Есть, пока можешь

.

.

.

      Начать стоит с того, что жизнь Ивана на тот момент наконец-то пришла в порядок. Она представляла из себя что-то, что вполне можно было бы классифицировать, как «нормальное» и даже «заурядное». До инцидента, в смысле. В кои-то веки приличный студент, он заканчивал обучение на неплохую специальность в области компьютерных технологий, собирался с одногруппницами в караоке по субботам и готовил весьма достойную пиццу в духовке. Иногда он играл в «Counter-Strike» и отчаянно в этом сосал, ещё экономил деньги на качественной одежде благодаря секонд-хэнд магазинам, а в качестве умственного упражнения читал по средней библиотечной книге в неделю. Ни следа детского бродяжничества. До инцидента он также неплохо, казалось, ладил со своим соседом — тот, как считал Иван, был человеком специфическим, но вполне выносимым. А ещё вместе с ним можно было арендовать чудесную старомодную квартирку прямо под крышей здания девятнадцатого века, с гигантским круглым окном в заваленной книгами кухне-гостиной. Паркетный пол, всегда работающие фонари в стекле по углам вместо люстры, викторианские зеркала, осыпающаяся штукатурка и стены, которые Лука расписал своими психоделическими женскими портретами… Да, Лука художник. Кто ещё бы искал себе соседа в подобное место. Он создавал впечатление того самого парня, который выглядит значительно младше своих лет, но компенсирует это около классическим стилем в одежде и воздушно-вежливыми манерами. Проблема была только одна — не спалиться со своими взглядами. Иногда Иван удивлялся тому, как прекрасно и свежо выглядит сосед, работающий исключительно по ночам, ибо «вдохновение» и отсыпающийся потом большую часть дня (причём в его комнате, сколько Иван здесь живёт, даже не работает выключатель). Откуда у него энергия на существование, тоже оставалось загадкой — поначалу Иван оставлял соседу пиццу и бесчисленное количество раз предлагал чашку чая, но тот, пусть и выглядел тронутым, ссылался на свою диету, повинуясь которой питается лишь в определённых круглосуточных местах в городе. Что криминального в чае? Есть ли там вообще калории? Непонятно. Но знаете, Иван не лез к своему соседу, и тот не лез к нему в ответ. Между ними было что-то вроде пакта «взаимонебеспокоинья». Иногда Иван хотел позвать Луку посмотреть фильм. Возможно, — думал он, — тогда-то всё по-настоящему встанет на свои места. Но что-то его останавливало. То есть... у них было общение. Когда Иван сидел за кодами под вечер, то встречал Луку, выбредающего из своей тёмной комнаты, и имел возможность понаблюдать за тем, как тот раскладывает в гостиной свои арт-принадлежности, работает. Они могли поддержать какую-то беседу по поводу литературы или последних новостей. Но потом Иван шёл спать, а Лука уходил делать свои дела в сумеречном городе. Иван возвращался к наблюдению со стороны. Иногда Лука бывал странным — неотрывно смотрел в окно по паре часов, словно ожидал увидеть там что-то особенное, дрожал, как от холода (Иван приносил ему одеяло), неосознанно кусал себе руки вместо дерева кисти, пока выбирал следующий мазок. Иван предполагал, что это связано с глупой диетой, из-за которой, создавалось такое впечатление, он был голоден практически всегда. Но в остальном — нормальное соседство. Никаких ворованных из холодильника продуктов, разбросанных вещей, шума. Поровну разделённые обязанности по поддержанию чистоты, соблюдение личного пространства, всегда свежие цветы в вазе на кухонном столе. Даже если чего-то не хватало, Иван привык довольствоваться гораздо, гораздо меньшим, поэтому с жалобами старался у судьбы не отсвечивать. А потом… Инцидент. Да. Сейчас Ивана до края раздражает то, как пахнет у Луки из комнаты. Что это за запах? Откуда он взялся? Иван хватает какую-то случайную тряпку, попавшуюся под руку — фартук, который Лука повязывает себе, прежде чем работать с красками. Резкий химический запах смешивается с этим отвратительным могильным духом, от которого Иван испытывает пугающе-необъяснимую ярость. Лицо Луки приходит в голову, и Иван сразу понимает, что им придётся разъехаться. Чёрт. Иван его убьёт. Не сможет сдержаться… Что за хуйня с ним творится? Болят пальцы, суставы, вся кожа чешется, Ивана жжёт всего. Температура? Он, должно быть, бредит; он не может объяснить то, что всплывает в памяти или то, почему так чувствует себя… Он ведь был на кемпинге со своей студенческой группой? Как вообще оказался дома?.. Надо сесть… Он делает два тяжёлых шага, неуклюже скользит на коврике и с грохотом сваливает на пол трёхногую металлическую вешалку, пытаясь удержаться от падения. Тело всегда было такое большое? Где его границы? Ивану чудится, что он слышит голубей на крыше, хотя это никак не возможно, над их квартирой ещё есть чердак, не пропускающий звуки. Иван валится на диван, пальцы так сильно впиваются в кожаную обивку, что вспарывают её — белый наполнитель лезет наружу. Диван протёртый, конечно, и вероятно старше самого Ивана, но, лопнуть под ногтями? Иван в шоке смотрит на свои руки. Зрение какое-то странное, но он может различить, что кисти у него стали ещё более странными. Нет, это точно бред. Лучше прилечь, поспать и всё пройдёт… Подождите. Подождите… Ивана ведь покусал волк. На кемпинге, однозначно, огромный серебристый волк… Иван почему-то в себя поверил и захотел проследить за диким животным, очаровавшим его, вышедшего из палатки посреди ночи, чтобы подышать. Откуда так близко к городу волк? Вопрос на три миллиона. Но Ивана укусили, волк цепанул его за руку, когда он потянулся гладить хищника, дурья башка. Ну, всё. У него бешенство. Галлюцинации являются частью симптомов, наверное…       — Что с тобой? Иван?.. Иван резко поднимает голову. Лука стоит там. Чёрный плащ, который он сейчас держит в руках (хотел оставить на вешалке?..) указывает на недавнее возвращение домой. Иван сам не понимает, почему, но жутко скалится, обнажая пульсирующие от воспаления дёсна; волосы на теле встают дыбом. О, как же провокационно от Луки несёт. Хочется вцепиться в его бледную кожу, пустить кровь, рвать, кусать, пока двигаться не перестанет. Это бешенство. Однозначно бешенство. Иван сейчас бросится на собственного соседа, он должен держать себя в— Когда Лука делает шаг назад, нахмурившись, Иван бросается на него и сваливает с ног. Под зубы попадается тонкое предплечье, вкус крови во рту моментально кружит голову. Иван кусает и кусает, а Лука сам шипит на него, как грёбанное животное. Через мгновение он чувствует острую боль в шее — Лука укусил его в ответ. Это как-то слишком больно, Иван отпускает его руку, чтобы взвыть, и тут же получает по лицу чем-то острым. Они перекатываются по полу в сторону; Иван щёлкает зубами у его лица, Лука с трудом уклоняется, ещё раз кусается — уже в плечо, куда дотянулся. Из Ивана вырывается скулёж, уже более жалобный, он чувствует, как хлынула кровь. Мешает сосредоточиться то, как Лука царапает ему всё, до чего может дотянуться. Иван ловит его ладонь зубами и сильно кусает. У Луки глаза вспыхивают красным, он отчаянно раздирает Ивану шею свободной рукой, у самого ногти неприлично острые, задевает какую-то вену побольше. Иван сползает с него, неуклюже пытаясь зажать повреждение плечом. Лука вскакивает на ноги и кидается по коридору — Иван не успевает и подумать, как срывается в погоню. Он опаздывает на долю секунды. Дверь захлопывается за Лукой, слышен щелчок замка. Захлёстнутый жутким чувством разочарования Иван скребёт по двери, оставляя страшные полосы на деревянной поверхности, терзает пол, не понимая, почему делает это. Он хочет снова увидеть Луку, догнать его… хочет, чтобы дверь открылась, чтобы он смог… добраться до него… Раны с каждой минутой начинают болеть всё сильнее. Кровь остывает, царапанье становится медленнее. У Ивана не получается выкопать паркет. Грустно. Разочарование потихоньку начинает напоминать что-то другое. Отвратительный запах от Луки никуда не делся, но Иван всё ещё ничего не понимает, и ему хотелось бы, чтобы определённость в виде необходимости догонять кого-то вернулась. Он открывает рот, чтобы что-нибудь произнести, как-нибудь выразить себя. По коридору проносится тихий рык.       — Заткнись, — отзывается Лука, и в его голосе, в основном, гнев, а ещё скрытая капля страха и нервозности. Но Иван всё равно рад слышать это. Он начинает скрести пол усерднее, и Лука издаёт раздражённый звук на той стороне.       — А ну прекрати! Если не забыл, это съёмная квартира! Ещё чего. Иван стремится заставить его продолжать реагировать. Не замолкать, не оставлять тишину неопределённости такой подавляющей.       — Тупое животное, тупой, тупой, тупая псина… — причитает ужасно раздосадованный Лука, и Иван расстроен, что его ругают, — Какая тварь обратила моего соседа! Всё было так хорошо! Ивану становится совсем совестно, и он ложится к двери спиной. Когти тихонько скребут рядом. Хочется скулить.       — Убирайся. Иван хочет, чтобы ему открыли дверь.

***

      Он просыпается от тупой ломоты в теле, зябкого ощущения и щёлкнувшего звука. Склеившиеся от соли ресницы разлепляются, Иван бестолково моргает, обнимая себя за грязные плечи слабыми руками. В его лицо направлено дуло охотничьего обреза.       — А?.. — Постепенно пугаясь, роняет Иван; голос его хриплый, чертовски хриплый, словно он пел в караоке пару суток к ряду. Ему угрожают огнестрелом. Лука угрожает ему огнестрелом. Иван отшатывается назад, впечатавшись в стену. Почему он голый? И грязный?       — Лука?..       — Ага, — говорит Лука, и это очень презрительный тон, он никогда раньше не разговаривал так с Иваном, — уже болтаем. Слава дьяволу, гавканья утром я не переношу. Иван ёжится, подтянув ноги к груди. Холодно, зябко, горло саднит и тело ноет. Потерев шею, Иван стирает сухую корку запёкшейся крови, вздрагивает от ощущения непонятного происхождения симметричных рубцов. У Луки ладони перебинтованы. Всё так непонятно. И в голове шум.       — Можешь… опустить ствол? — с тихим страхом просит Иван, глядя соседу в глаза, и когда тот слышит, у него сначала губа дёргается в раздражении, но руки направляют оружие вниз.       — Если хоть дёрнешься, чтобы укусить меня, застрелю. Понял меня?       — Понял, — послушно кивает Иван. — А почему… я должен тебя кусать, если можно такой вопрос? Лука разворачивается и идёт в кухню-гостиную.       — Оденься. Нам надо решить, когда ты съезжаешь. Страшно растерянный и начинающий расстраиваться от его тона, двухстволки и всего остального, Иван кое-как встаёт на дрожащие ноги тащится в ванную. В зеркале — ой, блять… Он специально вчера возился в грязи? А кровь? Откуда столько крови? Иван осторожно ощупывает ноющую шею, руки, которые стянуло крошкой высохшего гемоглобина. По скелету будто катком прошлись, но не похоже, что у него есть открытые раны. Спустя стыдливый душ и окончательное подтверждение, что кровь ни откуда не течёт, Иван нервно одевается, увлажняя себе футболку мокрыми волосами. Происходящему есть только одно объяснение. Он набухался на кемпинге, а потом припёрся домой и, наверное, напал на Луку с ножом или что-то типа того. С какой стати? Обычно пьяным он не делает ничего, выходящего за рамки рыдания в углу да сильнейших приступов любви и уважения к своим подругам. Иван замирает перед шкафом, остановившись на середине застёгивания штанов. О нет. О нет, он ведь не приставал к Луке, правда? «Обсудим, когда ты съедешь». Неужели Иван напал на него с какими-то домогательствами?.. Разве он не держал себя в руках? В кухню-гостиную он выходит с каменным лицом. Лука ждёт его на диване, ничего не делая. Иван как вкопанный останавливается у перевёрнутого стола (живописного ящика с помойки). Комната выглядит так, будто по ней прошёл тайфун. Или стая голодных зверей тут хозяйничала. Вешалка валяется, коврик куда-то отлетел, свалены все мольберты, гардина наполовину отодрана. Диван слева от Луки разодран. Это Иван сделал? Ножом?.. Смутные воспоминания о ночи крутятся где-то рядом.       — Сидеть, — зло командует Лука. Иван осторожно садится на пол на колени, так как кресло, раньше составлявшее пару дивану, задвинуто к дальней стене.       — ...       — Давай, любуйся, — комментирует Лука без энтузиазма. — Тебе платить за всё это. Животное.       — Лука, прости, — на глаза Ивана уже наворачиваются слёзы от мыслей, что он настолько опустился в глазах своего уважаемого соседа. — Мне так жаль… Я не знаю, что на меня нашло. Я больше никогда не буду пить. Клянусь, я не такой… То есть, я гей. Прости, что не сказал. Это, ну, казалось не таким важным? Я никогда не собирался приставать к тебе, тем более нападать, не знаю, что это бы—       — Мне глубоко плевать, гей ты или нет, — резко перебивает Лука. — Но теперь ты такой. Навсегда. Поздравляю.       — Что ты имеешь в виду?       — Что ты стал оборотнем. Должно быть, на лице Ивана написано, как сильно его смутило услышанное. Лука закатывает глаза:       — Ты был где-то в глуши. Так?       — Да.       — Встретил там какую-нибудь псину, туда-сюда, что-то-что-то, и вот, она тебя кусает. Было такое? Иван в шоке от его осведомлённости, но всё равно не готов вот так принять, куда идёт дело.       — Я заразился бешенством?       — Беш—... а, господи, идиот, — красивые губы Луки кривятся в не просто раздражённом выражении, а в ужасно раздражённом. — Если бы ты буйствовал из-за бешенства, право слово, было бы лучше.       — Я не умру?       — Ты бы и так не умер, — небрежно бросает Лука, — я бы тебя… Он не заканчивает. Встаёт и отворачивается к окну. Нервно пытается задёрнуть теперь плохо прикрывающую круглое окно дуговую штору. В груди Ивана просыпается какая-то надежда, что Лука всё ещё по-соседски заботится о нём, хотя определённо никак не мог бы спасти другого человека от бешенства.       — Лука, — тихо, но чуть твёрже произносит Иван, — ты серьёзно про оборотня? Поза Луки становится усталой, лишённой его обычной грации. Плечи опустились, из-под тонкой льняной ткани рубашки викторианского кроя топорщатся позвонки.       — Тебя цапнул прокажённый, Иван. Теперь ты будешь выть на луну, бегать по лесам и до конца времён кидаться на вампиров. После короткой паузы Иван встаёт и подходит, бесшумно ступая по полу босыми ногами. Настолько бесшумно, что сам себя пугает. Тянет носом, чуть приблизившись к шее Луки.       — …Ты вампир, да? Лука вздрагивает от испуга — тот, кого ни разу прежде не удалось застать врасплох. Он пахнет затхлостью и могильной фиалкой.       — Я тот, кто терпеть не может псину.       — Лука?       — … Стремясь задобрить его, Иван почему-то склоняется совсем низко над острым плечом и… Лука вдруг оказывается к нему лицом и хватает за горло. Глаза полыхают красным, когти впиваются в гортань, хотя он сам чуть-чуть дрожит.       — Мне тебя убить? От боли Ивану хочется скулить, но это вряд ли понравится Луке, поэтому он только протягивает руки к его предплечьям:       — Почему… У меня всё зажило, а у тебя нет? Явно задетый, Лука бросает его шею, процарапав кожу.       — Собирай вещи.

***

      Два дня проходит, как ёбаный кошмар. Ивана швыряет в состояние неконтролируемого монстра и вырывает обратно, он постоянно портит одежду, просыпается голышом на мусорке и пугает бомжей, ночует с ними же (из наспех найденной съёмной комнаты в общаге его в ужасе выставили) и однажды, кажется, сжирает кота. Всё это сопровождается постоянным страхом и вопросами — каким чудом ещё не застрелили, не загребли? Сколько ещё осталось? Что будет, если, типа, сдаться полиции? Иван много думает об ужасных ощущениях от своей внезапно изменившейся жизни. Однако сдаваться он не собирается. Бывало и хуже. Бывало так голодно, что не оставалось сил встать с картонки в подворотне. Были наркоманы, которые отрезают тебе мизинец, был смертельный уличный холод. Сейчас он, по крайней мере, может сожрать кота. Забиться в пустую будку, согреться в облике монстра и устроить бэд-трип любому наркоману. С другой стороны, мучительно горько оставаться в текущем состоянии. Он так долго добивался спокойного и заурядного. Теперь — телефоны Мизи и Суа на листовках с его лицом, утренняя рвота от ночных похождений, страшно ноющие кости и в целом перечёркнутая жизнь. Живут ли так все оборотни?

***

      Иван чует его раньше, чем осознаёт, где вообще находится. Затхлость. Даже не труп, а истлевшие кости. Ещё стойкий запах крови. И, конечно, фиалка… Он моргает. Человек. Пока человек. Всё в порядке. Даже одет — накануне нашёл на бесхозной вешалке случайный балахон. Рука скользит под керамзит в горшке с магнолией, находит ключ… Иван положил его там, когда собирался на кемпинг — боялся потерять где-то в лесу. Лука ведь спит днём, не хотелось… его будить… Он открывает дверь. Вместо того, чтобы повернуть в свою (бывшую) комнату за нормальными вещами, Иван бредёт прямиком на запах. Настольные часы в гостиной показывают чуть за пять вечера — время сна для вампиров? Похоже, получив в распоряжение всю квартиру, Лука перестал ночевать исключительно у себя. Сейчас, вот, поза — стянутый иссыхающими связками в захоронении… Валяется на полу, обняв тощие бока. Одет в шёлковую пижаму и рабочий фартук, бровь и прядь из челки задело золотой краской. Вокруг всё в работе: куча скетчей, мольберты, неоплаченные счета. Иван опускается рядом и смотрит на измождённое лицо. Потом на бинты, практически насквозь пропитанные кровью. Догадка наклоняет Ивана к ведру под мольбертом — доверху набито такими вот бинтами. Рядом валяются распорашённые упаковки; свежего осталось всего ничего. Немного неуклюжими от улицы движениями Иван разматывает вымокшую повязку, заменяет свежей. Лука холоден и неподвижен, а его руки полностью безвольны. В груди Ивана дрожит печальная струна от этого зрелища. Он ложится рядом на пол и наблюдает, как белые бинты медленно становятся красными.

***

      Лука открывает мутные глаза в районе восьми вечера. Иван встречает взгляд, подложивший руку под голову. Лука медленно смаргивает, потом укрывает лицо слабой ладонью.       — За что мне всё это.       — У тебя нет какой-нибудь ускоренной вампирской регенерации?       — Есть, но нет на неё сил.       — Почему?       — Потому что пришлось заплатить за квартиру одному, и на еду денег не осталось. Он звучит устало и как-то обиженно. Переворачивается на другой бок медленно, скручивается в болезненную улитку.       — Что тебе надо? Иван молчит короткое время, хотя уже утром знал, что скажет.       — Лука, полнолуние закончилось. Я хотел попросить тебя позволить мне остаться на какое-то время, пока не найду новое жильё. Деньгами, к сожалению, не помогу — отдал последнюю стипендию за диван и паркет.       — Нет.       — Почему?       — Не буду жить с оборотнем.       — Я ничего тебе не сделаю.       — Ты видел мои руки? Я едва могу держать кисть. Не могу ничего путного сделать, соответственно, не могу получить денег от заказчика и купить поесть, следовательно, ни черта не заживает, и я не могу держать кисть… — в голос пробивается что-то, похожее на отчаяние. — Ещё и тариф за воду подняли…       — Хочешь, выпей моей крови. Не всю только. Это ведь не сделает меня вампиром? Не хватало ещё вампиризма. Лука поворачивает голову, чтобы взглянуть на Ивана с упрёком.       — Что?       — Ты бы ел мясо хищника?       — Если бы пришлось, ел бы, — спокойно отвечает Иван.       — А, ну да, кого я спрашиваю… — На лице Луки — ещё одно «за что мне всё это». Он отворачивается обратно.       — …       — Иди помойся. Хуже псины только псина, смердящая помойкой…       — Моя кровь пойдёт или нет?       — Остаёшься на месяц. Перед следующим полнолунием выметаешься. Тогда Иван уходит в душ. Моется тщательно, но воду старается не разбазаривать, раз уж тарифы подняли.

***

      Чтобы накормить Луку, приходится поднять его на руки. Иван располагает голову вампира на своём плече, чтобы обеспечить доступ, но тот отворачивается.       — Есть на полу — это для животных. Немного раздражённый его капризностью Иван всё же слушается, перемещает их на диван, закинув на себя кровоточащую руку Луки. Садятся; Лука некрепко берёт Ивана за запястье. Похоже, будто ему неловко.       — Ты нечасто пьёшь кровь из живых?       — Трупониной не питаюсь.       — Покупаешь пакеты крови в банке? Как в «Выживут только любовники»?       — Что-то ты разболтался. С этими словами Лука подносит его руку к синим от потери крови губам. В момент укуса Ивана дёргает, он инстинктивно пытается уйти от боли, но заставляет себя сидеть смирно. Секунду он наблюдает, как Лука кормится, прикрыв глаза. Затем становится ясно, почему вампир настоял на диване. По телу Ивана разливается странное удовольствие, что-то, что заставляет его сердце забиться чаще, дыхание задрожать. Лука отрывается на секунду, тоже задыхаясь, смотрит Ивану в глаза. Это так гипнотически… Взгляд Луки почти полностью поглощен. Тем чудовищем, что он усердно прятал от Ивана на протяжении двух с половиной лет совместного проживания. За время, которое Иван даже не успевает заметить, Лука припадает к его шее — второй укус уже совсем не ощущается болезненным. Вампир пригвождает его к спинке дивана своим телом, пьёт его жизнь, снимает случайные капли языком, а Ивану только жарче и жарче. Руки на плечах стискиваются всё сильнее. Сжимаются бёдра на его торсе. В голове мутно от эйфории.       — Лука… Ты меня сейчас убьёшь, — безоценочно, на грани сознания сообщает Иван. Лука резко отклоняется, смотрит испуганно, хотя тень жажды не сошла до конца. Он вытирает окрасившиеся алым губы тыльной стороной ладони. Иван откидывает голову на кожаную спинку дивана — наркотическое ощущение победило его.

***

      Просыпается Иван, уложенный горизонтально и укрытый одеялом. У него перебинтованы шея и рука — по запаху порошка «для выходных вещей» узнаётся ткань какой-то разодранной рубашки Луки. С кухни пахнет чем-то вкусным, так что Иван садится. Он уже готов идти проверять, но Лука сам появляется в поле зрения с подносом — тарелка и чашка Ивана.       — Ты что, готовил? — шокированно уточняет Иван. Лука качает головой настолько категорично, словно его обвиняют в геноциде.       — Разумеется, нет. Я позвонил твоей подружке Мизи. Сказал, что ты нашёлся и просто уходил в запой. Она восприняла рассказ о моём бедственном положении с любезным участием и примчалась обеспечить тебе завтрак за свой счёт.       — Что она обо мне подумает! Довольный собой Лука ставит поднос на стол. Там суп, по запаху похожий на куриный, и облепиховый чай.       — Ты знал, что она встречается с фейри? Взглядом Иван отвечает, что не знал. Лука суёт ему тарелку.       — Девочка по уши в чарах и даже не догадывается. Сколько, ты говоришь, они вместе?       — Лет шесть…       — Очень странно. Обычно фейри быстро надоедают старые почитатели. Воцаряется пауза. Атмосфера почему-то вдруг становится неловкой, а Иван всё равно разглядывает порозовевшее лицо Луки в открытую.       — Надеюсь, тебе было вкусно.       — Было ужасно, — тут же отвечает Лука, хотя и без уверенности.       — Почему ты никогда не пил мою кровь, пока я был человеком? Взгляд Луки уходит от Ивана, блуждает.       — Потому что ты был хорошим соседом.       — Но ты ведь голодал. Я бы понял.       — Конечно, ты бы понял, — с язвительностью говорит Лука, всё ещё не глядя на него, — ты ведь псих под видом приличного. Вот только, если бы я укусил тебя-человека, не было бы никаких «ты меня сейчас загрызёшь до смерти». Потому что я бы и правда тебя загрыз. Люди не могут вымолвить ни слова и погибают быстрее, чем голодный вампир успевает подумать. А голодны мы в современном мире практически без перерывов. Иван смотрит на него очень пристально, стараясь взять всё возможное от этого момента откровенности. Что-то подсказывает Ивану, что Луку очень гложет вампирская природа. Станут ли голодные люди вести себя, как животные? Некоторые — может быть, но в истории есть примеры, когда человека не ломает даже голод. Лука, судя по всему, удержаться не может.       — Ешь, пока можешь, — советует он, прежде чем уйти из комнаты.

.

.

.