Часть 1. Ужас в метели

      — Больше ничего нет.       — Как это нет?!       — Вот так, Иллуги. Пойми, сейчас ни у кого нет денег, так что за любую работу хватаются как за спасительную соломинку. Ничего личного.       — Но я же только недавно приходил! Была ещё пара мест, куда можно было сходить! Где они?       — Разобрали, — выдохнул толстый дядька, потирая пальцами края своих идеально вычесанных усов. — Послушай, ты парнишка хороший, старательный и честный — такие на вес золота в любом деле. Но для тяжёлых работ ты слишком хил, а для умственных — глуп. Да и из-за возраста тебя брать не хотят…       — Но мне в этом году уже исполнилось восемнадцать! — парень вскочил и хлопнул руками по деревянной столешнице.       — Значит, лицом не вышел. Иллуги, пойми, я старался подыскать тебе работу, но ты же сам нигде не задерживался.       — Но мой отец!.. Мне правда нужны деньги.       — А кому они не нужны? — хмыкнул мужчина. — Я знаю, что со стариком твоим беда. Из-за него только и решил помочь тебе, потому что мужик он хороший, но ты сам должен понимать, что тут все по связям работают. А кто не по ним — тот вон, в канавах побирается, или выступает с циркачами, петь и плясать учится за гроши. Хочешь, иди подмастерьем просись к кому-нибудь из рабочих. Да и потом, сейчас почти везде выплаты задерживают, даже им. Мору не отдают по месколько месяцев.       — Но у меня нет столько времени!.. — шипит себе под нос парень и в огорчении плюхается на стул.       — И у меня. Поэтому и свою благотворительную лавочку для нищих мальчуганов я прикрываю. Мне с тебя брать нечего, а тебе с меня — и подавно. На том и разойдёмся.       — Прошу! Последний раз! Я взгляну в самый последний раз на Ваши списки и уйду.       Мужчина булькнул, видимо, смеясь.       — Ну, смотри, раз хочешь. Всё равно ты там уже и так всё вынюхал вдоль и поперёк, как солдат пороху.       Дядька покряхтел и поднялся со своего места, шарясь в нижнем ящичке столешницы. Толстая папка шумно шлёпнулась о рядом стоящую табуретку, поднимая собой в воздух слой пыли.       «В уголочке сядь там и не мешай», — пробурчал хозяин биржи и сел обратно за свой стол, достав откуда-то из переднего кармана круглые маленькие очки и нацепив их на нос. Почти сразу он уткнулся в прочие бумаги, полностью позабыв об Иллуги.       Тот, в свою очередь, поторопился раскрыть старую, хлипкую и потёртую на уголках папку. Некоторые листы, начиная с самых ранних, пожелтели и стрёрлись в местах сгиба. Даты найма не внушали надежд — все были старыми и просроченными. Какие-то листы были помечены зелёной галочкой в правом верхнем углу, что означало, что кадры успешно нашлись; а некоторые — красным неровным крестом, выведенным от руки. Видя их, у Иллуги щемило в груди, будто это он отказался от всех этих ни капли не заманчивых предложений. Деньги есть деньги, потому он прямо сейчас был готов взяться за все свободные должности, пусть его хоть день и ночь пытают — главное, чтобы заплатили.       На нервах он так и перебирал безостановочно листы, ища хоть что-то актуальное и по сей день. Безуспешно. Как и сказал дядька, почти все варианты Иллуги уже видел до этого, и почти на всех побывал. По ощущениям он провёл так уже около часа, просто разглядывая всю эту просрочку. Перебирать документы выходило уже на автомате. Он точно знал, куда смотреть, чтобы разочароваться и перелистнуть страницу. Ближе к корешку, между какими-то старыми заявками, лежал сложенный вдвое отлично сохранившийся листок. На нём не было ни следа уже привычной желтизны и намёков на то, что хоть кто-то его просматривал. Иллуги осторожно развернул его, предчувствуя, что именно это — его золотая жила.       На бумаге, почти каллиграфически, были выведены слова о найме персонала в особняк. Условия труда — великолепны! Питание, проживание, своевременные выплаты, а сама работёнка не пыльная… Требовались разнорабочие, с обязательными условиями: честность и трудолюбие.       Иллуги читал и едва сдерживался, чтобы не расхохотаться в голос. Это было больше похоже на афишу к детскому выступлению, чем на реальный запрос о найме. А где прямым текстом «рвите спину за гроши»? Или «продай себя — получи гвоздями в руки»? В такое нельзя было верить.       Ну, или можно, если ты не в том положении, чтобы отказываться.       — Дядь, а это что?       Мужчина оторвался от созерцания своих бумаг и спустил с носа очки, чтобы получше видеть то, что протягивал ему Иллуги.       — Объявление, очевидно. Но совсем не помню его. Видимо, так и осталось без работничков, — он пожал плечами.       — Но креста нет! Как и даты... Значит, актуально ещё?       — Парниш, я же сказал — не помню. И всё тут. Раз не стои́т, может, и актуально, но это и не через меня будто заявление делалось. Сходи туда да узнай, авось и возьмут.       Стоило этим словам прозвучать, как Иллуги подскочил на месте с объявлением в руках и устремился к двери.       — Понял! Спасибо!       — И не возвращайся больше! — напоследок крикнул в его стремительно удаляющуюся спину хозяин. — Ну и молодёжь…

***

      Добраться до таинственного поместья оказалось непросто.       Время близилось к вечеру, но ещё не смеркалось. Иллуги, кое-как разузнав о нахождении предполагаемого места работы, сразу отправился в путь. Становилось ясно, что с работой что-то было не так. В деревне вообще мало кто знал о том, что где-то в окрестностях есть такое место, а те, кто знали, не упускали возможности предупредить о жутких слухах, ходящих вокруг него. Иллуги ошущался себя главным героем приключенческой книги, словно в обветшалых бульварных романах, привезённых моряками с далёких земель. Обязательные элементы жанра присутствовали: старый дом, нелюдимые хозяева того места, слухи селян, и он — вынужденный преодолевать это. По крайней мере, в тех немногих книгах, что он читал, такое точно было.       Дорога была дальней, и куда проще было бы добраться туда на попутной повозке, но, как назло, ни одного кучера в округе не наблюдалось. Движимый одним своим энтузиазмом и рвением получить даже эту сомнительную работу, Иллуги шёл прямо, зная только то, что путь лежит на север.       Углубившись в ледяной лес, минуя все протоптанные тропинки и наблюдая, как сторожек становилось всё меньше и меньше, он почти добрался до места назначения. Пройдя морозные белые густые ели, он наконец увидел вдалеке тёмную крышу массивной постройки. Пришлось зайти на небольшой холм, чтобы наткнуться на высокий и чёрный, изящно оформленный забор. За ним виднелась территория поместья.       Особняк, кажущийся сейчас, при вечернем освещении выглядывающей луны и отсвете снега, таинственным и величественным, был окружён тёмными кочками, натыканными буквально везде. Или же это был сад? Сейчас рассмотреть всё убранство территории не представлялось возможным — он торопился. Стоило успеть до полного наступления темноты, ведь хозяева могли готовиться ко сну, а он хотел прояснить всё уже сегодня.       Быстро оглянувшись по сторонам и убедившись, что никого рядом нет и быть не могло, Иллуги оглянул сначала забор снизу вверх, оценивая, сможет ли он забраться по нему, а затем осмотрел его основание — у таких завидных домов почти всегда была лазейка. Ухмыльнувшись своей догадке, он расчистил ногой снег в особо рыхло выглядящем месте и пролез через открывшийся проход. Капюшон его тёплой куртки шумно проехался по снегу, но парень оказался внутри.       Впереди, идя по припорошенной дорожке, открывался вид на массивную тёмную дверь, ведущую внутрь. Света в окнах ни первого, ни второго этажа не наблюдалось. Неужели не успел? Он рысцой пробежал прямо ко входу и громко постучал кулаком по деревянной, явно покрытой чем-то ещё, поверхности. Глаза метнулись к непроглядным окнам, ища хоть какой-то отклик. В сердце поселилась тревога: «И на что я надеялся?». Иллуги ещё раз пристальней оглядел возвышающуюся перед ним дверь, в этот раз обнаружив тяжёлую и холодную на ощупь фигурку справа. Во рту у неё висела неподвижная ручка. Где-то он точно видел такое раньше, а потому без промедления схватился за неё и постучал вновь. В этот раз звук получился более громким и раскатистым — такой нельзя было не услышать, находясь внутри. Иллуги почти болезненно оглядел безразличный к его стараниям дом.       — Черт! — выругался он вслух.       К тому времени, как он подошёл сюда, уже успело изрядно стемнеть. Ночи в Снежной никогда не были благосклонны к её обитателям — пойдёт обратно сейчас и сгинет где-нибудь по пути в лесу, или сожрёт его кто. Много было вариантов. А помогать отцу кто-то ещё должен был, так что единственным разумным выходом в такой ситуации казалось остаться здесь, на чужом крылечке. В холоде, зато относительно безопасно. Да и, стоило признать, надежда умирала последней, поэтому Иллуги всё ещё тешил себя мыслями о возможном временном отъезде хозяев поместья. Вдруг завтра с утра они вернутся из поездки, а он тут как тут! Готов работать и выкладываться по полной.       Такие мысли вызвали невольный смешок. На самом деле намного больнее сейчас было бы принять очередную неудачу с поиском работы, смириться с тем, что другой возможности может и не подвернуться. На бирже его уже послали куда подальше и ему оставалось только попробовать ещё раз прибиться к нерадушным попрошайкам или продавать себя. Но он заставил откинуться эти мысли подальше, по крайней мере, до завтрашнего утра.       Иллуги прижался к двери спиной и обнял руками колени, приставленные к груди, посильнее закутываясь в меховую куртку — единственную, которая у него была. Капюшон плотно лёг на голову, укрывая лицо от поднимающегося из-за ветра снега. Ночью следовало ожидать пурги. Тем лучше, что он не двинулся в обратный путь.       Он посильнее укутался в одежду, чётко знающий, что эту ночь он переживёт.

***

      Невозможно было понять, сколько времени прошло с того момента, как он забылся в своих размышлениях и закемарил, но на глаз — всё ещё царила ночь. Проснулся Иллуги от звонкого собачьего лая рядом с собой.       — Э-эй, дружок ты чего?       Голос был всё ещё хриплым после сна, а глазам потребовалось трение перчаток, чтобы как следует разлепиться. Лохматая и пушистая собака громко гавкала рядом с ним, точнее — на него. Иллуги понимал, как это выглядит: какой-то незнакомый человек сидит на крыльце её предположительных хозяев. Будь он животным, тоже бы всполошился. Но страшного в этом он пока ничего не видел.       Дома было много животных. Сам он вырастил и отпустил на волю кучу зверушек, что уж говорить о добросердечном папаше, который не мог пройти мимо одинокой животинки. В общем, с местной, не совсем дикой, фауной наладить контакт он мог. Да и, как свой плюс в этом деле, он мог выделить то, что конкретно собаки его очень любили.       — Не волнуйся, я не враг. Я пришёл к твоим владельцам, — Иллуги вскинул руки ладонями вверх, показывая, что абсолютно не представляет угрозы для существа, и повернулся к нему лицом. Он сдвинул колени вниз, показывая, что на животе он тоже ничего не прятал.       Собака всё ещё не унималась. Видя чужие действия она на секунду замолчала, выжидая, но затем вновь залаяла с новой силой, ещё более отчаянно.       За пределами крыльца начинал подниматься ветер. Снег тонкой полоской со свистом вздымался вверх.       — Что стряслось? Мне стоит уйти? Прости, но я не могу, надо дождаться хозяев, — его тон, мягкий и уважительный, при этом не имел потаённой в нём даже крупицы страха. Иллуги держался уверенно, всё ещё не опуская ладони.       Собака затрясла своей светлой шерстью, то кидаясь куда-то в сторону, то опять поворачиваясь на парня. Лай становился надрывнее и надрывнее, заставляя поселиться неприятные мысли: «Что-то не так…».       Животное, будто чувствуя, что Иллуги близок к её переживаниям, кидается вперёд, хватая парня за рукав и тянет на себя.       «Ладно. Что-то определённо не так!» — сомнений не остаётся, и Иллуги решает, что лучше последовать за собачкой. Он пытается подняться на продрогших ногах, но застывшие колени не слушаются, значительно замедляя процесс. Собака, не унимаясь, продолжает тянуть его, в этот раз цепляясь за полы одежды.       — Я иду! Иду! Погоди немного…       Иллуги выпрямляется и оглядывает окресности. Его окружала непроглядная чернь, словно всё вокруг заволокло каким-то туманом. Даже тени деревьев вдалеке выглядели как-то жутко, напоминая искорёженные людские силуэты. Рассмотреть было сложно — яркий, жгучий глаза снег отсвечивал в глаза, а метущая пурга больно ударяла по щекам, сбивая. Белоснежное полотно стелилось нескончаемым полем перед ним, перенимая всё разнузданное внимание на себя. Иллуги был не из пугливых, но шестое чувство посылало непонятные сигналы в мозг. Понятно лишь было, что ему угрожала опасность, но какая именно?..       Он застопорился, не решаясь следовать в темноту за животным. Какой-то неописуемый липкий страх залёг в горле комом. Иллуги тяжело вздохнул и попытался ступить с крыльца. Капюшон за что-то зацепился и он нервно подёргал его. Ткань не поддавалась. Но цепляться ему было не за что. По крайней мере, Иллуги был уверен, что осмотрел место своего ночлега достаточно, чтобы знать. Под синхронизировавшийся рёв метели и собаки он медленно обернулся.       Капюшон был покрыт практически несколькосантиметровым слоем льда, словно тот насквозь промок в ледяной речке, а затем лежал на морозе много часов. От него тянулась куда-то вверх широкая и идеально гладкая сосулька. Иллуги глазами следовал от её конца, приросшего к капюшону, до основания, пока взгляд не уткнулся в почти омерзительно выглядящую ледяную глыбу. Её края напоминали ужасно выглядящий силуэт, сгорбленный и искривлённый, словно её разнесло взрывом, но благодаря морозу она застыла в этом неживом и немёртвом состоянии. Что-то между. Глаза распахнулись так широко, как могли, практически до боли от холодящего воздуха, щиплющего их; но Иллуги не смел отвернуться. Губы поджались. Ни единый звук не вырвался наружу, даже дыхание будто на секунду прервалось. Он вглядывался в эту отвратительную и жуткую ледяную скульптуру, пытаясь вынужденно увидеть в ней не то, что он увидел сначала. Но чем дольше он смотрел, тем ужаснее вырисовывалась картина. Мороз был беспощаден и его обезображенная морда в этой глыбе с каждой секундой приобретала всё более различимые человеческие черты.       Что-то больно впивается ему в замёрзшую руку и он наконец отворачивается.       Боль отрезвляет и приводит его в себя. Собачьи зубы прокусывают ладонь будто насквозь, а само животное рычит с безумным взглядом. Уши прижаты к голове, и Иллуги может совершенно точно сказать, что он не единственный видит эту фигуру за собой. Собака напугана, ужасно напугана, и всё равно силится вытащить Иллуги из этого проклятого места. На мгновение он успевает забыть, где находился и зачем приходил, но стало ясно — надо выбираться отсюда.       Он стискивает зубы и с силой выдёргивает руку. Иллуги выпутывается из рукавов, как сейчас казалось, неимоверно длинной куртки и громко даёт сигнал собаке, силясь перекричать бурю:       — Вперёд!       Она устремляется вглубь темноты и Иллуги, не оглядываясь, следует за ней. Светлый мех мельтешит перед ним, как фонарик у странной рыбы из чужих краёв. Он не разбирает дороги: под ногами — бело, впереди — бело, а по бокам — непроглядная чернь, исполосанная беспощадной метелью. Острые снежинки будто разрезали кожу своими неподражаемыми углами, впивались в неё, а мороз кусал всё лицо. Но всё меркло в сравнении с ощутимой угрозой. Из-за бьющего по глазам снега приходилось их щурить, но Иллуги изо всех сил старался не упускать из вида удаляющуюся светлую точку. Ноги не поспевали вслед за животным, застревая в сугробах, словно кто-то намеревался его остановить.       Белый кружок собаки достаточно далеко успел забежать вперёд, прыгнул и скрылся в темноте. Иллуги значительно отстал, но уверенно бежал следом. По крайней мере, по тому следу, который смог в последний раз увидеть, прежде чем ориентир исчез из поля зрения. Животное сейчас, скорее всего, чувствовало опасность ещё острее, чем он, а потому он мог сетовать лишь на собственню медлительность. Он старался бежать по более крепким местам, хотя всё под ним сливалось в единый поток белизны. Под ботинками что-то громко хрустело, и у Иллуги не оставалось времени думать, откуда там вообще лёд.       Он несдержанно ахает, когда правая нога проваливается особо глубоко, заставляя всё тело потерять равновесие. Иллуги безвозвратно летит вниз, вместо мягкого снега головой встречая каменную поверхность. Столкновение заставляет его на несколько секунд, а то и больше, зажмурить глаза. Он на какое-то время теряет связь с реальностью и более-менее начинает ощущать себя, лишь когда звон в ушах стихает и вместо него с оглушающим эхом слышится завывание ветра.       Правую часть лица ужасно морозит. Он силится подняться, но каждая попытка сопровождается головной болью. Лоб и всё, что выше него, пульсирует, не давая возможности сосредоточиться на происходящем, отдаваясь дискомфортом при любом шевелении. Взгляд не хочет фокусироваться — впереди размытая белая пелена и что-то тёмное прямо перед носом.       Он с усилием заставляет напрячься мышцы шеи, чтобы поднять голову над снегом. Под собой мутными пятнами он видит расплывающиеся красные пятна. Руки, продрогшие даже сквозь перчатки, проваливаются в рыхлый снег, как и ноги. Иллуги безуспешно барахтается в нём, теряя самообладание. Чем больше он применял усилий встать, тем больше закапывался вглубь.       Ладонь хватается за стоящий рядом тёмный объект, и он, среди всего этого ледяного бреда, оказывается твёрдым и устойчивым. Иллуги с надеждой опирается на него, пытаясь подняться. В полусогнутом положении он осматривает окружение и замечает, что объект был не прост. Гладкая, почти блестящая чёрная поверхность, за которую он держался, была обрисована чем-то светлым. Он щурится, чтобы сфокусировать взгляд, и с ужасом опадает обратно в снег. Перед ним суровое мужское старческое лицо.       Портрет зло смотрел прямо на Иллуги, пепеля своим холодным выгравированным взглядом. «Могила», — с ужасом проносится в голове. Ни одного кладбища не встретилось по пути Иллуги, так откуда тут взяться чьей-то могиле?!       Он даже не рискует сглотнуть; губы мёрзнут, дрожа то ли от страха, то ли от холода. Ноги словно медленно затягивает всё глубже и глубже, тихонько и почти незаметно. Иллуги с ужасом осознаёт, что чувствует что-то жгуче-морозное на своём плече; что-то, стремящееся дальше по руке. Он, неживой, ведёт глаза, с застывшей от холода влагой в них, вниз, на место распространяющегося холода. От плеча к предплечью тянется ледяная корка, нарастающая слоями. Он уже почти хочет жалобно всхлипнуть, но вовремя прикусывает собственный язык. Появляется знакомое ощущение неминуемой беды и он не решается повернуться. От страха и жуткого холода по загривку проходятся мурашки. Хотя прямо сейчас Иллуги было уже трудно сказать, чувствовал ли он хоть одну часть своего тела полностью — всё ощущалось примёрзсшим и чужим.       Он обессиленно падает уже всем корпусом на бок, чувствуя как вовсе не может контролировать ни единое своё движение. Лишь губы всё ещё по наитию дрожали. Болящую голову остужала корка льда, покрывающая волосы и пряди, спускавшиеся на лицо; а широко распахнутые синие глаза рисковали следующими заморозится навсегда. Неужели с таким выражением истинного ужаса он и умрёт от рук непонятной страшилки? Духа леса? Потустороннего хозяина поместья? И работа, и он сам — всё меркло перед единственной мыслью: «Хочу ещё увидеть отца!..».       Одинокая капля не успевает скатиться в снежную бездну, оказываясь замороженной прямо так.       Над Иллуги вспыхивает яркое синее пламя, озаряя собой всё вокруг.       Левый, ещё не замороженный, глаз наблюдает всё как в тумане. Тёмный силуэт проглядывается сквозь всполохи синего света, но разглядеть, что это, не получается. Иллуги чувствует, как его одежда намокает, а с конечностей сходит оцепенение. Двигать ими он оказывается не в силах, зато скованность пропадает.       Он не сразу замечает, как нечто тёмное склоняется к его лицу, разглядывая. Ответно посмотреть он не может — лишь мазанно водить мутным взглядом, находясь в секундном сознании. Нечто сверху шепчет на незнакомом языке. Иллуги пытается расслышать хоть какой-то знакомый звук, но безуспешно. Фигура наклоняется ещё ближе, закрывая собой весь обзор, даже синего свечения сзади больше не было видно.       — Хочешь жить?       Вкрадчивый, глубокий шёпот теплом прошёлся по ушной раковине.       Понадобилось несколько долгих секунд, чтобы осмыслить сказанное. Губы почти не шевелились, а из горла раздался задушенный хрип.       — Да, — сипло и настолько разборчиво, насколько вообще сейчас мог, ответил Иллуги.       — Тогда будь моим.       — Да, — по инерции соглашается Иллуги, будучи больше не в силах держать мысли в узде.       Тень сверху вновь заходится в неразборчивом шёпоте, но Иллуги всё равно не смог бы его разобрать, даже будь он на понятном языке. Сознание медленно утекало, ни единая мышца не слушалась его, и всё, что показывало, что он вообще ещё жив — полуоткрытый глаз.       Его лицо сгребают двумя ладонями, и почему-то от этих прикосновений становится больно. Они жгут, отогревая застывшие части тела и возвращая им чувствительность. Иллуги словно рвёт изнутри, но даже скудный хрип не получается выдавить из себя. Кроме щёк, он чувствует покалывание на губах. Их насильно раскрывают и проталкивают в рот нечто горячее. Нёбо горит и Иллуги чувствует, насколько больно становится от этого жара. Безвольная слезинка наворачивается на глаз и так же стремительно скользит вниз.       — Глотай.       Иллуги готов вот-вот отключиться, лишь бы не чувствовать эту боль. Словно раскалённое железо пропихнули в глотку и там ставили им клеймо.       Фигура нетерпеливо тянет его ближе. Что-то мягкое и склизкое коснулось его губ, почти тут же врываясь мимо них внутрь. Глотку ошпаривает приливом чего-то жидкого, но не менее горячего, проталкивая «раскалённое железо» дальше по горлу. Иллуги чувствовал каждый миллиметр перемещения этого жгучего предмета — за собой он оставлял будто ожоги. Всё тело горело, парню казалось, что он в одно мгновение загорится сам не хуже горстки сухих веток. Пульсация в голове вновь напомнила о себе и ощущений стало слишком много.       Последний раз он мазнул взглядом по объекту, исследующему его рот, и, заранее попрощавшись с миром, отключился.