Зарисовка 1. "Каждому амбиверту своего интроверта".

      — Блять-       Иногда Баки казалось, что эта жизнь ее хочет прикончить: то что-то на ногу упадёт на работе, то чье-то пьяное тельце в подобии танца в клубе, то запнется о свои ноги, то... Что значит "что"? Ее просто хотят грохнуть.       Интересно, какого киллера заказала эта жизнь, ведь столько попыток и все мимо. Нахера только платить делитантам, когда есть Стеф с ее злоебучей пряжей?       — Доброе утро, Бак.       В этот раз повезло и упала на коврик собственного сочинения Стеф, что плела большими нитками, — или как эта хуйня назвывается?, — пару вечеров и постелила в гостиной.       — Сучка мелкая, ты совсем охренела?       Была тяжелая смена: пришлось выпинывать пьяных байкеров под жопы и сувать в их разинутые рты их мелочь, которую они зовут "чаявыми для красивой барышни". Тяжеловато выпиздевывать из бара стокилограммовые туши, но Барнс молодец, не зря качается, справилась, но вот сейчас сил хватает только на привычные маты и вопросы.       Нет, она не мечтает подёргать эти чертовые хипстерские косички со злоебучими разноцветными резиночками.       — Вот как знала, что ты будешь злая, потому приготовила покушать.       Цветочная фея.       В районе, где выросла Барнс, увы, приличные люди не водились, часто баловались дурью и одна из ее разновидностей так и называлась. Она не пробывала, нет, но было много друзей торчков, которые описывали ее действия примерно так: "О, сначала ничего, а потом фейрверк перед глазами, но после пиздецки больно и... Бля.... Как же с нее штырит...".       Что ж... Удивительно, но эти слова подходили Стеф отлично.       — Они меня все заебали, — ложась на ковер щекой и тихо хныкая, понимая, что можно немного повыпендриваться, все же продолжила стонать. — И эти долбаебы, и учеба, и работа.... Нет, работу я люблю, но эти тупые люди....       Стеф уже поднялась со своего места, кивает на каждое слово и очень тяжело вздыхает на интроверта, которого случайно завела. И, как мы все знаем, мы в ответе за тех, кого приручили, потому нужно бы уже пойти разогреть супчик.       — Да, согласна, они все не хорошие, — заметив, что Барнс не удосужилась снять берцы, все же тянется за одним из них и думает стянуть так, но, как говорится, сиди и майся, потому приходится расшнуровывать. — Могу чмокнуть, обнять, по голове погладить, накормить и спать уложить. Хочешь?       — Фу! Опять ты со своими нежностями, — хуй когда она их прямо примет и признает, что это нужно, потому.... — Дай спокойно помереть на этом злоебучем коврике.       Стеф, умудряется же как-то, успевает расшнуровать берцы и стянуть с ног, при этом нажимая на кончик большого пальца, где выглядывает коготок курьей лапки — да, это прекрасный внутренний мир Барнс в полной черноте ее мыслей и одежды.       — Давай, вставай, сходишь в душ и легче станет.       Барнс не пойдет, неа, ей нужно пару минут делать вид сдохшего енота, чтобы встать и все сделать, но Стеф не дает и тянет в сторону ванны за "куриную" лодыжку.       — Отъебукайся от меня!       Блондинка, словно сбежавший леший из леса, не собирается сдаваться и все же умудряется затащить бренное тело в ванну. Барнс, ну, уже по привычке, поматюкалась себе под нос и все же решительно ожила в этом мире, где нужно общаться с множества разной степени интересности личностей и терпеть их выкидоны.       Как хорошо, что в этом мире есть припадешная соседка с этой радугой в голове, которая накормит, напоит, обнимет, выслушает, спать уложит и к вечеру, когда птеродактиль решит проснуться, не будет об этом напоминать.