20. Сквозь огонь

Убежище Братства, скрытое в самом сердце скалы, погрузилось в тишину, нарушаемую лишь тихим, ритмичным капаньем воды, сочившейся по сталактитам где-то в глубине пещер, да отдалённым, едва уловимым гулом ветра, гуляющего по каменным коридорам. Воздух здесь был прохладным и неподвижным, пропитанным запахом сырого камня, старой кожи и травяных благовоний, которые ассасины жгли, чтобы очистить пространство. Это был островок спокойствия, вырванный из реальности, где бесновалась война, поглощающая тысячи жизней. Время здесь ощущалось иначе — тягучее, словно смола древних сосен, обволакивающее и убаюкивающее. В личной келье Тору, представлявшей собой небольшую, но удивительно уютную комнату, вырубленную в скале, единственным источником света был магический кристалл, вмонтированный в стену и излучавший мягкое, золотистое свечение, имитирующее закатное солнце. Стены были задрапированы гобеленами с картами звёздного неба и сценами из жизни легендарных ассасинов прошлого, которых Тору видел в своих снах. На грубо сколоченном деревянном столе лежала его потрёпанная экипировка: наручи, вакидзаси, порванная толстовка — немые свидетели его недавней трагедии. В углу, на походной койке, застеленной мягкими мехами и шерстяными одеялами, лежал он — Повелитель, надежда Братства, Избранный, — но сейчас он был просто израненным юношей, борющимся за каждый вздох. Тору то проваливался в тёмную пучину беспамятства, то выныривал на зыбкую поверхность сознания. Эти пробуждения были краткими, мучительными, как вспышки молнии. Он не мог уловить нить времени, не понимал, день сейчас или ночь, прошли часы или дни. Реальность воспринималась фрагментарно: холод камня, мягкость меха, тупая, всепроникающая боль в каждой мышце, каждом суставе, и — постоянно — присутствие. Тёплое, успокаивающее, заботливое присутствие рядом. Он чувствовал его кожей, чуял тонкий аромат горных трав и полевых цветов. Аки. Иногда, когда он открывал глаза, комната плыла, предметы двоились, а свет резал, как осколки стекла. Он видел лишь размытый силуэт — изящную фигуру в простой белой тунике без рукавов, склонившуюся над ним. Видел серебристые пряди волос, выбивающиеся из-под капюшона, словно лунный свет, пойманный в силки. Он пытался сфокусировать взгляд на её лице, увидеть черты, но тьма каждый раз утягивала его обратно. Когда он снова проваливался в сон — тяжёлый, липкий, не приносящий отдыха, — Аки не покидала его. Она опускалась на колени на жёсткий каменный пол рядом с койкой и клала свою ладонь поверх его безвольной, холодной руки. Её чакра, особенная, «серебристая», как её называл Джиро, — смесь целительной энергии и какой-то древней, стихийной силы, — мягким, едва заметным потоком перетекала в него. Это не было лечение в привычном понимании Цунаде. Это была подпитка самой его жизненной сути, укрепление его духа, его воли к жизни. В одно из таких забытьи, Тору беспокойно заворочался. Его брови нахмурились, лоб покрылся испариной, а с губ сорвался хриплый, полный отчаяния шёпот. Ему снились кошмары. Не абстрактные ужасы, а чёткие, кристально ясные картины пережитого. Снова пещера Кабуто, склизкие стены и тошнотворный запах сырой земли. Снова мерзкий, искажённый голос Шеда, его чёрного двойника, нашёптывающего гнусности. Снова Майя. Его маленькая сестра, с перерезанным когда-то горлом, стоящая перед ним. Её глаза, некогда полные жизни, смотрят пусто и осуждающе. — Ты не спас меня, братик, — шепчет она голосом ветра. — Ты оставил меня умирать. — Нет... Майя, прости... — стонет Тору во сне, мотая головой по подушке. — Ты слаб, — рычит Шед, наклоняясь над ним и скаля зубы. — Ты ничтожество. Твоя мать и сестра мертвы из-за тебя. А теперь твоя девчонка, Мацури, умрёт на этой войне. И ты не сможешь её защитить. Как не смог защитить никого. — Заткнись... — шепчет Тору, сжимая кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони, и на бинтах проступает кровь. В этот момент Аки, чутко уловив перемену в его дыхании, наклоняется ближе. Она видит, как по его вискам текут слёзы, как дрожат ресницы. Её сердце сжимается от боли — боли, которую испытывает он, и которую она чувствует, как свою собственную. — Тише, тише, — мягко, почти нараспев говорит она, и её голос, мелодичный и успокаивающий, вплетается в канву его кошмара, словно серебряная нить. — Ты не один. Ты в безопасности. Она берёт его руку — ту самую, со следами запёкшейся крови на бинтах — и осторожно, двумя ладонями, подносит к своей груди. Её движения полны нерешительности и трепета. Она кладёт его безжизненные пальцы прямо на то место, где под тонкой тканью туники и кожей бешено, словно пойманная птица, колотится её сердце. — Чувствуешь? — шепчет она, прижимая его руку сильнее. — Это жизнь. Это я. Я здесь. Я рядом. Я не уйду. Её щёки заливает румянец, который, к счастью, она не может видеть, но который предательски обжигает её лицо. Она понимает всю двусмысленность своего жеста, но сейчас ей всё равно. Она хочет лишь одного — чтобы он почувствовал себя в якоре, в спасательном круге, который удержит его на плаву, не даст утонуть в море отчаяния. Она чувствует тепло его ладони, которое, казалось, начало постепенно возвращаться, и этот контакт порождает в её теле сладкую, щемящую дрожь. Тору во сне затихает. Его дыхание выравнивается, хватка кошмара ослабевает. Хмурая складка на лбу разглаживается. Он больше не стонет. Ему снится, что он держит в руке не просто источник тепла, а живое, бьющееся сердце, которое отгоняет всех демонов прошлого. Он чувствует мягкость, нежность и обещание защиты. Аки, продолжая прижимать его руку к груди, наклоняется ещё ниже. Её губы — сухие, тёплые — касаются его разбитых костяшек в лёгком, невесомом поцелуе. Это не поцелуй страсти, это поцелуй благословения, обещания, тихой молитвы. Она задерживается в этом положении на несколько мгновений, вдыхая запах его кожи, смешанный с запахом целебных мазей. «Я знаю, что не должна, — думает она, и её сердце сжимается от осознания собственной обречённости. — Я знаю о Мацури. Я знаю, что ты любишь её, и что она, не задумываясь, отдала бы за тебя жизнь. Я видела её в госпитале. Я видела, как она смотрела на тебя. Она — твоё настоящее, твоя путеводная звезда. А я... я всего лишь тень, хранительница твоего прошлого. Но почему же, почему ты снился мне все эти годы? Почему, когда я впервые увидела тебя вживую, такого беспомощного и прекрасного в своей уязвимости, моё сердце перестало принадлежать мне?» Она отстраняется и, не удержавшись, легонько поглаживает его по волосам, убирая со лба прилипшие прядки. Татуировки на её обнажённых плечах — изящные символы Первой Цивилизации, обозначающие мудрость, исцеление и скрытность — кажутся сейчас особенно контрастными на её бледной коже. — Я расскажу тебе историю, — шепчет она, поправляя на нём одеяло и садясь на пол, прислонившись спиной к его койке. — Пока ты спишь. И она начала рассказывать. О том, как много веков назад великий ассасин Эцио, уже будучи наставником, понял, что их мир не единственный. Что есть другие реальности, другие измерения, и что их враги, Тамплиеры, ищут способы проникнуть туда и поработить их. О том, как небольшая группа ассасинов, ведомая долгом, добровольно отправилась в неизвестность через портал, созданный с помощью Частицы Эдема, чтобы остановить их. Портал схлопнулся, и они оказались заперты здесь, в мире чакры и шиноби. Но они не сдались. Они увидели, что и здесь люди жаждут свободы. Они нашли друг друга, основали Братство и стали ждать. — Ждать Избранного, — продолжала Аки, и её голос наполнился благоговением. — Того, в ком кровь ассасинов смешается с кровью этого мира и породит новую ветвь. Того, кто сможет понимать оба мира. Того, кто увидит истину. Тебя, Тору. Мы следили за твоим отцом, а потом и за тобой. Мы были там, в лесах, когда ты, девятилетний, выл на луну от горя и одиночества. Мы видели, как ты сделал свой первый скрытый клинок из кости убитого тобой же волка. Как ты, голодный, учился охотиться. Мы плакали, когда не могли вмешаться, когда Акацуки вырезали твою семью. Таков был закон Братства: не раскрывать себя до тех пор, пока Избранный сам не будет готов. И каждый раз, когда ты побеждал, когда ты выживал, наша надежда росла. Она замолчала, прислушиваясь к его ровному дыханию. Он спал. Кошмары, казалось, отступили. — А когда ты, израненный, сражался в пещере Кабуто, мой учитель Джиро понял: время пришло. Ты был готов ко всему, кроме одного — к предательству собственной души в лице того монстра, Шеда. И тогда мы нарушили закон. Мы пришли за тобой. Потому что ты нам нужен. Не как Повелитель. А как... как ты. Как человек, который вдохнул в нас, живущих в тенях, новый смысл. Она снова взяла его за руку, сплетая свои пальцы с его. «Я полюбила тебя задолго до того, как увидела, — пронеслось у неё в голове. — Я полюбила легенду, мальчика, который выжил. А теперь я полюбила мужчину, который умирает, но не сдаётся. Я знаю о клане Хьюга, который принял тебя. Я знаю о Хинате, которая краснеет при звуке твоего имени, и о её сестре Ханаби, которая спорит с тобой до хрипоты, обожая каждое мгновение этого спора. Ты обрёл семью, дом, любовь... Мацури. Она прекрасна. И она любит тебя так, как я никогда не смогу. Она может дать тебе свет. А я — лишь знание твоего прошлого и оружие для твоего будущего. Моя любовь должна остаться здесь, в этой комнате, похороненной под сердцем. Я буду твоим лекарем, твоим советником, твоим клинком во тьме. Но не возлюбленной. На это я не имею права». Слёзы беззвучно покатились по её щекам, капая на грубую ткань одеяла. Она не пыталась их вытирать. Она продолжала сидеть так, в тишине, держа его за руку, пока свечение кристалла не начало тускнеть, имитируя ночь. --- Тем временем, в Стране Молний, в разорённом, но уже зачищенном лагере Первой дивизии, атмосфера была совершенно иной. Воздух, ещё недавно сотрясаемый боевыми кличами, взрывами дзюцу и леденящим душу воем шестихвостой формы Кинкаку, теперь был наполнен лишь стонами раненых, треском угасающего пламени и сухим, как песок, запахом отработанной чакры. Даруи, командир Первой дивизии, стоял на краю огромного кратера, образовавшегося во время финальной атаки Кинкаку. В зубах у него была уже третья сигарета за вечер, дым от которой лениво смешивался с поднимающимся от развороченной земли паром. Его обычно скучающее, расслабленное лицо было напряжённым, лоб пересекала глубокая складка. Бой был выигран, но какой ценой? Самуи и Ацуи всё ещё оставались запечатанными в Проклятой Тыкве, и никто, даже прибывшие эксперты по фуиндзюцу, не знали, как их вызволить, не убив. Кинкаку и Гинкаку, эти легендарные монстры, которых он сумел переиграть, были запечатаны в священные артефакты, но воспоминание об их чудовищной силе всё ещё заставляло кровь стынуть в жилах. Но сейчас мысли Даруи были заняты не только демоническими братьями. Его цепкий, как у охотничьего пса, взгляд был устремлён на далёкие скалистые пики, где всего несколько минут назад растворились фигуры в белых одеждах с глубокими капюшонами. Он узнал их. Не по именам, не по лицам. Но по движениям. По тому, как они двигались в бою — не как шиноби, не как самураи, а как тени, ожившие хищники. Они появились из ниоткуда в самый критический момент битвы, когда Кинкаку, обезумев от ярости после запечатывания брата, прорвал строй и уже заносил свою огромную лапу над группой поддержки Чоджи. Один из них, самый высокий и широкоплечий, с седой, жёсткой, как проволока, щетиной, выбивающейся из-под капюшона, двигался с грацией, противоречащей его грузной фигуре. Он вклинился между Кинкаку и его жертвами и принял удар, который должен был расплющить его в лепёшку, на странный клинок, закреплённый на запястье. Клинок завибрировал, загудел, но выдержал. В тот же миг, двое других ассасинов — более щуплые и юркие — атаковали Кинкаку с флангов, целясь в сухожилия, временно обездвиживая его и давая драгоценные секунды Даруи и Шикамару, чтобы подготовить Янтарный Горшок Очищения. Даруи тогда не стал их преследовать. Не стал атаковать. Враг моего врага — не всегда друг, но задавать вопросы после боя никто не запрещал. — Эй, — окликнул он их, когда бой закончился и ассасины, словно по команде, начали бесшумно отступать. — Вы кто вообще такие? Высокий ассасин со щетиной остановился, повернув голову ровно настолько, чтобы его разноцветные глаза — один карий, другой, молочно-белый, слепой — блеснули в свете догорающих костров. — Союзники, — ответил он глухим, низким голосом. — На данный момент. — Я не об этом спросил, — лениво, но с нажимом произнёс Даруи, делая шаг вперёд и демонстративно положив руку на рукоять своего клинка. — Я спросил — кто. вы. такие. И с какой стати вы помогаете нам? Ассасин помолчал, словно решая, достоин ли Даруи ответа. Затем, лёгким кивком указал на северо-запад, в сторону Страны Огня. — Такова воля нашего Повелителя. Он желает, чтобы вы победили в этой войне. — Повелителя? — переспросил Даруи, прищурившись. — Уж не Мадара ли Учиха ваш Повелитель? — Нет, — ответил ассасин, и в его голосе прозвучало нечто похожее на усмешку. — Наш Повелитель — тот, кто смотрит в бездну. И чья сестра была убита Тампли... людьми Мадары. Этого тебе пока достаточно, воин из Кумо. С этими словами он вместе со своими спутниками просто растворился в тенях скал. Не использовал дзюцу, не применил Шуншин. Просто перестал быть видимым, словно его фигура была лишь проекцией. Теперь, стоя у кратера, Даруи прокручивал этот разговор в голове. «Тот, кто смотрит в бездну... Чья сестра была убита. Не Тору ли это? Ходят слухи, что какой-то парень из Конохи, выскочка, в одиночку уделал Сасори и Кисаме. И что Хьюга чуть ли не усыновили его. И что Цунаде им лично занималась. Интересно... очень интересно. Тору, значит. У тебя появилась своя личная армия из призраков?» --- Почти в то же самое время, на другом краю континента, на пыльной границе Страны Ветра, разворачивалась та же сцена. Только здесь узнавание было ещё более личным и шокирующим. Лязг! Скрежет металла о металл разнёсся над полем боя, усеянным обезвреженными телами Белых Зецу и фрагментами разбитых мечей. Какаши Хатаке, тяжело дыша, стоял над телом Забузы Момочи, вонзив свой пронизанный молниями Райкири кулак в грудь воскрешённого демона. Разряд чакры разорвал связующую «глину» Эдо Тенсей, и тело Забузы начало рассыпаться в прах с характерным фиолетовым свечением. — Прости, Забуза, — прошептал Какаши, опуская руку. Его плечо пронзала острая боль — удар Кубикирибочо, хоть и скользящий, всё же оставил глубокий порез. — Кажется, мы оба застряли в аду. Но твой путь наконец окончен. Рядом с ним Майто Гай, чья зелёная униформа была изорвана в клочья, но на теле не было ни царапины, помогал подняться своему ученику Рок Ли. Ли, несмотря на бледность и усталость, сиял. — Гай-сенсей! Мы победили! Сила юности восторжествовала над самой смертью! — Ли! — глаза Гая наполнились слезами гордости, которые он, впрочем, тут же смахнул. — Ты был великолепен! Твои удары стали в сто раз мощнее! Я с трудом сдерживал слёзы радости, когда ты крушил этих ублюдочных Мечников! Чуть поодаль Сакура Харуно, вытирая пот со лба тыльной стороной перчатки, закончила залечивать глубокую рану на боку одного из солдат Третьей дивизии. Её запас чакры был на исходе, Бьякуго — печать Силы Сотни — мерцала на лбу, но ещё держалась. Именно в этот момент они все их и заметили. Четыре фигуры в белом. Они появились так же внезапно, как и в битве с Кинкаку, — материализовавшись из песчаной бури, которая кружила на окраине поля. Они без единого слова прикончили нескольких Зецу, которые ещё подавали признаки жизни, и сразу же направились к прочь. — Эй! Стоять! — крикнул Гай, указывая на них пальцем. — Кто вы, отважные воины? Назовите себя, чтобы я мог запомнить ваши имена и вечно воспевать вашу доблесть! Фигуры на мгновение замерли. Одна из них — та, что была самой стройной, с изящной осанкой — дрогнула, словно от смеха. Затем они молча продолжили уходить. Какаши, который всё это время молчал и хмурился, вдруг сделал шаг вперёд. Его единственный видимый глаз расширился, а затем сузился в опасном прищуре. Он не видел лиц. Но он видел движения. Он узнал то, как они распределяли вес при ходьбе, то, как держали скрытые клинки, готовые выскочить в любой момент. Эти движения намертво врезались ему в память после его позорного поражения и пленения в лесах, когда он со своей командой генинов впервые столкнулся с одичавшим, обозлённым на весь мир мальчишкой. — Тору... — прошептал Какаши, и в его голосе смешались удивление, недоверие и понимание. — Это люди Тору. — Что?! — Сакура резко повернулась к учителю. Её глаза, всё ещё хранящие воспоминание о том, как она вытаскивала израненного Тору из-под завала после битвы с Пейном, наполнились тревогой. — Какаши-сенсей, вы уверены? Тору? Тот самый Тору? — Его почерк, — коротко бросил Какаши. — Или почерк тех, кого он научил. Но откуда... откуда у него своя организация? Гай, мгновенно став серьёзным, подошёл к Какаши. — Он сражался с нами против Пейна, Какаши. Он спас Хинату. Он друг моему дорогому сопернику Неджи. С чего бы ему посылать помощь нам? — Вот именно, — ответил Какаши, провожая взглядом исчезающие в буре белые фигуры. — С чего бы? Что такого он знает о грядущем, чего не знаем мы? И почему я чувствую, что наша встреча с ним будет очень скоро? --- Доклад ассасинов в убежище был краток и лаконичен. Рен, высокий ассасин с разноцветными глазами, преклонив колено перед Джиро и поддерживаемым Аки Тору, говорил тихо, но чётко. — Задание выполнено, Повелитель, Старейшина. Мы вмешались в две ключевые битвы, как вы и приказывали, Тору-доно. Кинкаку и Гинкаку запечатаны. Мечники Тумана обезврежены. Потери с нашей стороны минимальны. Однако... — Однако? — слабым, но твёрдым голосом переспросил Тору, сидевший на своей койке. Его лицо всё ещё было смертельно бледным, но в чёрных глазах горел тот самый огонь, который, казалось, погас в пещере Кабуто. Он был в сознании, хотя Аки то и дело с тревогой поглядывала на него, готовая подхватить, если он рухнет. — Нас узнали, — закончил Рен. — Командир дивизии Кумо, Даруи, прямо спросил о нашей принадлежности. Мы ответили, что исполняем волю Повелителя. А шиноби Конохи... тот, с серебряными волосами, Какаши... он, кажется, узнал в нас твою школу, Тору-доно. Он произнёс твоё имя. В комнате повисла тишина. Тору устало прикрыл глаза. Какаши. Его бывший враг, ставший невольным союзником. Человек, который видел его в самом жалком состоянии — безумного, дикого зверя. И который потом, скрепя сердце, помог ему. Узнал. — Это хорошо, — наконец произнёс Тору, и по его губам скользнула слабая, кривая ухмылка, та самая, что так бесила когда-то Неджи и так нравилась Мацури. — Пусть знают, что мы не просто так сидим в тени. Вы все отлично справились. Вы — моя гордость. Ассасины, стоявшие на коленях, выпрямились, и в их глазах засветилась немая благодарность. Похвала от Повелителя, которого они ждали веками, была для них дороже любого сокровища. После их ухода Джиро, всё это время хранивший молчание, повернулся к Тору и Аки. — Ты всё ещё слишком слаб, чтобы даже стоять, не говоря уже о том, чтобы командовать, — сказал он, и в его голосе прозвучала отеческая строгость. — Отдыхай. Война — это марафон, а не спринт. Мы должны подвести тебя к финальной битве в лучшей форме. Той, что приближается. Я чувствую её дыхание. Он ушёл, оставив их вдвоём. Тору с тихим стоном откинулся на подушки. Аки тут же оказалась рядом, поправляя одеяло, кладя прохладную ладонь ему на лоб. — Ты снова напрягся, — укоризненно прошептала она. — Тебе нельзя волноваться. Твои каналы чакры похожи на решето. Если ты продолжишь в том же духе, я поставлю тебе капельницу с успокоительным, даже если ты будешь сопротивляться. Тору перехватил её руку, ту самую, которой она касалась его лба, и слабо, но настойчиво сжал. — Аки... — его голос был хриплым. — Та история, которую ты рассказывала... про Эцио, про Первую Цивилизацию... это правда? — Правда, — ответила она, не пытаясь высвободить руку. — Каждое слово. И я расскажу тебе всё, что знаю. Когда ты будешь готов слушать. — Я слушаю сейчас, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Расскажи мне всё. Мне нужно знать, с чем мы столкнёмся. Что такое «Частицы Эдема»? Почему Тамплиеры охотились за ними? И как это связано с Глазом Белой Луны, о котором бредил тот клон... Аки вздохнула и кивнула. Она села на край его койки и начала говорить. О яблоке Эдема, дающем власть над разумами. О посохе, управляющем волей. О мече, дарующем непобедимость. И о шаре, который является ключом ко всем знаниям. Она говорила о том, что эти артефакты не с этого мира, и что Шаринган, Риннеган и даже Бьякуган — лишь бледные, искажённые отражения силы, которую эти артефакты могут даровать. И что Мадара, возможно, ищет нечто подобное, сам того не осознавая. Тору слушал, затаив дыхание, забыв о боли и усталости. Картинка мира, такая простая и понятная раньше — чакра, дзюцу, шиноби, — рассыпалась на осколки, чтобы сложиться в новую, пугающую и грандиозную мозаику. Он понимал, что его личная месть и даже эта мировая война — лишь часть чего-то гораздо, гораздо большего. Они проговорили несколько часов, пока его глаза снова не начали слипаться от усталости. Аки оборвала свой рассказ на полуслове. — На сегодня хватит, — строго сказала она, вставая. — Спи, Повелитель. — Не называй меня так, — пробормотал Тору, уже проваливаясь в сон. — Зови меня... Тору. — Спи, Тору, — тепло улыбнувшись, поправилась она. Сознание снова покинуло его. Но на этот раз сон был светлым. Ему снилась не пещера и не Шед, а леса его детства. Тихий шелест листвы, запах хвои и смех Майи, бегущей впереди. И где-то на периферии сна, за деревьями, стояли две фигуры. Одна — с сияющими серебристыми волосами, другая — с развевающимися на ветру тёмно-русыми прядями. Аки и Мацури. Они не враждовали. Они просто ждали его. И это было самым успокаивающим видением из всех возможных. Аки же, убедившись, что он уснул, тихо вышла из кельи. В коридоре её ждал Джиро. Он стоял, скрестив руки на груди, и его древний, мудрый взгляд, казалось, видел её насквозь. — Твоё сердце бьётся всё громче, дитя, — мягко сказал он. — Будь осторожна. Любовь Повелителя — это одновременно и величайший дар, и тяжелейшее проклятие. — Я знаю, Джиро-сама, — ответила Аки, опуская голову, и её голос дрогнул. — Я знаю своё место. Я — всего лишь хранительница его прошлого. Я помогу ему исцелиться и вернусь в тень. Это мой долг и моя судьба. Джиро долго смотрел на неё, а затем грустно улыбнулся. — Судьба, Аки, — это то, что мы создаём сами. И иногда даже самые преданные хранители выходят из тени. Просто помни: он будет смотреть на тебя, а видеть — её. Готово ли твоё сердце к такому холоду? — Моё сердце горит, — прошептала Аки, и в её прозрачных серых глазах блеснули не слёзы, а сталь. — И оно выдержит любой холод. Ради него. Она развернулась и направилась в лабораторию готовить новую порцию лекарств. Джиро проводил её взглядом, полным печали и восхищения. «Ничто не истинно, — пронеслось у него в голове. — Особенно наши представления о долге. Всё дозволено. Даже любить того, кто никогда не будет твоим». --- Далеко на востоке, в штабе Союзных сил шиноби, царило необычайное оживление. Весть о том, что некие неизвестные союзники в белом помогли переломить ход сразу двух важнейших сражений, обрастала слухами и домыслами. Кто-то говорил о новом тайном дзюцу Тсучикаге, кто-то — о призраках, восставших против Кабуто. Гаара, стоя у стратегической карты, втыкал в неё флажки, обозначающие передвижения дивизий. Рядом с ним стоял Шикамару, который только что закончил анализировать доклады Даруи и Какаши. Его острый, как бритва, ум лихорадочно работал. — Значит, Тору, — задумчиво протянул Шикамару, покусывая травинку. — Он исчез из госпиталя, и никто не мог его найти. А теперь его люди — обученные, организованные, с уникальной тактикой — воюют на нашей стороне. И они знали, куда и когда нанести удар. Это означает, что у них есть сенсоры не хуже наших. — Или лучше, — добавил Гаара. — Я помню Тору. Он загадочен, но его ненависть к Акацуки реальна. Пока он с нами... или хотя бы не против нас, мы должны принять эту помощь. — Проблема в том, Гаара, — Шикамару посмотрел на молодого Казекаге с тревогой, — что организация такого уровня не может существовать в абсолютной тени без чьего-то попустительства. Кто ещё знает о них? И какую цену они запросят за свою помощь потом? Тору — дикий зверь, которого мы приручили, только он, оказывается, всё это время вёл свою игру. — Мы разберёмся с этим, когда война закончится, — отрезал Гаара, не желая углубляться в эту дискуссию сейчас. — Сейчас у нас есть более насущная проблема: Мадара Учиха. В тот же момент в штаб почти вбежал связной. — Гаара-сама! Вам срочное донесение с фронта! Наруто Узумаки и Киллер Би, вступили в бой с воскрешёнными Итачи Учихой и Нагато! По спине Гаары пробежал холодок. Его друг детства, его брат по несчастью, сражался сейчас с двумя сильнейшими шиноби, которых когда-либо видел мир. Он сжал кулак. — Верю в тебя, Наруто, — прошептал он, глядя на восток, где сгущались тучи войны. — А ты, Тору, кто бы ты ни был... спасибо за помощь. И прошу, не заставляй нас потом жалеть об этом. Пламя войны разгоралось всё ярче, и в нём, в этом испепеляющем жаре, ковались не только новые герои, но и новые, запутанные союзы. И пока Тору спал, восстанавливая силы, а две девушки — одна на поле боя с веером в руках, другая в тайной лаборатории с пробиркой — думали о нём, мир неумолимо катился к своей кульминации.