Истоки

.

.

.

      Приходит стипендия. Иван находит новую квартиру меньше, чем за неделю. На порядок хуже, чем текущая: маленькая, со ржавой ванной, тараканами, сломанным лифтом и соседями-алкашами. Ничего, чего он не сможет перенести. Луке пока молчит. Вместо этого идёт в универ и оправдывается за пропуски, успокаивает Мизи и подозрительно косится на Суа (та косится в ответ ещё более подозрительно), вешает на место штору. Лука стесняется Ивана и не любит оставаться с ним близко. От этого даже немного смешно, поэтому Иван лезет к нему специально. Луку беспокоит не гейский подтекст, а подтекст вообще, и это очень приятно. В остальном их отношения, кажется, вернулись к робкому миру. Хотя Дамоклов меч никуда не делся. За четыре дня до даты, которую много раз гипнотизировал в календаре в новом телефоне (кнопочном — смартфон потерялся во время волчьих похождений), Иван решает не заставлять Луку его прогонять. Уходит с вещами к вечеру, примерно за час до того, как сосед проснется. Размещается в новой квартире. Обживает тараканов и баюкает сердце, глядя на пугающе быстро растущую Луну. Алкаши гудят свой гундёж или развивают разборки, капает на крыше, тараканы бегают, а Иван всё равно чувствует себя совершенно одним. Ха… сложно спать совсем одному в хате. Избаловался. Что ж, отвыкать не впервой.

***

      Кости уже болят. Кожа уже чешется, а дёсны кровоточат. Иван всё чаще останавливает себя от погони за тараканом. Сон глотает его прямо перед самым полнолунием, за день. Это жутко и отвратительно — то, что ему снится. Толстая, длинная кость застревает в его горле, торчит изо рта. Ни сглотнуть, ни выплюнуть. Кость проталкивается внутрь, раздавливая органы, нанизывая на себя… Веки отсоединяются друг от друга, но кость будто пробуждения не боится, будто осталась. Полусонной рукой Иван находит своё горло, сжимает. Необходимо убедиться, что стенки способны соединяться, что не нужно больше давиться. Хватку задерживает, наверное, на минуту, а потом кашляет чахоточно. Спазм отступает неохотно, слезит глаза. Волосы на теле Ивана топорщатся. Клыки слишком острые. Что-то шевелится в углу — Иван резко поворачивает голову, высматривая темноту. Тараканы… Крысы. Лука сбоку. Иван медленно поворачивает голову. Вампир сидит на полу (тут кроме кровати сидеть негде), привалившись спиной к ножке стола, и смотрит в стену. Рядом с ним на паркете — Иван не сразу понимает, что это — лежит дохлая крыса. Большая, серая, с неестественно вывернутой шеей.       — Лука? Тишина. Иван садится, кости хрустят, в горле першит от кашля голодом — тупой боли где-то под ребрами. Он смотрит на крысу, потом на Луку.       — Ты принёс мне… подарок на новоселье? Или вживаешься в роль кота? Лука дергает плечом.       — Не тебе. А если точнее, то тебе животному. Крысы — менее ценная единица экосистемы, чем коты.       — Разве я рассказывал о—       — Послушай, Иван. Сейчас ты умолкаешь, я умолкаю, и мы закрываем тему. Ну и куда теперь закрывать? Смешной такой. Сам же пришёл. Заострившееся зрение Ивана хорошо вылавливает его бледные выражения. Лука выражается позой — скользит в своей шелковой пижаме, но стопорится о фартук поверх. Золотом забрызганный. Как его глаза. Глаза, которые на Ивана не смотрят; глаза, которые созданы для прикрытия, для взгляда в стену, типа не принес только что дохлую крысу своему (бывшему) соседу-оборотню, потому что волновался, что тот голодный.       — Лука.       — Что.             — Ты мог бы не выставлять меня из дома, раз всё равно сталкерил по мусоркам. Лука наконец поворачивает голову. Взгляд у него красный.       — Я взял с собой крысу, чтобы отвлечь тебя, если бросишься. Услышав это, Иван откидывает одеяло и втискивается между Лукой и кроватью.       — Подвинься.       — Зачем.       — Никакого пространства для манёвра. Лука не двигается. Тогда Иван просто придвигается вплотную, забирает его руку с переносицы, переплетает пальцы и упоённо потирается о висок Луки своим. Ожидаемо, того это страшно напрягает, но узкий закуток мешает ему освободиться.       — Ты чего.       — Бросаюсь. Ты раздобыл крысу и разработал с ней тактику. Всё — чтобы ко мне зайти. У меня сейчас снесёт крышу и загрызу от радости. Лука издаёт какой-то короткий звук — между возражением, возмущением и мявком напуганного котёнка. Затем он смотрит Ивану в лицо — очень глупо из их текущего положения смотрится, наверное — и вдруг расслабляется. Прячет в Ивана льдинку носа.       — Крысу убери, — мягко говорит Иван в потолок. От могильного запаха Луки у него кружится голова. — Я не буду это есть.       — Но я старался.       — Я ценю. Но не буду.       — Ну-ну. Запомни этот момент. Я тебя за язык не тянул. Крыса так и лежит на паркете. Иван закрывает глаза и слушает, как за стеной сотрясает дом храпой алкаш, как капает вода этажом выше, как у Луки внутри пустота гудит на одной ноте. Ивану хочется завыть. Не с тоски, просто. Но не воет. Полнолуние не отнимет у него ни одного лишнего дня вменяемости.       — Иван?       — А?       — Эта дыра никуда не годится.       — ...Да. Ты прав. Лука ждёт его домой.

***

      Оставшиеся часы они сидят на своей кухне. Сонный Лука пьет чай, которого не может пить, может только держть кружку с кипятком в ладонях. Иван пьёт кофе — пытается перебить запах.       — Кто тебя сделал вампиром? Лука долго молчит. Так, что кружка в его руках остывает. Он ставит ее на стол.       — ...В этом смысле мы с тобой похожи. Я тоже брошенка.       — Хм?       — Леди, с которой, как я думал, у нас любовь, обратила меня и растворилась на следующее утро. Я только через дней пять начал осознавать, что сердце не бьётся, а шоколад никак не хочет держаться в желудке.       — Другие ночные монстры? Никто не пояснил?       — Другим ночным монстрам полагается сожрать лёгкую добычу, что они и попытались сделать. Обычно так происходит: случайно забредаешь на чью-нибудь территорию, дальше волколаки жуют твои кишки... Опционально является Бог из машины-сородич, спасает и утешает, а потом сажает тебя на цепь, чтобы цедить кровь сто тридцать лет, потому что это стало модно у старой аристократии. Он потягивается.       — Мир Тьмы — очень недружелюбное место, Иван... Я действительно серьёзно обдумывал тебя обратить, потому что очень беспокоился больше не найти такого хорошего соседа, когда не стареть станет неприлично. Но в конце концов решил не быть эгоистом, и вот, теперь тебя забрали оборотни. Очень обидно.       — ... И он привёл Ивана обратно, хотя тот может сожрать его кишки сегодня ночью.       — Когда мода сменилась... — продолжает Лука, поддавшись ностальгии, — я оказался предоставлен сам себе. Вернулся к своему родному поместью. Была свободна одна квартира. Комната, если точнее, которую перегородили перегородками, отсекли от высоты два метра ради второго этажа... Я согласился на ежемесячную оплату какому-то человеку, чтобы жить в одной комнате своего собственного дома. Полгода тут провёл безвылазно, от сумасшествия даже художествовать начал. Выкурил только голод. Хотя с охотой на живых так и не сладил — соблазнить-соблазнил, а дальше? Куда девать тело?       — Как же ты выжил?       — Крысы, — губы Луки кривятся. — Сначала крысы. Потом посмотрел «Выживут только любовники». Иван встаёт, обходит стол и садится на пол у ног Луки. Кладет голову на колено. Вампир приподнимает белёсую бровь, чуть-чуть веселясь.       — Полнолуние эскалирует собачьи привычки.       — У тебя ведь теперь есть я, — тянет Иван с искренне-большими глазами. — Зачем тебе пакеточная кровь. Крысы тем более.       — Я же сказал, было отвратительно.       — Я буду правильно питаться. Молчат. Лука медленно опускает руку, кладет ладонь Ивану на макушку.

***

      Иван собирался предупредить Луку, что уходит. Но симптомы слишком быстро усилились. Иными словами, запах вампира почти вызвал у него припадок. В рейсовом автобусе потеет, чешется в кровь удлиннёнными когтями, всхлипывает от тошноты. Пассажиры с соседних сидений сначала обеспокоенно спрашивают, не болен ли он, а через какое-то время отсаживаются подальше. Иван почти скатывается по ступеням автобуса, когда узнает пейзаж — место, откуда они с ребятами шли на кемпинг. В этот раз у него нет рюкзака, и когда какой-то ребёнок спрашивает мать, зачем дядя выходит посреди ничего, мать отвечает, что дядя наркоман. Как добирается до леса, сам не помнит. Боль в костях становится невыносимой.

***

      Ликантропия — это как месячные. Дергать тебя начинает дня за три, потом ещё три дня не даёт житья, а следующие три — отпускает. Ночью Иван катает носом каштаны и злится на белок, которые забираются слишком высоко. Утром просыпается в сухой листве и полдня ищет место, где оставил одежду. Потом заново. Иглы в костном мозге, тело не то сжимается, не то растягивается, не то выворачивается наизнанку. После второй ночи Иван просыпается в куче бурелома, весь исцарапанный и с ощущением, будто какой-нибудь местный житель дал ему сдачи.       — Ты достал здесь ошиваться. В лицо Ивана бросают свёрток с его одеждой. Неужели сегодня будет нечем заняться первую половину дня.       — Оденься и свали обратно в город. Как хочешь там прячься. Несмотря на боль, от которой уже кружится голова, Иван садится прямо и видит смутно знакомого парня — острые черты лица, серо-зелёные глаза…       — Так, ну и нахрена ты меня укусил? — слишком спокойным для этого вопроса выдаёт Иван. Парень (а точнее, серебристый волк) избегает смотреть в глаза, нервно потирает шею.       — Эм… Это сложно объяснить.       — … Волк улыбается ещё более нервно, скрывает за дерзким тоном:       — От тебя несло вампиром! Сейчас, кстати, ещё хуже!       — Ты думал, я вампир?       — Нет но... В общем, прости. Всё. Теперь уходи.       — То есть ты в курсе, что сделал со мной, — констатирует Иван. Волчок запускает руку в волосы, длинно выдыхая.       — Я уже извинился. Ладно, окей, ещё раз скажу — извини. Если бы он был сейчас в своей волчьей форме, прижал бы уши. Иван чуть улыбается и принимается одеваться.       — Ну уж нет. Теперь я твоя вечная ответственность. Ты должен принять меня в семью, учить правильно выть на луну и всё такое.       — Но я не могу!       — Почему?       — Джейкоб всё узнает!       — И? Это твоя жена? Не поймёт ребёнка на стороне?       — Вожак, — вдруг говорят откуда-то со стороны. По выражению лица серебристого ясно: Джейкоб всё узнал. Так тихо подошёл, что даже испуг запоздал. На вид вожак — совершенно обычный чувак. Русые волосы, достаточно длинные, чтобы делать его лицо мягким, но недостаточно, чтобы превратить в неформала. Улыбка спокойная. Единственное, что выдаёт в нем бойца — длинный шрам, по левой стороне лица, от лба до щеки. На последней ноте первого впечатления Иван застёгивает ширинку.       — Как тебя зовут, парень?       — И-Иван... — он сам не знает, почему заикнулся.       — Меня зовут Джейкоб, — он кивает и улыбается теперь самому Ивану, и от этого почему-то стеснительно. — Можешь не волноваться. Тебя примут в семью, кормить вампира больше не придётся. Тилл, — он хватает Тилла за шкирку, не переставая улыбаться, и тот виновато обвисает на руке, — Не должен был подходить к вашей группе, потому что знал о своей нестабильности. Он как раз займётся тем, чтобы тебя всему обучить. Иван, инстинктивно прикрывший два с трудом различимых следа на шее, открывает рот. Сказать, что у него уже есть если не семья, то дом — точно. Но в этот момент по чаще проносится лютый топот. Будто слон несётся на второй космической. Джейкоб и Тилл даже не переглядываются, только головы поворачивают — кажется, вопросы к происходящему есть только у Ивана, поэтому он решает их не задавать. Из-за деревьев появляется белый волк в пятнышко. Гигантский. На лету он перекидывается в шрамированного растрёпанного бугая и тормозит обеими ногами об лопухи. Разумеется в том, в чём задумала мать-природа. Обычно Иван стесняется видеть чужие члены, потому что геям так положено, но этот случай явно будет на совести самого обладателя члена.       — Комар явился в лес. Исаак с ним сцепился, отправил передать.       — Так... — Джейкоб чуть-чуть мрачнеет, потом смотрит на Ивана и снова улыбается, — Ты пока осмотрись, я позже найду тебя и всё объясню. Тилл, отведи его в лагерь. Через тридцать секунд Иван остаётся наедине с Тиллом. Чёрт. Ему надо присесть.       — ...Он стал из волка человеком и обратно. Днём, — Иван тыкает в тот воздух, где только что стоял бугай. Тилл закатывает глаза:       — Потому что полнолуние — это обязаловка только для новообращённых. Потом все учатся контролировать волка.       — И ему не больно?       — Больно, конечно. Но организм привыкает к этому, и становится терпимее. Какое облегчение. Полезная информация! Возможно, Ивану стоит провести среди них последнюю ночь своих месячных и максимально загрузиться знаниями перед возвращением в город. Тилл разворачивается и идёт в лес. Рассекает бурелом, только ветки хрустят. Иван торопится следом, хотя едва поспевает — ноги всё ещё немного ватные после превращения, но любопытство перевешивает.       — А долго учиться контролировать?       — Зависит от тебя, — Тилл не оборачивается. — Кто-то за пару месяцев справляется, кто-то годы мучается.       — Ты за сколько научился?       — Я рождённый оборотень, так что учился в человека перекидываться, а не наоборот. Года в три начал. Это было инстинктивно. Иван хмычет. И такое бывает... Тропинка становится шире, вдалеке виднеются какие-то постройки — несколько деревянных домиков, кострище, натянутые тенты.       — Вы все здесь живёте? Постоянно?       — Кто постоянно, кто приходит на смены. Охраняем территорию.       — От кого? Взгляд серо-зелёных глаз злеет, пока он думает.       — От таких, как сегодняшний комар. И что им здесь всё время надо? Долбаные паразиты...       — Что за комар?       — Кровосос же, дубина. В мозгу Ивана загорается лампочка. Не успевает он спросить об истоках вражды, как позади них раздаётся треск ветки. Тилл оборачивается очень резко. После мгновения тишины на поляне показывается Лука. Он весь изодран. Просто ужас... Кровь окрасила жемчужно-белую летящую водолазку, когти в крови, губы в крови, радужка, кажется, тоже в крови.       — Иван, — выдыхает он и делает шаг вперёд. Тилл реагирует быстрее, чем Иван успевает моргнуть. Одно движение — и человека больше нет. Быстрый зверь с оскаленной пастью бросается на вампира, сбивает с ног. Лука только вдохнуть может — коротко, сдавленно — и впивается когтями, держит за горло. Ещё чуть-чуть, и пасть сомкнется на его собственном.       — Нет! Иван бросается вперёд, хватает Тилла сзади, тащит изо всех сил. Пальцы тонут в густой шерсти, под которой тело, как стальное. Волк страшно рычит.       — Отпусти! Отпусти, твою мать! Тилл! Лука хрипит под волком. Руки не выдерживают. Кровь из горла заливает листву.       — Тилл, это мой сосед! Волк замирает. Медленно, очень медленно разжимает челюсти. Отступает на шаг, всё ещё рыча, и перекидывается обратно. Тилл стоит на коленях рядом с Лукой, тяжело дыша, вытирает от крови лицо. Выражение растерянное и остаточно злое.       — Ты сказал «сосед»? Это кровосос, Иван. Они не бывают соседями. Они бывают едой или врагами.       — Мне поебать, как у вас тут принято, — Иван уже опустился на колени рядом с Лукой, осматривает рану. Повезло. Не успел впиться как следует, гортань цела.       — Что ты здесь забыл, — обвиняет Иван, уронив голову в его ладони. — Чья-то территория и так далее. Не верю, что не знал. Лука пытается улыбнуться, жуткий из-за особенно заметных после боя клыков.       — Сталкерил.       — Нашёл время, — он помогает Луке встать.       — Он много крови потратил, — скалясь, влезает Тилл. — Бросится на тебя в любой момент.       — Я жил с ним два года, умирал от голода и ни разу не тронул, бросилось на него тут только одно животное!       — Так! — Иван встаёт между ними. — Лука, отойдём. Тилл, будь хорошим омегой, подожди здесь.       — Ты не знаешь, какие вампиры! — бросает Тилл вслед. Иван тащит Луку прочь, за дубы неподалёку, усаживает бинтовать шею обрывком рукава.       — Объяснись.       — Мы не виделись двое суток. Где поцелуй?       — Зачем ты пришел? Что происходит?       — Я ведь уже сказал. Присматривал за тобой. Когда увидел, что этот к тебе подошёл, хотел вмешаться и нарушил маскировку. Заметили, пришлось отбиваться.       — Тилл ничего мне не сделал, — Иван затягивает узел и трогает лоб Луки — холодный, как всегда. — Они могут научить меня контролировать превращения. Лука дёргается, пытается сесть ровнее.       — Не ходи. Пойдём домой. Я пересижу в комнате, а потом и скинусь на ремонт. Иван смотрит на него внимательно. Вампир выглядит... Немного отчаянным, если честно. Весь перемазанный красным, почти обглоданный.       — Лука... Если отбросить то, что ты их терпеть не можешь. Мне грозит от них опасность? Лука молчит долго. Кровь проступает через повязку.       — ...Нет, — выдавливает он наконец. — Это зверьё в подобии комунны. Своих они берегут, как волосатый Доминик Торетто.       — Тогда я пойду. Лука поднимает на него глаза. В них что-то такое, от чего у Иван почему-то чувствует себя виноватым.       — Мне правда нужно, — тихо просит, хотя не обязан. — Посмотреть на других, понять, что со мной происходит. Я тебя очень люблю... в смысле, по соседски. И я рад, что ты тоже сверхъестественное. Но ты ведь не... Понимаешь? Конечно, понимает. У него плечи опускаются, вздох ненужный, непроизвольный — после стольких мёртвых лет.       — Что ж. Не подхвати у них привычку чесать ухо пяткой, она неприличная.       — Лука...       — И коров не воруй, а то фермеры жалуются на нечисть, и охотники не дают житья всему району.       — Давай, провожу тебя к выходу из леса.       — Я дойду. Замаскироваться на один рывок сил хватит.       — Точно?..       — Иди. Иван встаёт, потому что больше сказать нечего, а Лука поглядывает в его сторону с ворохом неразличимых эмоций, но тоже сохраняет тишину. Когда Иван уже разворачивается к полянке, Лука всё же ловит его за край футболки. Колеблется пару секунд.       — …Дай руку.       — Зачем?       — Хочу… — он умолкает, будто не может подобрать слово или боится сказать. Иван приподнимает бровь.       — Ты голоден?       — Можно и так сказать.       — Чтобы я встретил свою будущую лесную братию обдолбанный?       — Ну да. Отключиться не должен, я много потратил на волчару со шрамом. Остальное пусть потерпят. Иван ни за что и никогда не отказал бы ему в такой момент. Протягивает, что просили. Лука берёт руку, обнажает клыки над запястьем. Потом передумывает — притягивает Ивана ниже и кусает в шею. В этот раз Иван не может сдержать скулежа. Как и обещалось, вампирской анастезии не хватает. Взамен Лука утешающе гладит его по голове. Прекращает укус и почти сразу возвращается с новым — в другом месте. Хотя почти и не пьёт даже. У Ивана подгибаются ноги, его сажают на подстилку из сухих листьев. Мысли принимаются бродить и перемешиваться — Иван вспоминает свои отношения с алкоголем. Слёзы увлажняют ресницы.       — Всё хорошо. Всё в порядке, — ласково шепчет Лука, целуя пульсирующую кожу.

***

      Тихий и очень взвинченный Тилл ведёт по лесу, больно стиснув его локоть. Поначалу Иван думает, что это запах — Лука обнимал Ивана всё время, пока тот цеплялся за него и инициировал всякие вещи, исходившие от его гейской стороны. В лагере все пялятся на него. Даже испепеляют взглядами. Когда к Джейкобу приводят на ковёр, у того тоже выражение лица трескается.       — Да господи, — не выдерживает Иван. — Ну покормил я его. Что дальше? Это мой сосед. Любимый.       — Вижу, — сдержанно кивает Джейкоб и запускает руку в волосы, явно пытаясь накопить сил на продление этой сдержанности.       — Я имел в виду, конечно, сосед любимый, — чуть-чуть конфузится Иван непонятно почему. Джейкоб поднимает глаза и смотрит на него пристально, пытаясь что-то понять.       — Иван... Скажи пожалуйста, ты в курсе, что у тебя на шее?       — Очевидно, меня покусал комарик.       — Я так и знал. Такая формулировка в сочетании с тоном «Почему именно я должен говорить пациенту про СПИД» не может не заставить вдруг заволноваться, хотя в своём ответе Иван был уверен секунду назад.       — Что такое?..       — Твой любимый... — драматическая пауза, — сосед. Тебя заклеймил. Это очень конкретный укус, который вампиры наносили на своё пищевое имущество в древние времена. Иван переваривает эту информацию. Джейкоб глядит без восторга, но с сочувствием.       — В древние времена?       — Сейчас в обществе вампиров, насколько мне известно, метить кого-то запрещено из-за конфликтов касательно кормовой базы. Они всё равно присваивают людей, но это отдельная история. Ивана заклеймили. Лука отпустил его в лагерь оборотней, но только в таком виде. В душе Ивана не откликается никакого расстройства по этому поводу.       — А есть какие-то укусы на тему: «это мой любимый»... «сосед»? На лице Джейкоба иллюстрация лёгкой фрустрации от этих вопросов, которую, к его чести, он порядочно пытается не демонстрировать слишком явно.       — Никогда о таком не слышал. Иными словами, Лука выбрал то, что мог выбрать. Иван вернётся и покусает его в ответ.

.

.

.