, проглатывает его обратно. «Я не гей. Мне просто нравится Ландо. Только он. И никто другой мне не нужен. Никогда не был нужен. И не будет»       В процессе чтения он ловит себя на том, что снова думает о Ландо. Представляет его не абстрактно, а конкретно: плечи такие, в которые хочется уткнуться лицом; спину с линией позвоночника, которую Оскар вчера изучал пальцами, проводя кремом; ключицы — острые, выступающие, по которым хочется провести языком; мокрые кудри, прилипающие ко лбу, и капли воды на ресницах. И ему приятно. Тепло и хорошо, правильно.        А потом он случайно натыкается взглядом на фото какого-то парня в рекламе на сайте. Обычная реклама, парень в трусах рекламирует нижнее белье. Он красивый, накачанный, загорелый.       И Оскара физически передергивает, как от отвращения. Как будто он увидел что-то чужеродное, неправильное, не свое. «Господи. Я правда не гей. Я просто... я просто… Конкретно он. Только он»       Он закрывает все вкладки. Сидит, глядя в стену. Внутри странная смесь облегчения и ужаса. Потому что теперь он знает ответ. У него есть название для того, что с ним происходит. Но этот ответ не делает ничего проще. Совсем ничего.       В какой-то момент Оскар находит психологический тест. Не из разряда «для девочек», а нормальный, с серьезными вопросами, которые заставляют задуматься. «Ты чаще думаешь об этом человеке, чем о других?»       Оскар усмехается. Чаще? Он думает о Ландо постоянно. Даже когда пытается не думать — думает. Ландо просочился во все щели его сознания, заполнил каждый уголок. Оскар думает о нем, когда просыпается, когда чистит зубы, когда ест (ну, пытается есть), когда смотрит телевизор, когда засыпает. Ландо снится ему, даже во сне не оставляет в покое. Да. Тысячу раз да. «Твое настроение улучшается, когда ты видишь его?»       Улучшается? Оно просто взлетает до небес. Даже если до этого было хуже некуда, даже если внутри все болит и разрывается на части — стоит появиться Ландо, и боль отступает, уходит на второй план, прячется, потому что не может конкурировать с тем светом, который он с собой приносит. И ухудшается, когда его нет. Сильно. До физической ломоты в груди. Да. «Тебе важно его мнение о тебе?»       Важнее, чем чье-либо еще. Важнее мнения мамы, Хэтти, всех друзей, вместе взятых. Оскар ловит себя на том, что примеряет каждое свое действие на Ландо: «А ему бы понравилось? А он бы засмеялся? А он бы обнял за это?» Это происходит само, без контроля, на автомате. Да. «Ты замечаешь мелкие детали? Запах, жесты, мимику?»       Оскар знает, как пахнет шампунь Ландо.  Оскар замечает, когда Ландо кусает губу — это значит, он о чем-то задумался или волнуется. Оскар помнит каждую его улыбку — ленивую утреннюю, когда он только проснулся, яркую дневную, когда ему весело, и тихую, почти грустную, когда он смотрит на закат. Да. «Ты ревнуешь, когда он с другими?»       Это самый страшный вопрос. Потому что ответ на него — да. Так, что внутри все переворачивается, сжимается в тугой болезненный узел. Когда Ландо с Максом — Оскар ревнует. Когда Ландо пишет кому-то в телефоне и улыбается — ревнует. Когда Ландо рассказывает о других людях, с которыми общается — ревнует так, что хочется плакать.       Оскар ненавидит эту ревность. Она делает его мелким, собственническим, гадким. Но ничего не может с ней поделать. Да. «Ты хочешь проводить с ним время больше, чем с кем-либо еще?»       Оскар не просто хочет — ему нужно. Время без Ландо пустое, серое, бессмысленное. Даже когда они просто сидят рядом и молчат — это лучше, чем любой разговор с кем-то другим, лучше, чем самый интересный фильм, лучше, чем всё на свете.       Больше, чем со всеми остальными вместе взятыми. Да. «Ты представляешь будущее, в котором он есть?»       Оскар не представляет будущее, в котором Ландо нет. Оно просто не существует. Любая картинка, любой план, любая мысль о завтрашнем дне включает в себя Ландо. Да. Наверное, это самый страшный ответ.       Он отвечает честно. На каждый вопрос — «да». Без попыток приуменьшить, без желания казаться лучше, чем есть.       В конце теста выскакивает результат. Оскар смотрит на него и чувствует, как внутри всё обрывается. «Ты влюблен. Сильно. И, скорее всего, безответно». «Я знал. Я всё это время знал. Наверное, с самого начала знал. С шестого класса, с того первого раза в столовой, когда он влетел туда с рюкзаком на плече и рассмеялся так, что свет из окон лег на его лицо — я знал. Просто не позволял себе думать. Затыкал эту мысль каждый раз, когда она пыталась пробиться. А теперь…»       Оскар тянется к телефону. Тому самому, который пролежал весь день в комнате, вибрируя и загораясь. Тому, который он специально оставил, чтобы не видеть, не читать, не отвечать.       Экран загорается, и его слепит не от яркости, а от количества уведомлений. Цифра в углу иконки пугает.       Он открывает диалог. Ландо (11:30): ты че молчишь? уснул? Ландо (13:15): принцеееес Ландо (14:40): ладно понял занят Ландо (16:20): я тут максу расказал про то как мы в хорор играли Ландо (16:21): он сказал что мы дураки Ландо (16:22): хочет познакомится кстати Ландо (18:05): скучаю( Ландо (18:06): напиши кагда сможешь Ландо (20:15): принцесс Ландо (20:16): ты где Ландо (21:30): ладно Ландо (21:31): споки Ландо (21:32): завтра напишу Ландо (21:33): целую       Оскар читает по порядку каждое сообщение. Внутри всё сжимается и переворачивается. «Он скучает. Он думает обо мне. Он пишет снова и снова, хотя я не отвечаю. Хотя я игнорирую его целый день. Он всё равно пишет».       Оскар открывает клавиатуру. Пальцы зависают над буквами, дрожат, не решаясь прикоснуться.       Что он может написать? «Привет, я сегодня понял, что ты мне нравишься. Не как друг. По-настоящему. Так, что меня тошнит от самого себя, когда я думаю об этом»? «Прости, я прошел психологический тест, и он сказал, что я влюблен в тебя безответно. Прикольно, да?»? «Я не могу тебе ответить, потому что если я отвечу, я скажу тебе что-то, чего нельзя говорить другу. Что-то, после чего всё изменится. И я боюсь этих перемен больше, чем чего-либо в жизни»?       Он набирает: «Привет. Устал. Потом поговорим». Смотрит на эти пустые, безжизненные слова. Стирает.       Набирает: «Я жив. Всё норм». Стирает.       Набирает: «Ландо, я…»       И замирает. Палец висит в воздухе. Курсор мигает, насмехается, ждет. А Оскар смотрит на эти два слова — «Ландо, я…» и понимает: нет правильного продолжения. Потому что любое продолжение будет ложью. Или правдой, которую нельзя говорить.       Он выключает экран. Кладет телефон экраном вниз подальше от себя. Подальше от искушения. «Мне нравится Ландо Норрис»       Мысль приходит и не уходит, она напоминает о себе с каждым ударом сердца, с каждым вздохом, с каждой секундой этой бесконечной ночи.       Оскар переворачивается на бок. Поджимает колени к груди, ложится в позу эмбриона, как в детстве, когда было страшно и хотелось спрятаться от всего мира, свернуться в клубок, стать маленьким, незаметным, чтобы боль не нашла.       Но боль находит всегда. И его накрывает беззвучная, зажатая в подушку истерика, чтобы никто не услышал, чтобы мама в соседней комнате не проснулась, не пришла, не спросила, что случилось. Плечи трясутся мелкой дрожью, дыхание сбивается, срывается на всхлипы, в груди физически больно, будто ребра сдавили тисками и медленно сжимают. «Почему ты? Почему из всех людей в этом мире, из семи миллиардов человек, я должен был полюбить именно тебя?» «Почему ты родился парнем? Почему я родился парнем? Почему всё должно быть так сложно, так больно, так безнадежно?» «Что я теперь буду делать? Как мне смотреть на тебя? Как мне притворяться, что ты просто друг, когда каждую секунду мне хочется прикоснуться к тебе, обнять, не отпускать?»       Он плачет долго, пока не кончаются слезы. Пока внутри не остается только пустота и тупая, ноющая боль, которая, кажется, стала частью его, вросла в кости, смешалась с кровью, отравила всё.       Оскар лежит на спине. Глаза открыты, смотрят в потолок, но ничего не видят. Спать не хочется — хочется просто перестать существовать хотя бы на время. Хотя бы до утра. Выключиться, как телевизор, и не думать, не чувствовать, не помнить.       Телефон лежит рядом на тумбочке. Экран больше не загорается — Ландо, наверное, уснул, устал ждать. Или просто перестал писать, поняв, что ответа не будет, что Оскар его игнорирует.       Оскар берет телефон. Экран загорается, слепит глаза. Он открывает диалог. Перечитывает всю переписку за день.       Потом открывает их старые сообщения. Листает вверх, к самому началу. К тем дням, когда они только начинали общаться. Когда всё было просто. Когда он еще мог притворяться, что это просто дружба. Когда еще не знал, что дружба может так сильно болеть.       Он смотрит на фото Ландо в профиле. На его дурацкую, широкую улыбку. На кудри, которые вечно торчат в разные стороны. На глаза, в которых всегда, даже на статичной фотографии, живет смех.       Такие родные. Такие близкие. Такие недоступные. — Что ты делаешь со мной? — шепчет он в темноту.       Ответа нет. Только тишина. Только шум редких машин за окном. Только собственное дыхание, которое никак не может успокоиться.       Он закрывает глаза. Не спит, а просто лежит с закрытыми глазами. Потому что разница между сном и реальностью сейчас почти не ощущается. И там, и там — Ландо. И там, и там — боль. И там, и там — невозможность.       В голове одна мысль. Она будет преследовать его еще долго, станет фоном для всего, что будет дальше, будет звучать в каждой минуте тишины, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. «Я влюблен в Ландо Норриса. И это самая больная штука, которая когда-либо со мной случалась»       За окном зажигаются редкие огни проезжающих машин. Кто-то едет куда-то в ночи, не зная, что в этой комнате сейчас разрывается на части парень. Где-то в городе просыпаются первые птицы, начинается новый день. А Оскар просто лежит и смотрит в потолок. И ждет, когда боль станет чуть тише.

День 2. 

      Вибрация режет тишину. Оскар тянется за телефоном медленно, хотя каждая клетка кричит: быстрее. Экран загорается. Ландо (10:23): доброе утро принцесс ты как там я без тебя скучаю реально бабушке помог?       Оскар смотрит на экран. Перечитывает три раза. «Скучаю реально». Два слова, а сердце пропускает удар.       Он представляет, как Ландо печатает это. Наверное, лежит ещё в кровати, лохматый. Тусклый свет падает на лицо, глаза ещё сонные, но он уже тянется к телефону — написать Оскару. «Ты даже не знаешь, что делаешь со мной этими словами»       Он не отвечает. Просто смотрит на экран, пока тот не гаснет. Телефон снова вибрирует. Оскар всё там же — на кровати, в той же позе. Даже не вставал. Ландо (11:45): я встал только заилп в телефоне ты там спишь чтоли или занят       Оскар помнит, как Ландо признался, что у него дислексия, как боялся выглядеть глупо. Оскар тогда подумал: «Глупый. Самый умный из всех, кого я знаю. Просто буквы путаешь» Ландо (13:20): я есть пошел точне пытаюсь у меня в холодильнике ниче нет надо в магаз       Оскар читает и вдруг проваливается в воспоминание. Тогда он ещё не знал. Тогда всё было просто. Сейчас от этого воспоминания защипало глаза. Оскар моргает, смотрит в потолок и ждёт, пока пройдёт. Ландо (14:50): я в магазе тут холодно пиздец вспомнил как мы тогда с тобой встретились смешно было Оскар не отвечает. Просто лежит и смотрит, как экран гаснет. Ландо (16:10): приехал домой один опять макс занят киган тоже все куда то делись       Оскар читает и чувствует что-то странное. Ландо один. Ландо, у которого всегда куча друзей, который никогда не бывает один, сейчас один и пишет ему. Потому что ему нужен именно Оскар.       В груди разливается тепло, а сразу следом боль. Потому что Оскар не может ответить. Не может прийти. Не может быть рядом. «Я бы пришёл. Я бы пришёл к тебе сразу, если бы мог. Если бы я не боялся, что не смогу смотреть на тебя нормально. Если бы я не боялся, что ты увидишь в моих глазах то, что нельзя показывать» Ландо (17:35): слушай я сегодня нашёл твою толстовку я не стирал её       Оскар перестаёт дышать. Сердце болит. Это слишком, слишком интимно, слишком близко. Так не пишут друзьям. Так пишут кому? Он не знает, но не друзьям. «Ты даже не знаешь, что делаешь со мной. Ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую»       В груди разрывается. Тепло и боль смешались так, что не понять, где одно, где другое. Глаза щиплет, а дышать трудно.       Он сжимает телефон. Смотрит на сообщение, перечитывает снова и снова. Ландо (18:50): ты чего молчишь я уже волнуюсь напиши хоть что нибудь пожалуйста

«Пожалуйста»

      Оскар смотрит на это слово. Ландо просит. Ландо, который никогда никого не просит, который привык, что всё само плывёт к нему в руки — пишет «пожалуйста».       Оскару становится физически больно. Где-то под рёбрами, там, где сердце, будто заноза. Он открывает клавиатуру. Пальцы дрожат так сильно, что промахиваются мимо букв. «Я жив. Я просто не могу ответить. Потому что если я отвечу, я скажу тебе что-то, чего нельзя говорить.»       Он набирает: «Всё норм. Потом напишу». Смотрит на это, стирает. Оставляет непрочитанным. Ландо (20:30): ладно я понял ты занят прости что достаю Пальцы Оскара не двигаются. Экран гаснет. Ландо (22:15): спокойной ночи принцесс надеюсь завтра ты уже ответишь я очень скучаю целую       Тепло разливается по телу. Оно смешивается с болью, и этот коктейль медленно убивает Оскара.

День 3. 

      Оскар смотрит на сообщения Ландо. На три дня тишины с его стороны. На три дня, когда Ландо писал, а он не отвечал. «Он, наверное, думает, что я его игнорю. Что я занят. Что мне плевать. А я… я просто не могу»       Он откладывает телефон, смотрит в потолок. И вдруг понимает, что больше не может держать это в себе. Не может молчать. Не может делать вид, что ничего не происходит. Ему нужно выговориться хоть кому-то. Хоть чему-то, хоть пустоте.       Оскар сидит на полу, прислонившись спиной к кровати. В комнате полумрак, шторы задёрнуты с вечера. Телефон светит в лицо, глаза щиплет. Палец зависает над экраном. Потом начинает печатать.

08:47. Заметка №1. 

«Я не знаю с чего начать. Наверное с главного. Я люблю ландо норриса. Я люблю его так что мне физически больно. У меня болит грудь когда я думаю о нём. А я думаю о нём всегда»       Оскар останавливается и перечитывает. Пальцы снова начинают печатать. «Я люблю его с шестого класса. Я тогда даже не понимал что это любовь. Я думал это восхищение. Думал он просто классный и я хочу быть как он. Я врал себе годами. Каждый день врал. А оно никуда не девалось»       Он откладывает телефон на пол. Закрывает лицо руками. Слышно, как в соседней комнате работает телевизор. Оскар опускает руки, берёт телефон. Снова печатает. «Все эти годы я смотрел на него. В столовой в коридорах на пляже. Я запоминал как он смеётся как пахнет как кусает губу когда думает. Я знаю его лучше чем себя. А он даже не знал что я существую до той встречи на пляже»

09:30. Заметка №2. 

      Оскар лежит на кровати, вытянувшись, телефон на груди, поднимается и опускается с каждым вдохом. Потом резко садится, хватает телефон. «Помню как он упал на моё полотенце. Прямо на меня. Я думал сердце выпрыгнет. Он улыбнулся и убежал а я не мог дышать. Потом он вернулся и надел на меня свою панаму. Просто взял и надел. Как будто мы знакомы сто лет. Как будто это нормально»       Оскар останавливается. Ком стоит в горле. «Толстовка пахнет мной. Он хранит мою толстовку. Он спит в ней. Что это значит. Скажите мне кто нибудь что это значит. Потому что я схожу с ума»       Палец замирает. Потом снова летит по экрану. «Почему он не стирал её. Почему ему важен мой запах. Почему он спит в моей одежде. Я не понимаю. Или понимаю но боюсь себе признаться. Потому что если я признаюсь что это может что то значить а потом окажется что нет я не выживу»       Оскар швыряет телефон на кровать. Встаёт и подходит к окну. Отдёргивает штору, солнце бьёт в глаза, он щурится, но не отворачивается.

10:45. Заметка №3. 

      Оскар пишет, не останавливаясь. Слова льются сами. «В бассейне он трогал меня. Его руки были на моей спине. Он мазал меня кремом и я чуть не сошёл с ума. У меня встало на него. Прямо там. Я еле сбежал в ванную. Меня вырвало от стыда. Я тёр себя мочалкой пока кожа не покраснела. Пытался стереть его прикосновения. Не стёрлись»       Он зажмуривается на секунду. Сильно, до мушек. «Я думал я больной. Думал со мной что то не так. А потом понял. Я просто люблю его. Моё тело знало раньше чем голова. Оно всегда знало. Просто я не слушал»       Он вытирает глаза тыльной стороной ладони, как маленький. Шмыгает носом и продолжает. «Меня не привлекают другие парни. Я проверял. Листал кучу фоток красивых парней моделей актёров. Ничего. Пустота. Девушек тоже листал тоже ничего. А вспомнил ландо и всё. Только он. Никто больше. Во всём мире только он»       Он печатает медленнее, тщательнее. «Это не про парней. Это про него. Только про него. Если бы он был девушкой я бы любил его точно так же. Если бы он был деревом я бы любил его. Если бы он был камнем я бы носил его в кармане и гладил пальцами. Потому что дело не в теле. Дело в нём»

12:20. Заметка №4.

      Оскар валяется на диване в гостиной. Телевизор включён без звука — там кто-то прыгает, танцует. Он смотрит в потолок. Потом тянется за телефоном, даже не глядя, на ощупь. «Он пишет мне каждый день. Каждую ночь скучаю целую. Он даже не знает что делает этими словами. Я читаю и умираю. Каждый раз от счастья и от боли одновременно. Потому что это просто слова. Для него просто слова. А для меня…»       Он останавливается. Закусывает губу сильно, до боли. Печатает. «А для меня это всё» «Это же не просто дружба. Так не пишут друзьям. Или пишут? Я не знаю. Я ничего не знаю. Я знаю только что люблю его. А что он чувствует нет»       Он переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку. Лежит, потом снова берёт телефон. «Может он просто такой. Может он со всеми так. С максом. С киганом. С другими. Может для него это нормально писать целую и спать в чужой одежде. А для меня это конец света. Потому что я люблю его. А он просто дружит»

14:10. Заметка №5.

«Я боюсь. Я так боюсь что он узнает что он прочитает это в моих глазах когда я вернусь. Что он увидит как я на него смотрю и поймёт и ему станет противно. И он перестанет со мной общаться. И я останусь один. Без него. А я без него не могу уже не могу»       Оскар сжимает телефон, пальцы белеют. Он дышит часто и тяжело. «Три дня без него всего три дня а я развалился на куски. Как я буду жить дальше если он уедет в колледж. Если мы перестанем видеться. Если он найдёт себе девушку. Я не выживу. Я просто не выживу»       Оскар утыкается лбом в колени. Телефон выскальзывает из рук, падает на пол. Он не поднимает, сидит так. Потом находит телефон, не глядя. «А может это и к лучшему. Может пусть узнает и прогонит. Потому что эта пытка хуже. Быть рядом и притворяться что ты просто друг смотреть как он улыбается другим. Знать что никогда не сможешь его поцеловать. Это медленная смерть»

16:30. Заметка №6.

«Я представляю иногда. Если бы он был девушкой. Если бы мы встретились и всё было просто. Я бы подошёл и сказал ты мне нравишься пойдём на свидание. И он бы улыбнулся и сказал да. И мы бы держались за руки и я бы целовал его не в сообщениях а по настоящему. И всем было бы плевать потому что это нормально»       Он сглатывает. Ком встаёт поперёк горла. «Но он не девушка и я не девушка и это никогда не будет нормально. Даже если он чувствует то же самое а он не чувствует мы никогда не сможем быть вместе» «Иногда я ненавижу его за то что он родился парнем. За то что я родился парнем. За то что мы не можем быть просто. За то что я люблю его а это неправильно. Я ненавижу его и люблю одновременно. И эта ненависть только к себе потому что он не виноват»

18:45. Заметка №7.

«Я думал что знал что такое боль. Когда Лили сказала что я где-то не здесь. Когда Логан шутил про геев а я смеялся вместе с ним хотя внутри всё переворачивалось. Когда смотрел на Ландо с девушкой и думал что умру. Я думал это боль» «Я не знал. Я ничего не знал» «Настоящая боль это когда ты понимаешь что никогда не будешь с ним. Никогда. Не через год не через десять лет не через жизнь. Никогда. Потому что так устроен мир. Потому что вы родились не в тех телах. Потому что любви плевать на ваши тела а миру нет»       Он пишет, не останавливаясь. Слёзы капают на экран. Он вытирает их рукавом и продолжает. «Настоящая боль это когда он пишет тебе целую а ты не можешь ответить я хочу тебя поцеловать по-настоящему. Когда он говорит что скучает а ты не можешь сказать что без него задыхаешься. Когда он рядом а ты не можешь до него дотронуться» «Настоящая боль это любить и молчать. Любить и притворяться. Любить и знать что это никогда ничем не кончится. Потому что даже если чудом он полюбит в ответ вы всё равно не сможете»

20:30. Заметка №8.

      Оскар стоит под душем. Вода горячая, почти кипяток, кожа красная. Он стоит, упёршись руками в стену, и давит лбом в плитку.       Потом выключает воду, стоит мокрый. Вылезает, наспех вытирается, натягивает старые спортивки. Садится на край душевой, вода капает с волос на экран. «Завтра я вернусь. Завтра я увижу его. Что я ему скажу?» «Привет я люблю тебя? Прости что не отвечал я пытался не умереть от любви к тебе? Я смотрел на парней и девушек и понял что никто кроме тебя не вызывает ничего? Я писал эти заметки чтобы не сойти с ума?»       Он криво усмехается сам над собой. «Нет. Я скажу что бабушке помогли. Что я скучал. Что всё хорошо. Я улыбнусь. Сделаю вид что я тот же Оскар что был до бассейна. Буду врать. Как всегда» «Потому что правда убьёт всё. Правда убьёт нас. Правда убьёт то немногое что у меня есть возможность быть рядом с ним. Слышать его голос. Чувствовать его руку на своём плече. Даже если это просто дружба. Это лучше чем ничего»       Он зажмуривается. Открывает глаза. Печатает медленно. «Это лучше чем ничего. Повторяю себе. Это лучше чем ничего. Это лучше чем ничего. Это лучше чем ничего» «Но почему же так больно»

21:50. Заметка №9.

      Оскар открывает заметки. Перечитывает всё, что написал за день. Листает вверх-вниз, вверх-вниз. Он доходит до последней записи. Ему хочется плакать, но слёз нет. Выплакал всё вчера.       Он печатает медленно, почти не видя экрана. «Я люблю тебя Ландо. Я люблю твои кудри и твои ошибки в сообщениях. Люблю как ты смеёшься запрокинув голову. Люблю как пахнешь после дождя. Люблю твои руки на своей спине. Люблю когда называешь меня принцессой. Люблю каждое твоё скучаю и каждое целую» «Я люблю тебя так что мне страшно. Так что я перестаю быть собой» «Я люблю тебя так что готов терпеть эту боль вечно. Только бы быть рядом. Только бы слышать твой голос. Только бы видеть твою улыбку. Даже если она не для меня. Даже если никогда не будет для меня» «Потому что ты это ты. А я это я. И я люблю тебя. И это единственное что у меня есть»       Оскар открывает диалог с Ландо. Последнее сообщение — вчерашнее. Три дня молчания. Три дня, когда Ландо писал, а он не отвечал.       Ландо, который волновался. Ландо, который скучал. Ландо, который писал «пожалуйста, ответь, ты чего молчишь, я уже волнуюсь».       Оскар смотрит на это и чувствует вину. Такую острую, что перекрывает даже боль. «Он думал, что я его игнорю. Он думал, что я занят. А я просто не мог. Я просто не мог ответить, потому что боялся развалиться. Но он-то не знает. Он просто сидел и ждал. И писал. И волновался»       Пальцы дрожат, когда он начинает печатать. Оск принцесса: Прости что молчал так долго. Правда прости. Бабушке помогли, я вымотался и просто выпал. Не специально. Ты писал, а я не отвечал, и это херово с моей стороны. Ты не заслужил Оск принцесса: Я очень скучал       Сердце колотится так, что телефон дрожит в руке. Или это руки дрожат.       И сразу приходит ответ, будто Ландо всё это время сидел и ждал. Будто держал телефон в руке и смотрел на экран не отрываясь. Ландо: ОСКАР!!!!!! ТЫ ЖИВ!!!! ты чего извняешься дурак я же знад что ты у бабушки я прост волновался ты как все норм       Оскар смотрит на экран. «Дурак». Он назвал его дураком. Таким тёплым, таким родным тоном. Он чувствует, как губы сами собой растягиваются в улыбку сквозь слезы. Оск принцесса: Норм Уже лучше Завтра возвращаюсь Ландо: ЗАВТРА???? В КАКОЕ ВРЕМЯ???? я встречу       Оскар закусывает губу. Он правда хочет его встретить. Он правда ждал. «Он правда ждал. Меня. Три дня. Он сидел и ждал, пока я напишу» Оск принцесса: Встретишь? Ландо: КОНЕЧНО БЛИН!!!!! ты чего спрашиваешь МАКС ЗАДОЛБАЛ УЖЕ КИГАН ТОЖЕ Я СОУМШЕЛ РЕАЛЬНО!!!!       Оскар смотрит на «соумшел» с ошибкой. Улыбается, плачет, умирает и оживает. «Я тоже сошёл с ума по тебе. Если бы ты знал. Если бы ты только знал»       Он печатает медленно. Каждое слово — как шаг по тонкому льду. Оск принцесса: Завтра напишу как приеду. Спокойной ночи, Ландо Ландо: СПОКИ ПРИНЦЕСС!!!!! ЦЕЛУЮ ОЧЕНЬ СИЛЬНО!!!!! ЖДУ!!!!!!

«Целую очень сильно»

      Он не знает, что Оскар сейчас лежит и смотрит в потолок. И в груди — пустота и боль пополам с чем-то тёплым, что он не может контролировать.       Завтра он увидит Ландо. Завтра начнётся новая пытка. Но сегодня — последняя ночь, когда он может быть честным с собой. Оскар засыпает с телефоном в руке. С последней мыслью: «Я люблю тебя. И завтра я сделаю вид, что это не так. Но сегодня…сегодня я хотя бы извинился. За то, что заставил тебя ждать. За то, что не мог ответить. За то, что люблю тебя так, что это убивает меня»