21. Ренессанс

Война, подобно ненасытному зверю, пожирала пространство и время, перемалывая в своей утробе судьбы тысяч и тысяч людей. Прошло чуть больше полутора недель с тех пор, как Тору открыл глаза в подземном убежище Братства, и за эти дни кровопролитные столкновения разгорелись с новой, ужасающей силой по всем фронтам. Альянс Пяти Великих Стран, ведомый железной волей Четвёртого Райкаге Эя и тактическим гением командиров, продолжал медленно, но верно сжимать кольцо вокруг сил Акацуки, однако каждая победа давалась ценой невосполнимых потерь. Мобильные отряды воскрешённых легенд, управляемых Кабуто Якуши, появлялись в самых неожиданных местах, сея хаос и смерть, и среди всего этого безумия разворачивались личные драмы, трагедии и акты невиданного мужества. В Стране Молний, где скалистые пики пронзали свинцовое небо, а ветер, казалось, навсегда пропитался запахом гари и озона, Первая дивизия под командованием Даруи всё ещё зализывала раны после столкновения с демоническими братьями Кинкаку и Гинкаку. Однако передышка оказалась недолгой. Разведчики доложили о приближении нового, не менее опасного противника, и сердца бывалых ветеранов дрогнули, когда над иззубренными скалами разнеслось знакомое, режущее душу пение чакры Эдо Тенсей. Из клубов чёрного дыма и багровых всполохов на поле боя выступила фигура, которую шиноби Конохи меньше всего ожидали и больше всего боялись увидеть по ту сторону баррикад. Это был Сарутоби Асума, бывший командир десятой группы, наставник Трёх Божественных Свитков Конохи, сын Третьего Хокаге, человек, чей смех и чьи наставления стали фундаментом для целого поколения молодых ниндзя. Шикамару застыл, словно поражённый молнией, когда его глаза различили сквозь угольную дымку до боли родной силуэт. Высокий, широкоплечий, с неизменной сигаретой в зубах, чей дым, увы, не имел запаха, ибо был лишь иллюзией воскрешённого тела, Асума стоял, опустив голову. Его карие глаза были лишены привычной теплоты — их заволокла мутная пелена склеры Эдо Тенсей, но в глубине зрачков всё ещё теплился отблеск прежней воли. Рядом с Шикамару замерли Ино и Чоджи. Время для них словно остановилось. — Не может быть... Асума-сенсей, — прошептала Ино, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. Она видела, как её учитель, человек, который учил её никогда не сдаваться и верить в своих товарищей, сейчас медленно поднимает свои знаменитые кастеты с лезвиями, облачёнными чакрой Ветра. — Охренеть, — выдохнул Чоджи, его лицо, обычно полное добродушия и решимости, исказилось гримасой глубочайшей боли. Воспоминания нахлынули на него с чудовищной силой: как Асума подбадривал его на тренировках, как обещал сводить их всех в лучшее барбекю, когда они станут чунинами, как защищал их ценой собственной жизни от Хидана. Теперь этот человек стоял перед ними по ту сторону, и законы войны требовали от них невозможного. Асума поднял голову и медленно оглядел своих бывших учеников. Его голос, слегка искажённый хрипотцой воскрешённого, но всё такой же узнаваемый, разнёсся над каменистым плато. — Шикамару... Ино... Чоджи. Вот вы какими стали, — в его голосе не было угрозы, лишь горькая гордость и неизбывная печаль. — Вы так выросли. Я вижу это по вашим глазам, по вашей стойке. Я горжусь вами, ребята. У Шикамару перехватило дыхание. Его острый, как скальпель, ум, способный просчитывать сотни ходов вперёд, отказывался подчиняться. Он понимал, что перед ним всего лишь марионетка, что настоящий Асума ушёл, но слова, искренние и тёплые, разрывали ему душу в клочья. — Сенсей... — прошептал он, и его руки, готовые сложить печать Теневого Связывания, дрогнули. — Мы не хотим сражаться с вами. — Знаю, — Асума сделал шаг вперёд, его тело двигалось скованно, неестественно, словно управляемое невидимыми кукловодом. — Но я не могу контролировать своё тело. Слушайте меня внимательно, потому что времени мало. Я обязан атаковать, но я могу говорить. Поэтому я расскажу вам, как победить меня. Чоджи всхлипнул, сжимая кулаки до хруста костяшек. — Нет! Мы не будем! Мы найдём способ освободить вас! — Не найдёте, Чоджи, — твёрдо оборвал его Асума, и в его глазах на мгновение блеснул прежний, стальной взгляд командира. — Слушайте приказ. Моя техника Освобождения Огня: Пылающая куча пепла создаёт огромное облако горячего пепла, после чего следует искра. Это техника площади. Мой Стиль Ветра способен прорезать ваши защиты. Но скорость ваших действий превышает мои показатели. У меня есть окно между формированием облака и поджиганием. Шикамару, используй свою тень в момент, когда я начну выдох, но до того, как сформирую печать Огня. Тело Асумы, повинуясь приказу Кабуто, рванулось вперёд, и наставник, сжав зубы от собственного бессилия, выкрикнул: — А теперь сражайтесь, трусы! Покажите мне вашу волю! Завязался бой — быстрый, жестокий и полный душераздирающего трагизма. Асума атаковал яростно, но его ученики видели, что он подставляется, оставляет прорехи, специально замедляется на долю секунды, чтобы дать им шанс увернуться. Он кружил вокруг них, используя своё тело как снаряд, а кастеты с лезвиями как продолжение своей чакры. Шикамару, скрепя сердце, анализировал, строил формации и выкрикивал приказы Ино, которая использовала Технику Переноса Разума, пытаясь хотя бы на миг затормозить движения учителя. Но Кабуто усилил контроль, и с каждым разом перехватывать управление становилось всё труднее. Настоящая драма развернулась вокруг Чоджи. Огромный, полный сил ниндзя, который мог одним ударом сокрушить скалу, стоял как парализованный, и по его широким щекам текли слёзы. Каждый раз, когда Асума атаковал, Чоджи уворачивался в последний момент, но сам не наносил ударов. Он не мог. Образ учителя, подбадривающего его в детстве, был слишком силён. — Чоджи! — взревел Асума, уклоняясь от тени Шикамару, и намеренно громко, так, чтобы слышали все, выкрикнул: — Ты всё тот же толстый и бесполезный плакса! Сколько бы техник ты ни выучил, ты никогда не станешь воином, потому что у тебя нет духа! Ты позор для своего клана! Чоджи вздрогнул так, словно его ударили хлыстом. Ино обернулась с ужасом, понимая, что это жестокая и намеренная провокация, но Чоджи уже не слышал ничего. В его груди что-то оборвалось, а затем вспыхнуло с невероятной, ослепляющей силой. В его памяти пронеслось лицо отца, Чозы Акимичи, слова, сказанные в тот день, когда он принял волю клана, клятву защищать своих друзей, свою деревню, свою ниндзя-путь. Асума, пользуясь замешательством Ино, резко сменил траекторию и атаковал именно её, сложив печать Огня. Губы Ино ещё шевелились, когда у неё перед глазами вспыхнула багровая стена. Это была Техника Освобождения Огня: Пылающая куча пепла. — Ино! — дикий, полный животного ужаса крик вырвался из горла Чоджи. Но тут же тело Ино было отброшено в сторону — это Чоджи, наконец, двинулся, вложив всю свою мощь в рывок. Но на пути огненного шквала встал именно Шикамару, которого сила атаки отбросила назад. Ино, чудом уцелев, увидела, как Чоджи замер. В его глазах больше не было слёз. — Толстый... — прошептал Чоджи, но в этом шёпоте теперь слышалась не обида, а звенящая сталь. — Вы ошибаетесь, сенсей. Я не толстый. Я — следующий глава клана Акимичи! И у меня есть долг перед моими товарищами! Я не подведу ни их, ни вас! В тот же миг Ино, осознав, что уговоры бессильны и что Чоджи может погибнуть от собственных сомнений, применила отчаянный ход. Она сложила печать и направила свою духовную чакру прямо в разум друга. Техника Переноса Разума сработала мгновенно. Тело Чоджи на секунду замерло, а когда он снова открыл глаза, в них не было и тени сомнения. Ино пожертвовала своими силами, взяв контроль над телом Чоджи, чтобы дать ему возможность сражаться, минуя его моральную боль. — Чоджи, я знаю, ты слышишь меня внутри! — голос Ино эхом звучал в сознании Чоджи, в то время как она управляла его телом, уклоняясь от града ударов Асумы. — Я не могу использовать твои техники так же хорошо, как ты! Но ты можешь! Доверься мне! Дай мне свою силу, а я дам тебе свою волю! Мы победим ради него! Ради Асумы-сенсея! — Ино права, — раздался спокойный, сосредоточенный голос Шикамару, который уже оправился от взрыва и создавал разветвлённую сеть теней на земле. — Это единственный способ, Чоджи. Ты должен стать клинком, который освободит нашего учителя из этого проклятого плена. Ты не убиваешь его — ты даруешь ему покой. Внутри своего тела Чоджи услышал их обоих. Услышал слова отца, слова сенсея, сказанные с такой жестокой любовью. Он вспомнил все битвы, все насмешки, всю свою жизнь, полную стремления стать лучше для тех, кого он любит. И в этот момент сковывавшие его цепи сломались. Он мягко, но настойчиво перехватил контроль у Ино, и их сознания на краткий миг слились воедино. Тело Чоджи окуталось ярким, золотистым сиянием. Потоки чакры, плотные и чистые, закружились вокруг него вихрем, концентрируясь на лопатках. Техника Расширения была отброшена в пользу высшей, самой опасной и в то же время самой прекрасной техники клана Акимичи. — Это... — Асума, даже будучи под контролем, широко раскрыл глаза, и на его мёртвом лице отразилась искренняя, живая радость. Он остановил атаку на мгновение, дав своим ученикам этот шанс. — Крылья Бабочки... Чоджи, ты сделал это! Ты смог! За спиной Чоджи раскрылись огромные, великолепные крылья, сотканные из сияющей голубой и золотой чакры. Они были похожи на крылья гигантской бабочки, переливающиеся и прекрасные, но их появление означало сжигание калорий с чудовищной скоростью, превращение самой плоти в чистую, сокрушительную мощь. Чоджи больше не был тем пухлым мальчиком. Он был воином, чей удар мог изменить рельеф местности. Вены на его теле вздулись, а мышцы обрели стальную твёрдость. В его глазах сияла не ярость, а глубочайшая, спокойная решимость. — Давайте, ребята! — крикнул Асума, с трудом вырывая слова из горла, сковываемого техникой Кабуто. — Победите меня! Покажите мне, каково это — иметь таких учеников! Шикамару действовал мгновенно. Его Тень, усиленная до предела, скользнула по земле множеством чёрных щупалец, целясь в ноги учителя. Асума попытался подпрыгнуть, но Ино, освободившаяся от техники переноса, уже ждала этого. Её собственная духовная техника ударила на опережение, дезориентируя контроль Кабуто на долю секунды, и Асума споткнулся. Этого хватило. Чоджи ринулся вперёд, словно выпущенный из гигантской катапульты снаряд. Его огромный кулак, усиленный крыльями чакры, обрушился на Асуму с небес. Удар был такой силы, что каменистое плато под ними просело, образовав огромный кратер с расходящимися трещинами. Асуму, словно тряпичную куклу, отшвырнуло на сотни метров, и он врезался в соседний утёс, скала раскололась, и огромные валуны погребли его под собой. Вздымая облака пыли, Чоджи приземлился, тяжело дыша. Его крылья всё ещё мерцали за спиной, освещая изуродованное битвой поле боя. — Мы сделали это... — прошептала Ино, в изнеможении падая на одно колено, но не сводя глаз с того места, где исчез их учитель. Шикамару мрачно зашагал вперёд, и ребята последовали за ним. Когда пыль осела, они увидели своего сенсея. Асума был буквально пригвождён к скале обломком своего собственного кастета, оторванного во время боя и вбитого в камень ударом Чоджи. Его тело, разрушаемое и восстанавливающееся, судорожно пыталось освободиться, но ирония судьбы была сильнее — его собственное оружие обездвижило его. — Вот так ирония, — усмехнулся Асума одними губами. — Я застрял тут со своей же зубочисткой. Отличный удар, Чоджи. В этот момент к ним уже спешила команда запечатывания с белыми свитками и специальными бинтами наготове. Но у них были ещё минуты, чтобы попрощаться. Чоджи, Ино и Шикамару встали полукругом перед своим поверженным сенсеем. Слёзы снова текли по щекам Чоджи, но это были уже слёзы облегчения и скорби. Асума же смотрел на них с бесконечной нежностью и гордостью, той самой, что они помнили по мирным временам. — Вы идеально образовали формацию, — сказал он, переводя взгляд с одного ученика на другую. — Шикамару, ты провёл блестящий анализ. Ино, твоя решимость и твоя готовность поддержать Чоджи в самый тёмный час — это то, что делает тебя настоящим медиком душ. А ты, Чоджи... Ты стал сильным. Ты стал добрым воином. Я всегда знал, что ты сможешь. — Асума-сенсей... — голос Чоджи дрожал. — Я так скучал по вам. — И я по вам, — тихо ответил Асума, и даже в его мёртвых глазах на миг блеснула влага. — Запомните, ребята. Король — это не просто пешка. Он должен быть готов защищать своих солдат. Вы сегодня доказали, что каждый из вас — настоящий король. Спасибо вам... за то, что дали мне уйти с честью. За то, что я смог увидеть ваше идеальное образование. Я люблю вас. Передайте Куренай... нет, не надо. Она и так знает. А теперь идите. Идите и выиграйте эту войну. Команда запечатывания развернула свитки. Вспыхнул сложный узор фуиндзюцу, и тело Асумы, объятое светом, начало рассыпаться в прах, возвращая дух сенсея в пределы Чистого Мира. Его лицо в последние секунды озарила улыбка, и на ней не было боли — только покой и любовь. Десант зачистки уже праздновал локальную победу, когда над горизонтом, словно предвестник неминуемого апокалипсиса, возник зловещий багрово-чёрный вихрь пространственно-временного дзюцу. Воздух наполнился тяжёлой, удушливой, буквально давящей на плечи чакрой такой плотности, что даже у ветеранов перехватило дыхание. Из вихря, медленно и театрально ступая по воздуху, вышел Тоби. Его оранжевая маска в виде спирали тускло блестела в свете заходящего солнца, а единственный видимый глаз Шарингана горел странной, отстранённой яростью. — Какая трогательная сцена, — его голос звучал неестественно, как шёпот мёртвого эха. — Вы, жалкие черви, празднуете свои маленькие победы, не понимая, с чем вам предстоит столкнуться. Он вскинул руки вверх, складывая печати, и само пространство задрожало. Земля под ногами шиноби треснула, расходясь глубокими оврагами, и из этих разломов, из ниоткуда, начал материализовываться Гедо Мазо — Демоническая Статуя Внешнего Пути. Огромная, с жуткой, иссохшей фигурой, напоминающей мумию гиганта с десятью глазами, закрытыми повязками, она взревела. Этот звук не был звуком — это был удар неочищенной чакры прямо в мозг, заставляющий даже самых стойких ниндзя падать на колени, зажимая уши. Гедо Мазо, слепо размахивая своими чудовищными конечностями, начал крушить всё на своём пути. Ожившие деревянные драконы, порождённые из спины статуи, с рёвом вгрызались в скалы, обрушивая их на головы отступающих солдат. Шикамару едва успел увернуться от каменной глыбы размером с дом. — Это ещё что за чертовщина?! — выкрикнул он, пытаясь оценить масштаб угрозы и не находя ей аналогов. — Эта штука... она поглощает чакру! И действительно, всё, к чему прикасалась статуя или её деревянные драконы, мгновенно лишалось чакры, солдаты падали без сил, а любые дзюцу, направленные на статую, просто впитывались в неё без какого-либо эффекта. Паника начала распространяться среди шиноби. — Мы не можем её остановить! — закричал кто-то из солдат Страны Молний, и его голос потонул в новом, леденящем кровь рёве статуи. И в этот критический момент, когда, казалось, линия обороны вот-вот рухнет, когда даже хвалёная логика Шикамару дала сбой перед лицом абсолютной мощи, вперёд выступил Чоджи. Его крылья бабочки всё ещё трепетали за спиной, хотя их сияние уже начало тускнеть из-за колоссального расхода энергии. — Я задержу её, — сказал он так просто и спокойно, что Ино не сразу поняла смысл его слов. — Что?! Чоджи, нет! Ты израсходовал почти все силы! Это самоубийство! — Сейчас не время для споров! — крикнул Чоджи, и в его голосе зазвенел металл будущего главы клана. — Если её не остановить, она уничтожит всех! Кто-то должен задержать её до подхода подкрепления! Я смогу! Это мой долг! Не дожидаясь ответа, Чоджи сложил печать и активировал Технику Расширения. Но не ту, что раньше. Он вложил в неё всю свою волю, всю свою чакру, всё своё сердце. Его тело начало расти, увеличиваясь до невообразимых размеров, превосходя всё, что он когда-либо делал. Десять метров, двадцать, пятьдесят, сто! Он стал гигантом, сопоставимым по размерам с самой Гедо Мазо. Земля содрогалась от каждого его шага. — Я — Чоджи Акимичи! — взревел он, и его голос эхом разнёсся по всему фронту, придавая сил напуганным солдатам. — Будущий глава своего клана! И я не позволю тебе, уродливая кукла, уничтожать моих товарищей! Два титана столкнулись в центре долины. Чоджи налетел на статую, словно живой таран, обхватив её своими огромными, увеличившимися руками. Гедо Мазо ревела, изрыгая чакру, а её деревянные драконы вонзили свои зубы в плечи и спину Чоджи. Дикая, нечеловеческая боль пронзила его тело, лишая сил, высасывая чакру, но он не разжал хватку. Он стоял, упираясь ногами в землю, проламывая в скальной породе огромные траншеи, и держал статую, не давая ей продвинуться к остальным солдатам ни на шаг. Кровь гигантских размеров заливала землю, его дыхание становилось всё тяжелее, а края зрения начали затягиваться тьмой. — ЧОДЖИ! — кричала Ино, и её крик заглушался грохотом битвы. — Держись, Чоджи! — вторил ей Шикамару, отчаянно пытаясь найти тактическое решение в безвыходной ситуации, но даже его гений был бессилен против техники, поглощающей любую чакру. А затем на горизонте, подобно спасительной буре, появился вихрь. Он нёсся над землёй, сметая всё на своём пути, и внутри этого вихря была фигура ещё одного гиганта. Грузный, массивный, облачённый в броню клана Акимичи, с символом «Еда» на груди, он выглядел как воплощение самой силы. Это был Чоза Акимичи, Пятнадцатый Глава Клана Акимичи. Его лицо, искажённое решимостью и ужасом за судьбу сына, было сосредоточено на одной цели. Он не кричал приказов. Он просто пришёл, как и обещал всегда быть рядом. — Прости, что заставил ждать, сынок! — громоподобный голос Чозы перекрыл даже рёв статуи, когда он, тоже использую Технику Расширения, достиг размеров Чоджи и врезался в Гедо Мазо с фланга. Это был удар, в который он вложил не только свою чакру, но и всю отцовскую любовь и ярость. Вдвоём, отец и сын, словно два разгневанных титана из древних легенд, начали крушить статую. Чоза взял на себя основную атаку, его огромные кулаки, покрытые бронёй из утолщённой чакры, молотили по туловищу Гедо Мазо, не давая ей восстановиться и породить новых драконов. Чоджи, видя, что отец рядом и что он не один, почувствовал невероятный прилив сил. Его второе дыхание открылось, и он с новым рвением, используя свои крылья бабочки, ставшие гигантскими, словно два утёса, обрушился на голову статуи сверху, отвлекая её от отца. Их совместная атака была сокрушительной. Двойной удар «Сверхразрушающей Бабочки-Бомбы» от отца и сына обрушился на Гедо Мазо, и чудовищная статуя, лишённая поддержки остальных членов Акацуки, не выдержала. С оглушительным треском её туловище пошло гигантскими трещинами, деревянные драконы рассыпались в труху, и она начала медленно, величественно заваливаться назад, а затем, подхваченная пространственно-временным вихрем, исчезла так же внезапно, как и появилась. Тоби, осознав, что рискует потерять ключевой сосуд для Десятихвостого, поспешно ретировался, отозвав статую. Тишина, наступившая после исчезновения статуи, была оглушительной. Слышалось лишь тяжёлое, как кузнечные меха, дыхание двух гигантов, медленно уменьшающихся до нормальных размеров. Когда Чоджи и Чоза вернулись к своему обычному росту, упав от истощения на израненную землю, многотысячная армия Альянса взорвалась криками радости и триумфа. Это была не просто победа. Это была демонстрация несокрушимого духа и силы воли. Чоза, лежа на земле и тяжело дыша, повернул голову к своему сыну. Его лицо, покрытое пылью и ссадинами, сияло. — Чоджи... — прохрипел он. — То, что ты сделал сегодня... я горжусь тобой больше, чем когда-либо в жизни. Ты встал перед лицом смерти и не отступил. Ты защитил своих товарищей. Ты достоин звания следующего главы клана Акимичи. Чоджи слушал, и слёзы, которые он больше не мог и не хотел сдерживать, снова потекли по его щекам. Но теперь это были слёзы чистейшего счастья. — Спасибо... отец... — только и смог вымолвить он. — А теперь вырубайся, — Чоза хрипло рассмеялся. — Ты заслужил. И он, и Чоджи одновременно потеряли сознание, пока отряды ирьёнинов во главе с Ино спешили к ним, чтобы вытащить с поля боя героев. Война продолжалась, но в этот день в Стране Молний горело пламя мира, зажжённое мужеством и любовью учеников к своему учителю и отца к своему сыну. --- Пока на далёком фронте гремели битвы и ковались легенды о мужестве и трагедии, в Высокогорном Убежище Братства Ассасинов, скрытом от глаз простых смертных в самом сердце неприступных скал, царила совершенно иная, но полная не менее напряжённой борьбы атмосфера. Это была борьба Тору за самого себя. Прошло уже достаточно времени с момента его кошмарного сна, когда Аки впервые привела его в чувство. За это время Тору прошёл путь от беспомощного калеки, прикованного к постели, до воина, заново открывающего пределы своих возможностей. Целительный сон, в который его погружала особая «серебристая» чакра Аки, сотворил чудо. Внутренние каналы, повреждённые, а местами разорванные, восстановились, и уровень его чакры начал расти с поразительной, пугающей скоростью. Целители Братства лишь качали головами, не в силах объяснить аномалию. Тору впитывал силу, словно сухая земля впитывает воду после долгой засухи. Он начал с медитаций, занимающих по десять-двенадцать часов в день, а затем перешёл к изнурительным физическим и чакровым тренировкам под чутким, а иногда и излишне тревожным присмотром Аки. Сегодня был именно такой день. В просторном тренировочном зале, представляющем собой огромный грот с идеально гладкими, отполированными ветром и чакрой стенами, освещённый всё теми же магическими кристаллами, Тору, облачённый в лёгкую чёрную безрукавку и свободные белые штаны, стоял в центре, сосредоточенно восстанавливая дыхание. Его татуировки — символ принадлежности Братству и знак его собственного, особого пути — слабо мерцали на обнажённых плечах, как и шрам, обвивающий всю правую руку до плеча, — багровый, уродливый рубец, напоминание от цепи Белого Зецу. Этот шрам стал частью его, и Тору знал, что он никогда не исчезнет. Аки стояла в нескольких метрах от него, скрестив руки на груди. Она надела свою обычную боевую экипировку — облегающую белую тунику с глубочайшим капюшоном, который сейчас был откинут, мягкие кожаные перчатки и высокие красные сапоги без каблуков, доходящие до колен. Её волосы, отливающие лунным серебром, были собраны в высокий хвост, открывая взору изящные татуировки на шее и плечах. На её лице застыла смесь профессиональной озабоченности и плохо скрываемого восхищения. — Тору, — начала она тем тоном, которым обычно начинала свои лекции, — ты делаешь успехи, которые я не могу объяснить рационально. Твоя спина, твои ноги — они в полном порядке. Сращивание тканей прошло идеально. Но это, — она кивнула на его правую руку, где пульсировал шрам, — всё ещё напоминает о себе. Я настаиваю, чтобы ты не перегружал именно эту руку, пока мы не проведём полную диагностику. — Аки, — спокойно, но с ноткой раздражения ответил Тору, вытирая пот с лица, — ты твердишь мне это каждый день. Я чувствую руку. Она работает. Шрам болит, но боль — это иллюзия. Ты сама учила меня этому. Или... — он лукаво прищурился, сделав шаг к ней, — ты будешь стоять у меня над душой, пока я не превращусь в старика? Аки смутилась, на её бледных щеках проступил тот самый предательский румянец, который она так тщательно училась скрывать, но который всегда появлялся, когда он смотрел на неё вот так. — Не паясничай, Повелитель, — буркнула она, отворачиваясь к стойке с тренировочным оружием. — Мы, кажется, договорились, — усмехнулся Тору, разминая кисти. — Зови меня Тору. — Хорошо, Тору, — с некоторым трудом произнесла она и добавила уже строже: — Но хватит болтовни. Ты говорил, что хочешь опробовать что-то новое с Бьякуганом. Давай. Я готова. Тору кивнул и закрыл глаза. В тишине тренировочного зала он сосредоточился. Все его тренировки с Хинатой, всё, чему она его учила терпеливо и нежно, и всё, что он впитал от клана Хьюга, смешалось теперь с его собственной чакрой. Когда он открыл глаза, они преобразились. Карие радужки исчезли, уступив место чистому, молочному белому цвету с едва заметным сероватым оттенком у зрачков. Вокруг его висков проступили вены, питающие додзюцу. Для него мир мгновенно стал картиной потоков чакры: он видел, как бьётся сердце Аки, как течёт её серебристая чакра, готовясь к спаррингу. — Впечатляет, — честно призналась Аки, принимая стойку. — Контроль стал идеальным. Но видеть и реагировать — разные вещи. Тору ответил действием. Он сорвался с места, используя усиленное восприятие, чтобы предвидеть движения Аки. Он убрал скрытый клинок, положившись на техники рукопашного боя Хьюга, смешанные с убийственной грацией ассасина. Его ладони, выставленные вперёд, наносили точечные, молниеносные удары, целясь в тенкецу. Аки, будучи опытным бойцом и не используя чакру в полную силу, уклонялась с грацией воды, её тело изгибалось под невозможными углами, уходя от атак. Они кружили друг вокруг друга в смертельном, но полном странной гармонии танце. — Ты всё ещё оставляешь дыру в защите на левом фланге! — выкрикнула Аки, делая подсечку. — Только потому, что поджидаю тебя там! — парировал Тору, и в этот момент он активировал новую технику. Резкий, концентрированный поток воздуха сорвался с его вытянутых пальцев. Техника Воздушного Жала. Воздух приобрёл форму острого полупрозрачного клина, который с воем рассёк пространство и выбил тренировочный кинжал из руки Аки, не задев её саму, но заставив пошатнуться. Аки отпрыгнула, потирая тыльную сторону ладони. Её глаза расширились от удивления. — Ты модифицировал стиль ветра Намиказе под точечную атаку. Ты ненормальный! — Я просто учусь быстро, — он ухмыльнулся, но его грудь уже вздымалась от напряжения. Он не дал ей передышки. Сложив печать, Тору подпрыгнул и буквально ныряет в каменный пол, который подёрнулся рябью, словно вода. Техника Ныряющего Крота — старая техника, но модифицированная им с помощью чакры земли и ассасинского чутья. Аки замерла, активируя все свои сенсорные способности. Тишина. Затем, прямо у неё из-под ног, без предупреждения, вырвалась рука, схватила за лодыжку и дёрнула вниз, но Аки, ожидавшая этого, кувыркнулась назад, высвобождаясь. — Хорошая попытка, — выдохнула она. Тору выбрался из-под земли в нескольких метрах от неё, тяжело дыша. — Ладно, на сегодня хватит, — заявила она, хотя ей явно хотелось продолжать. — Ты истощён. Рука, — она указала на его правую руку, по которой бежали крошечные, но яркие искорки чакры из-за перенапряжения в области шрама. — Тебе нужно отдохнуть. Тору не стал спорить. Он отключил Бьякуган и позволил Аки взять его за запястье, чтобы проверить пульс. — Аки, — позвал он, когда её холодные пальцы коснулись его кожи. — Почему ты не участвуешь в миссиях? Ведь ты целитель, но ты и боец. Ты нужна там. Аки замерла, не поднимая глаз. Её ресницы дрогнули. — Мой долг — быть здесь, следить за твоим восстановлением, — её голос звучал сухо, официально. — Такова воля Джиро-самы. — Воля Джиро или твоя собственная? — тихо спросил Тору. Она не ответила, лишь сильнее сжала его запястье. --- Позже, когда напряжение тренировки спало, они отправились на поверхность. Это стало их ежедневным ритуалом: покинуть душные, пропитанные запахом сырости и масла каменные коридоры и выйти на небольшую, скрытую от посторонних глаз смотровую плошадку, которая была вырублена в скале высоко над ущельем. Площадка была крошечной, способной вместить лишь небольшую деревянную лавку и несколько кадок с неприхотливыми горными растениями, посаженными кем-то из ассасинов для очищения воздуха. Здесь ветер был свеж, а вид открывался на головокружительный лабиринт пиков, окутанных облаками. Тору сидел на лавке, откинувшись на спинку и глядя, как солнце медленно клонится к закату, окрашивая снежные шапки гор в нежные, розово-золотистые тона. На нём была свободная лёгкая белая рубашка и такие же штаны, чтобы тело остывало после тренировки. Аки сидела рядом, чуть поодаль, в своей простой белой тунике без рукавов, сбросив перчатки и сапоги, и подставив босые ноги под последние тёплые лучи солнца. Её серебристые волосы развевались на ветру. Она смотрела на горизонт, но мысли её витали где-то далеко. — Знаешь, — нарушил тишину Тору, — после всего, что случилось, после пещеры, после Шеда... я думал, что никогда больше не смогу вот так сидеть и смотреть на закат. Что внутри меня осталась только тьма. Но здесь... — он помедлил, — здесь я чувствую покой. И это странно. — Это горы, — ответила Аки, не оборачиваясь. — Они старше любой войны. Им всё равно, кто победит. Но они дают силу тем, кто умеет слушать. И ты... ты стал слушать, Тору. — Я стал слушать тебя, — поправил он её, поворачивая голову. — Та история, которую ты рассказываешь... о Первой Цивилизации, о Частицах Эдема... она как кусочек паззла, которого мне не хватало всю жизнь. Я видел сны об этих предметах с детства. Думал, это просто бред сумасшедшего голодного мальчишки. А теперь выясняется, что это наследие. Аки повернулась к нему и мягко улыбнулась. Закатное солнце золотило её бледное лицо, делая его почти неземным. — Ты не один такой. Многие ассасины видят отголоски Первой Цивилизации во снах. Это зов крови. Наш долг — хранить знания о них и не дать им попасть в руки Тамплиеров. Или тех, кто, как Мадара, ищет абсолютного контроля, сам не понимая, что станет марионеткой в руках ещё большей тьмы. — Расскажи мне ещё что-нибудь, — попросил Тору. — Например, о Частице Эдема, которая находится в этом мире. — Я... — начала Аки, но её голос прервался. Всё её тело напряглось в тот же миг, что и тело Тору. Воздух вокруг них словно сгустился, стал вязким и невыносимо холодным. — Чакра, — прошептал Тору, и его глаза мгновенно наполнились Бьякуганом. Белые зрачки вены напряглись у висков, сканируя пространство. — Подозрительно знакомая и невероятно враждебная. Множественные цели. В этот самый миг тишину взорвал металлический лязг и свист рассекаемого воздуха. Над площадкой, словно из ниоткуда, материализовалась команда Така. Суйгецу Хозуки возник первым, его тело, подобное водяной амёбе, бесшумно вылилось из расщелины, а в руке уже формировался гигантский меч Кубикирибочо, реплика легендарного оружия. Карин Узумаки, её алая грива волос развевалась на горном ветру, приземлилась на скальный выступ чуть выше, её розовые глаза смотрели с угрюмой, обречённой решимостью. Джуго, грузный и мрачный, с уже частично изменившейся в боевую форму рукой, рухнул на площадку, подняв облако пыли и едва не расколов каменную лавку. И, наконец, он. Саске Учиха. Он спустился медленно, плавно, словно падающий лист, и приземлился прямо напротив Тору, на расстоянии всего нескольких метров. Его тёмные волосы были длиннее, чем прежде, и закрывали один глаз, а второй глаз, украшенный узором Мангекё Шарингана — странным, трёхлепестковым, — горел ледяной, всепоглощающей ненавистью. Одет он был в свободную светло-серую рубашку с высоким воротником, тёмные брюки и пояс с мечом. Тору медленно, не делая резких движений, поднялся. Аки встала рядом, опустив руку к скрытому клинку. — Саске Учиха, — голос Тору прозвучал глухо, но в нём не было страха. — Вот так сюрприз. Как я понимаю, ты не на чай зашёл. — Ты понимаешь, — Саске говорил коротко, отрывисто, и в его голосе клокотала ярость, которую он сдерживал с видимым трудом. — Я искал тебя повсюду. Ради этого я объединился с Тоби, залез в сердце самой тьмы. Ради этого я выслеживал остатки твоей жалкой секты. — Ты нашёл нас, — констатировал Тору. — Впечатляет. У Братства хорошая скрытность, но против Мангекё Шарингана, настроенного на поиск... видимо, устоять сложно. Но зачем я тебе? Что я тебе сделал? Саске скрипнул зубами, и его чакра взревела, окутывая его фигуру фиолетовым, зловещим ореолом. — Что ты сделал?! Ты помешал мне! Вы с этим идиотом Наруто! Вы были там, когда я должен был завершить мою жизнь, мою месть! Вы оба были теми, кто отвлёк Итачи, кто передал мне его ложь! Кто заставил меня усомниться в том, что я убил его ради правосудия! Вы украли у меня месть! Вы послали меня по кругу ада, заставив узнать, что Итачи на самом деле был... — он запнулся, и его голос на мгновение дрогнул, но тут же вернулся к прежней ярости, — был патриотом, уничтожившим наш клан по приказу Конохи! Он вырезал нашу семью, чтобы защитить меня! И он умер, так и не дождавшись справедливого возмездия, потому что вы двое влезли не в своё дело! Тору молчал, впитывая каждое слово. Он помнил тот день. День, когда битва с Итачи закончилась не смертью, а исповедью. Когда умирающий Итачи, поражённый болезнью и изнеможением, направил свой палец в лоб Саске не для того, чтобы выколоть глаза, а чтобы в последний раз извиниться. Они с Наруто не вмешивались, но их присутствие и их собственная битва с Тоби создали ту самую стену, которая помешала Саске погрузиться в пучину триумфа. — Твоя месть была бы пустой, Саске, — сказал он наконец спокойно и твёрдо. — Ты убил бы Итачи и остался бы с пустотой. Потом ты бы узнал правду от Тоби и стал бы мстить Конохе. Разве это не то, что ты делаешь сейчас? Твой путь мести — это бесконечный цикл. Ты злишься не на меня. Ты злишься на саму правду. На то, что Итачи любил тебя больше, чем ненавидел клан. — Замолчи! — взревел Саске, и его Сусаноо частично материализовалось — гигантский фиолетовый скелетообразный торс, который схватил Тору энергетической рукой и отшвырнул в сторону, впечатав в каменный выступ. Аки вскрикнула, но Тору зарычал, поднимаясь на ноги. С его разбитой губы заструилась кровь. — Ты не понимаешь! — продолжил Саске. — Ты никто. Ты паршивый аутсайдер, подобранный Хьюга, ты не знаешь, что такое клан! Что такое быть последним, в чьих жилах течёт кровь тысячелетий! Тору тем временем перевёл взгляд на Карин. Она стояла бледная, отводя глаза. Он узнал её — ту самую девушку, которую после битвы в Стране Железа Саске, обезумев от бессилия, едва не убил на месте ударом Чидори. Они с Наруто, Какаши и Сакурой вытащили её, истекающую кровью, залечили раны в госпитале Конохи. Она клялась, что больше никогда не вернётся к этому сумасшедшему. — Карин! — окликнул он её поверх пространства боя. — Ты? Снова с ним? После всего, что он сделал? После того, как он пробил тебя насквозь, как кусок мяса? Голос Карин дрогнул, когда она ответила. Она не смотрела ему в глаза. — Он... он извинился, — сказала она так тихо и неубедительно, что это прозвучало как заученный, сломленный ответ. — Я простила его. Он нуждается во мне. — Он извинился? — Тору не мог поверить своим ушам. — Ты чуть не умерла на руках у врага, а он сказал «прости» — и ты снова в строю? Карин, это не любовь. Это одержимость. Зависимость. Он калечит тебя. Он сломает тебя снова. И он использовал тебя просто как свой персональный сенсор и манекен для битья. Лицо Карин исказилось болью, но она промолчала, вцепившись пальцами в перчатки. Аки, которая до этого стояла неподвижно, заговорила. Её голос был холоден, как сталь, которую она готовилась обнажить. — Ты, Карин Узумаки. Одно из редчайших имён в мире. Прямой потомок Первой Цивилизации. Я чувствую ауру твоей чакры — она уникальна. Отражение Хамуры, Шести Путей... И ты позволяешь обращаться с собой как с вещью? Позор для всех хранителей наследия. — Заткнись! — рявкнул Саске, и его Сусаноо метнуло копьё прямо в Аки. Аки извернулась, уходя с траектории атаки, но осколок энергии всё же рассёк ей плечо. Тонкая струйка крови окрасила белую ткань туники. Начался бой. Хаотичный, беспощадный, неравный. Тору выхватил вакидзаси — то, что успел взять с собой на прогулку, — и скрестил его с мечом Саске, который тот извлёк из ножен. Зазвенела сталь. Тору использовал Бьякуган, чтобы предвидеть траекторию Чидори, и ушёл перекатом, но Суйгецу атаковал сзади, и его водяной меч прошёлся по рёбрам Тору, оставив глубокий, хоть и не смертельный порез. Тору ответил Техникой Воздушного Жала, целясь в Суйгецу, но тот, будучи Хозуки, просто рассеялся водой и собрался снова. Аки тем временем билась против Джуго и Карин. Её стиль был безупречен: скрытый клинок на правом запястье порхал, словно удлинённый коготь, а в левой руке сверкал короткий меч. Джуго, трансформируясь, наносил сокрушительные удары, которые Аки парировала, используя его же инерцию, бросая его в скалу. Карин метала кунаи, целясь ей в спину. Аки блокировала их, но Джуго внезапно изменил форму, и его рука-молот врезалась Аки прямо в грудь. Она отлетела, врезавшись спиной в каменную чашу, разбив её в щепки. — Аки! — крик Тору стоил ему дорого. Отвлёкшись, он пропустил удар коленом в живот от Саске, и тут же разряд Чидори Нагаши пронзил всё его тело парализующим током. Тору рухнул на колени, задыхаясь и хватая ртом воздух. — Твой конец, Повелитель, — прошипел Саске, занося руку с пронзительно поющим Чидори для последнего, добивающего удара. Но он не учёл Аки. Истекающая кровью из носа, с разбитой в кровь губой и выбитым зубом, с порванной на груди и животе туникой, открывающей вид на страшные синяки и гематомы, она вскочила и бросилась наперерез. Она успела оттолкнуть Саске в сторону, но Карин тут же набросилась на неё сзади, ударив коленом в живот и добавив удар в лицо. Аки упала, её серебристые волосы рассыпались по камням. Джуго наступил ей на руку, ломая кости предплечья с влажным хрустом, и Аки закричала — пронзительно, от боли, но ещё больше от отчаяния, что не может защитить его. И в этот момент что-то внутри Тору взорвалось. Шрам на его правой руке вспыхнул так ярко, что свет просочился сквозь ткань рубашки. Боль, унижение было не за себя. За неё. За Аки, которая лежала сейчас, избитая, как дворовая собака, на холодном камне, но всё ещё пыталась ползти к нему. Глаза Тору, белые от Бьякугана, обратились на Суйгецу, и Суйгецу, который по всем законам физики должен был быть неуязвим для физических атак, вдруг содрогнулся от необъяснимого, животного ужаса. Тору взревел и выбросил правую руку вперёд. Шрам засиял ослепительной голубизной чакры, и из его ладони, прямо из центра шрама, вырвалась цепь. Это была не та металлическая цепь Белого Зецу, которая душила его в пещере Кабуто. Это была плотная, сформированная из чистой чакры цепь, сотканная из его боли и ярости, с острым, как бритва, клинком на конце. Техника, которой в принципе не существовало в природе, техника, которую он только что, в это самое мгновение, сотворил из собственной души. Цепь со свистом рассекла воздух, преодолев расстояние до Суйгецу за долю секунды. На конце её сверкнул клинок, и он прошёл навылет через плечо водяного шиноби, пригвоздив его к скале. Суйгецу, чьё тело должно было просто стать водой и пропустить атаку, взвыл от дикой, нестерпимой боли. Чакровая цепь, подобно Адамантиевым Цепям Кушины, подавляла его способности! Вода в его теле закипела, и он не мог сдвинуться с места, крича от боли. — Что?! — Саске замер, широко раскрыв свой Шаринган. — Это невозможно. Но это было возможно. Тору рванул цепь на себя, вырывая клинок из плеча Суйгецу и раскручивая её, словно адский хлыст. Он не раздумывал ни секунды. Хлыст обрушился на Джуго, и светящаяся цепь обернулась вокруг его руки. Тору резко дёрнул, и Джуго, огромная груда мышц, был отшвырнут в пропасть, ударившись о скальный выступ и потеряв сознание. Карин попыталась атаковать со спины, но Тору уже повернулся. Его глаза — белые, бездонные, пылающие — видели её насквозь. Цепь, словно живая, хлестнула её по ногам, сбивая с ног и затягиваясь тугим узлом. Карин закричала, покатившись по земле. Саске, видя разгром своей команды, вспыхнул яростью. Его Сусаноо выросло до полной, бронированной формы, и гигантская рука с мечом замахнулась на Тору. Но в этот миг из расщелин в скале, из теней, из ниоткуда появились другие. Джиро, спокойный и величественный, как сама смерть, возник прямо перед Сусаноо. Рен, Каэдэ и Такуми окружили площадку, их скрытые клинки блестели ядовитой сталью. Они не суетились, не кричали — они просто стояли, и воздух вокруг них дрожал от готовности немедленно вступить в бой. Саске понял, что соотношение сил резко изменилось. Его команда была разбита, а Тору, которого он считал поверженным, держал в руках чакровую цепь, гудящую первобытной мощью. Если бы не вмешательство подмоги, Саске, возможно, и смог бы убить Тору, но ценой собственной жизни или тяжёлого ранения. А Саске Учиха не мог позволить себе умереть сейчас. Не раньше, чем достигнет своей цели. — Отступаем, — процедил он сквозь зубы, с явным отвращением к этому слову. Суйгецу, корчась от боли, выдернул остатки чакрового клинка из плеча и обратился в лужу воды, втягиваясь в щель. Джуго с трудом поднялся на ноги, держась за сломанную руку, и помог освободиться Карин, которая хромала и не поднимала глаз. Напоследок Саске повернулся к Тору, который стоял, всё ещё напряжённый, готовый в любой момент бросить цепь. — Ты заплатишь за это, Тору, — холодно, с ледяной убеждённостью произнёс он. — Ты всего лишь временная аномалия. Ты и твоё сборище теней. Мы ещё встретимся. И когда это произойдёт, ты увидишь, насколько твоя правда слаба против моей ненависти. Он сложил печать, и вся команда Така исчезла во вспышке Шуншина. Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Слышалось лишь только свистящее дыхание Тору и тихие стоны Аки. Тору тут же упал на колени рядом с ней, забыв обо всём. Его руки дрожали, когда он поднимал её голову. Вся туника её была в крови, порвана, лицо опухло, кровь текла из губы и носа. — Аки... Аки, посмотри на меня! — голос его срывался. — Царапины, — прошептала она разбитыми губами, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы боли. — И... выбитый зуб. Несолидно. Ты цел? Твоя рука... — К чёрту руку! — взорвался он. — Ты закрыла меня собой! Ты зачем полезла под удар?! — Потому что это мой долг, — она прикрыла глаза, и из-под ресниц скатилась слеза. — И мой эгоизм. Пока Каэдэ и Такуми начали оказывать Аки первую медицинскую помощь, укладывая её на носилки из ткани и чакры, Тору встал и встретился взглядом с Джиро. Старик молчал, но его старческие потускневшие глаза выражали всё: гордость, тревогу и понимание того, что только что произошло нечто, что изменило правила игры. — Они нашли нас, Джиро, — глухо сказал Тору, сжимая руку, со шрама на которой всё ещё сбегали голубые искры. — Убежище больше не безопасно. Мы больше не можем сидеть в тени. Хватит прятаться. Джиро медленно кивнул. — Я знал, что этот день настанет, Повелитель. Каковы будут твои приказы? — Отправь гонца в штаб Союзных Сил Шиноби, — Тору говорил жёстко, как командир, которого никто из них раньше не слышал. — И передай всем Каге, но в первую очередь Четвёртому Райкаге Эю. Меня знают в Конохе. Меня знает Гаара. Шикамару Нара, Какаши Хатаке — они все в курсе моей истории. Мы больше не будем «неизвестными союзниками». Мы вступаем в эту войну на правах полноправной организации. Братство Ассасинов встаёт плечом к плечу с Альянсом Шиноби. Пора выйти из тьмы на свет, пока нас не вырезали поодиночке этими точечными ударами. — А что будем делать с Учихой? — тихо спросила подошедшая Каэдэ. — Саске... — Тору бросил взгляд на то место, где тот стоял. — Он и его команда — теперь наша ответственность. Следующая наша встреча будет последней. Но сейчас приоритет — война. Если мы не остановим Мадару и Акацуки, не будет ни Конохи, ни Братства, ни свободы. Мы ударим все вместе. Когда через несколько часов израненную, но стабильную Аки поместили в медицинское крыло убежища, а Джиро лично готовил шифрованное послание для Эя, Тору сидел у её койки, сжимая её холодную руку в своей, которая теперь носила на себе не только шрам, но и воспоминание о новой, невозможной силе. Аки спала, её дыхание было ровным, а на лице, несмотря на гематомы, застыло выражение покоя. — Ты спрашивал, почему я не иду на миссии, — едва слышно прошептала она, не открывая глаз, и Тору понял, что она была в полубессознательном состоянии, балансируя на грани сна и яви. — Ответ простой, глупый и эгоистичный. Потому что я хочу быть с тобой каждую секунду. Потому что я ждала тебя всю свою жизнь. И мне больнее видеть, как тебе плохо, чем когда бьют меня. Тору не ответил. Он молча сидел, чувствуя, как его сердце бьётся в какой-то сложной, мучительной гармонии. Он смотрел на неё и видел её самопожертвование. Но он также видел перед собой и другие глаза — искрящиеся, полные жизни и тепла, светло-карие глаза Мацури, которая сейчас, должно быть, где-то далеко, сжимает свой меч, готовая умереть за своих близких. Он любил её. Любил так, как любят свет, который спасает тебя из тьмы. Но сейчас, держа за руку Аки, истекающую кровью за него, он понял, что есть и иная любовь — любовь как долг, как обречённость, как тень, без которой свет слепит. «Ничто не истинно, — пронеслись в его голове слова Кодекса. — Всё дозволено». Сейчас это изречение звучало как проклятие. Война в мире шиноби и их личная война переплелись в один тугой, неразрубаемый узел. И где-то впереди уже маячила фигура Мадары, смеющаяся над их мелочными страданиями. Тору откинулся на спинку стула, закрыл глаза и начал продумывать свой первый разговор с Райкаге. Тени сгущались, и грядующая буря обещала стать последней.