Часть 19

      Стэн судорожно поворачивал ключ от дома Кайла в замке, сосредоточенно стиснув зубы, ведь как только они добрались до крыльца, тот побелел и прошептал, что прямо сейчас его стошнит.       Когда дверь открылась, Кайл быстро раскидал обувь в разные стороны и швырнул пальто. Стэн хотел гаркнуть на него: «Нахрена ты возишься с этими ботинками? Пулей в ванную!» Но, видимо, для Кайла было лучше испачкать прихожую блевотой, чем пол в доме слякотью, поэтому Стэн промолчал — на это было больно смотреть. Эх, воспитание Шейлы Брофловски… Даже сейчас, когда желудок Кайла готов вывернуться наизнанку, он помнил о чистоте.       Брофловски на цыпочках, как можно тише, чтобы не разбудить родителей, но с невероятной для его состояния скоростью, взлетел по лестнице наверх.       Стэн остался внизу. Сперва он просто стоял, слушая, как затихают шаги наверху. Потом Марш, движимый каким-то странным импульсом, который жил в нём отдельно от сознания, опустил взгляд на пол. Пальто Кайла валялось на коврике. И эта картина почему-то вызывала у Стэна не раздражение, а нежность. Он нагнулся, поднял немного помятое и мокрое пальто Кайла, отряхнул его и повесил на вешалку. Стэн нашёл в той же прихожей разбросанные ботинки и поставил их рядом, носками к стене.       Марш не раздевался. Он тихо приоткрыл входную дверь и выскользнул на улицу. Парень сделал пару шагов от крыльца, достал сигарету из раздавленной пачки и с наслаждением сделал затяжку. Как же ему этого не хватало в связи с последними сумасшедшими событиями.       Было холодно. Ветер проникал под одежду, обдувая мокрые, прилипшие к телу штаны и живот под пиджаком, но Кайл, к сожалению, запрещал ему курить в комнате у открытого окна, ведь боялся, что родители могут учуять запах табака.       Стэн машинально обернулся на тёмные окна комнаты старшего сына семьи Брофловски. Юноша почувствовал облегчение. Он готов был стоять так ещё вечность, лишь бы из лёгких не выходил этот едкий дым умиротворения. Хорошо, что всё обошлось. Сердце болезненно сжималось, когда в голове снова проносились гудки автомобиля. Кайл дома, в безопасности. Не стоит лишний раз думать о том, что могло бы произойти.       Он сделал ещё одну затяжку, глядя на тлеющий в темноте кончик, и вдруг вспомнил свою первую сигарету. Лет так в четырнадцать. Стэн тогда выпросил её у старшеклассников, забился за школу и курил, подражая крутым парням из фильмов.       Кайл нашёл его и встал напротив, скрестив руки на груди, — такой серьёзный для своих лет, с этим вечным взрослым взглядом, который делал его старше, чем он был на самом деле. Он всегда был мудрее сверстников — будто носил в себе бремя, которое не должен нести мальчишка его возраста. Он смотрел на Стэна с осуждением.       Когда Марш предложил ему пару затяжек, тот не отказался, ведомый любопытством. Вдохнув пару раз дым, а затем вернув сигарету Стэну, Кайл произнёс: «У тебя и так астма, нельзя курить».       Было мило. Странное, щемящее тепло разливалось в груди от этих воспоминаний.       Кайл волновался. Всегда волновался. О здоровье, об учёбе, о том, правильно ли Стэн питается, достаточно ли спит, не слишком ли много тренируется. Он был единственным человеком, который мог без стеснения сказать Стэну: «Ты дурак, прекрати». И Стэн слушал. Иногда. Но не в случае с сигаретами. Он так и не перестал курить.       Со временем Кайл всё реже поднимал эту тему. Просто однажды сказал: «Ты и сам всё знаешь про своё здоровье. Тебе решать». Стэн тогда почувствовал что-то вроде обиды — будто Кайлу стало плевать. Только спустя годы он понял: Кайл не перестал волноваться. Он как раз был единственным, кто посчитал его, Стэна, ленивого полудурка, ответственным. Эта фраза была не отстранением, а признанием его взрослости и способности принимать собственные решения.       Сейчас, вспоминая это, Стэн затянулся сильнее, чувствуя, как никотин бьёт в лёгкие. В голове стояла всё та же картинка: они стоят за школой, снег хрустит под ногами, Кайл в своей старой зелёной куртке. Дым вырывается изо рта и тут же рассеивается в морозном воздухе. Кайл кашляет, но делает ещё одну затяжку, глядя на Стэна с вызовом. Потом говорит: «Глупая привычка». И это было так по-кайловски — назвать вещи глупыми, даже когда сам в них участвуешь.       Стэн стоял на крыльце, глядя на догорающий окурок, и на его губах появилась лёгкая улыбка. Он думал о том, что прошло столько лет, а Кайл всё ещё оставался Кайлом. Его незаменимым Кайлом.       Сигарета закончилась. Кинув окурок в ближайший сугроб, Стэн зашёл обратно в тёплую прихожую. Марш повесил своё пальто, предварительно вынув пачку сигарет на случай, если тёте Шейле приспичит обыскать их верхнюю одежду. Затем он скинул обувь, поставив её рядом с ботинками Кайла, и, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить спящий дом, направился на кухню.       Здесь он чувствовал себя почти как дома. Может быть, даже лучше, чем дома. Он щёлкнул выключателем — не верхнего света, а маленькой подсветки под шкафами, — и мягкий желтоватый свет озарил столешницу. Парень подошёл к шкафчику и открыл верхнюю дверцу. Рука сама потянулась к белой пластиковой коробке с синей защёлкой — домашней аптечке Брофловски.       Было странно приятно чувствовать себя хозяином на чужой территории. Он знал здесь каждый миллиметр.       Стэн отыскал в этой коробочке таблетки от отравления, запихнул обратно вытащенные препараты и поставил коробку на своё место. Вслед за этим Марш нагнулся, открыл нижний ящик прямо под тем самым шкафом и вытащил оттуда литровый термос. Он наполнил его из-под крана холодной чистой водой до самого верха, ловко закрутил крышку и так же беззвучно прошмыгнул на второй этаж.       Стэн приложился ухом к двери ванной комнаты: всё те же приглушённые неприятные звуки…       Гость приоткрыл дверь в комнату Кайла и вошёл внутрь. Здесь царила кромешная, густая темнота. Шторы, тяжёлые и плотные, были наглухо опущены, не пропуская ни лунного света, ни уличных фонарей. Пахло пылью, старыми книгами и… Да, лёгким, едва уловимым ароматом дорогого одеколона, который Кайл никогда не признавал, но которым всё равно пользовался. Марш прошёл дальше к прикроватной тумбочке, на которую поставил термос и бросил таблетки.       В его собственных конечностях наконец проступила гнетущая, глубокая усталость. Адреналин, который держал его на ногах весь этот бесконечный вечер, иссяк. Нужно было прилечь.       На автопилоте Стэн пошёл в противоположный конец комнаты, к большому тёмному шкафу. Между ним и стеной стоял матрас. Тот самый матрас, на котором Стэн всегда спал в комнате у Кайла. Рядом на полке лежало аккуратно сложенное постельное бельё: ровный квадрат из подушки, простыни и лёгкого одеяла — единственное, что не было смято в этом хаосе шкафа. Стэн достал его. В лицо ударил знакомый приятный запах стирального порошка.       Бельё всё ещё пахло стиральным порошком…  Ни пылью, ни запахом залежавшейся вещи, оно не пахло Стэном. И тут его больно кольнула одна мысль. Мысль настолько простая и очевидная… Бельё до сих пор пахнет стиральным порошком. Ничем другим. Потому что Марш настолько реже стал бывать у Кайла за последнее время, что даже его постельное бельё — эта часть его личного пространства здесь — не успело запомнить его запах. Оно было чистым и чужим, как в отеле.       Стэн, всё ещё под тихим гнётом той щемящей мысли, молча потащил матрас к кровати Кайла. Кое-как расправил на нём простынь, кинул сверху подушку и одеяло.       Стэна всегда одолевала грусть, когда он тащил этот матрас к кровати Кайла. Это чувство преследовало его, с тех самых пор, когда он впервые понял, что хочет быть ближе к этому человеку. Каждый раз, расстилая этот матрас на полу, он чувствовал, как сердце сжимается от тоски, потому что каждый раз ему хотелось лечь к Кайлу. Но сегодня точно нельзя, ведь родители Кайла были дома, и малейшее нарушение границ могло иметь последствия.       Если бы они были одни, Стэн, скорее всего, лёг бы рядом с ним, воспользовавшись тем, что Кайл пьян и, вероятно, ничего не запомнит. Но он не сделал бы ничего извращённого. Он не был таким. Его раздражали люди, которые пользовались тем, что объект их обожания был пьян. Пользовались этой слабостью, чтобы склонить его или её к интиму, утешая себя тем, что другого шанса не будет. Стэн считал, что это не любовь.       Если бы он лёг рядом с Кайлом, он бы просто аккуратно прислонил его макушку к своей груди и ждал, пока тот уснёт. Только это.       Но вот в остальные дни, когда они были трезвы, Стэн хотел большего. Он хотел прижать его к себе, ощутить чужое дыхание на своей шее, почувствовать, как руки Брофловски обнимают его в ответ. Он хотел сладко целовать его на этой постели, а затем опускаться изголодавшимися губами всё ниже и ниже, услышать вздох. Марш мечтал жадно вдавить Кайла в матрас, чувствовать его кожу под своими ладонями, скользить пальцами по бокам, груди, по его животу и бёдрам. Он хотел поймать губами его стон, хотел, чтобы Кайл скулил от наслаждения, чтобы сам тянулся к нему с поцелуями, а его дрожащие и нетерпеливые руки притягивали Стэна ближе, не давая ему отстраниться даже на мгновение. Стэн хотел дразнить Кайла, кусать Кайла, ловить губами его вздохи. Он просто хотел Кайла Брофловски. Всего целиком, без остатка, со всей его сложностью, колючестью и уязвимостью. Он хотел его тело, душу, мысли, улыбки, гнев… Но больше всего на свете Стэн хотел, чтобы Кайл сказал, что любит его. Чтобы Кайл прошептал эти слова прямо в его губы, между рванными, смазанными поцелуями. Марш хотел, чтобы Кайл знал: он тоже любит. Любит так сильно, что это слово становится слишком маленьким, чтобы вместить всё то, что он чувствует.       Послышался тонкий скрип половиц. Стэн тут же отмахнулся от всех пошлых мыслей, боясь, что кто-то сможет угадать его намерения. Дверь отворилась, и на пороге появился измученный Кайл. Он был бледен и казался почти прозрачным: в одних трусах, с мокрыми тёмными вихрами рыжих волос и полотенцем, брошенным на плечо. Его взгляд, уставший и пустой, быстро скользнул по матрасу на полу, и губы искривились в слабой, едва заметной гримасе.       — Мог бы и одежду мне тоже достать, — вяло и пренебрежительно проговорил он.       — Я вижу, что тебе уже лучше, — усмехнулся Стэн. — В твоём бардаке, между прочим, хрен что найдёшь.       — У самого не лучше, — фыркнул Брофловски.       Рыжик устало пошатнулся и пошёл к кровати. Капли воды с его волос падали на старый паркет.       — Ты что, принимал душ? — спросил Стэн, наблюдая, как тот садится на край кровати.       — Да, — выдохнул Кайл. Он смотрел прямо перед собой пустыми глазами, как будто всё ещё был где-то далеко.       — А если бы ты упал? — Стэн присел рядом с ним.       Кайл уставился на него оскорблённым взглядом.       Рука Марша сама собой заботливо потянулась к Брофловски, чтобы убрать прядь с его лица, но Стэн остановил её в последний момент. На сегодня тактильности хватит…       — Я нашёл тебе таблетки от отравления, выпей, — Стэн кивнул в сторону тумбочки.       Кайл посмотрел на таблетки, потом на термос. И тут, к удивлению Марша, уголки его губ дрогнули в слабой, но несомненно милой улыбке. Она была быстрой, немного детской, и от этого ещё более ценной.       — Спасибо.       Он взял две капсулы, закинул их в рот и сделал пару глубоких глотков холодной воды из термоса.       — А остальное тебе на утро, — слегка сочувственно проговорил Стэн. — Когда будет сушняк.       Брофловски слабо кивнул.       — А ещё знаешь, почему ты идиот? — голос Марша прозвучал негромко, но с какой-то осуждающей интонацией.       Кайл стукнул термосом о тумбочку, ставя его на место. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, стирая капли воды. Движение было медленным, запоздалым, словно Кайл забыл, как управлять собственным телом. Его взгляд, мутный и несфокусированный, уставился на Стэна с немым непониманием.       — Нельзя пить что попало из чужих рук, — Стэн произносил слова с леденящей, методичной ясностью. — Первое правило любой вечеринки — никогда не пить то, что тебе предлагают. Всегда следить за своим напитком, если уходишь куда-то, — он сделал паузу, вглядываясь в глаза Кайла. — Либо брать стакан с собой, либо по возвращении выливать содержимое, — тон Стэна дал первую, едва заметную трещину, в нём вспыхнула сдержанная ярость. — А ты что делал весь вечер?!       — Стэн, сейчас не лучшее время для… — пробормотал Кайл.       Кайл не успел договорить. Ладонь Стэна со всего маху, но без истинной жестокости, шлёпнула его по затылку. Небольно. Унизительно. Как провинившегося домашнего любимца. И он это заслужил. Пусть сейчас ему и так было очень плохо, но Стэн тоже себе места не находил во время праздника.       — Я завтра тебе ещё раз это повторю и заставлю выучить, — продолжил Стэн, и в его голосе странно сочетались забота и грубость. — В доме была половина незнакомых нам людей. Ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, что могло случиться всё что угодно?       — Прости…       — Думаешь, я хотел бы услышать от тебя «прости», если бы тебя по чёрным мешочкам расфасовывали?       — Нет, — Кайл замер. — Думаю… Ты бы отнёс эти мешочки на индейское кладбище, воскресил, собственноручно расправился, а потом… Потом всё по кругу.       — Правильно думаешь, — вздохнул Стэн.       Кайл залез под одеяло и что-то лениво пробормотал.       Стэн задержал на нём взгляд, изучая бледное, осунувшееся лицо и тени под глазами. Гнев наконец начал отступать.       — Ты сказал «отстань» или «останься»? — в недоумении спросил Марш, услышав слабый шёпот в свою сторону.       — Останься.       Марш улыбнулся этому милому жесту. Он и не собирался никуда уходить… Не уйдёт, пока не смоет с себя эту зелёную подвальную мерзость.       Сил у Кайла не было даже на то, чтобы надеть хотя бы футболку. Он, в отличие от Кенни или Стэна, не особо любил спать в одних трусах. Как говорил сам Брофловски, он чувствовал себя уязвимым. Но в этот раз голова болела, живот крутило от спазмов, конечности не слушались, а в горле было сухо и противно. Мысли об уязвимости растворились. Как только голова коснулась подушки, Кайл вздохнул с облегчением и прикрыл глаза. Брофловски словно утонул в этом вязком прямоугольнике забытья. Он даже не уловил лёгкого щелчка выключателя, не заметил, как комната погрузилась в полную темноту, и не услышал тихих, осторожных шагов Стэна, выходящего из комнаты.       Марш притворил за собой дверь и прошмыгнул в ванную. Он быстро скинул с себя пиджак и с отстранённым любопытством начал разглядывать то самое пятно краски на шее. Оно высохло, образовав стянутую плёнку, которая трескалась при движении кожи. В душ! Стэн стянул с себя и всю остальную одежду. Воздух неприятно коснулся обнажённой кожи. Парень аккуратно залез в стеклянную кабинку и повернул кран. Хлынула тёплая приятная водичка, глухо ударившись о пол душевой.       Взгляд сразу же упал на большие баночки шампуня и геля для душа. Не его. Кайла. Уголки его губ дрогнули сами по себе. Давно он не мылся средствами Кайла. Он взял в руки холодный пластик и выдавил себе на ладонь немного шампуня. В нос сразу же ударил тот самый приятный кофейный аромат.       Ему было стыдно, но, чёрт возьми, безумно нравилось, когда от его кожи и прядей волос потом веяло этим шлейфом. Он никогда не признавал и не хотел признавать, что иногда вдыхал запах своих же ладоней, на которых оставался едва уловимый след геля, или прикладывался щекой к майке, на которую стекали с мокрых волос капли, пахнущие кофейным шампунем. Это было низко. Унизительно. Словно… Словно какая-то псина, которая старается не потерять след… Этот близкий, накрывающий воспоминаниями след…       Марш думал, что сошёл с ума. Он всегда старался уловить, стать ближе, ощутить присутствие, представить… Это было всё так низко и странно, но он всё равно продолжал это делать.       Сейчас же его пугало нарастающее в груди что-то похожее на радостное волнение от того, что он снова сможет проворачивать свои, как ему казалось, противные извращения — вдыхать запах Кайла, ощущать его присутствие через эти маленькие, такие простые вещи.       Парень намылил голову. Так глупо привязываться к запаху, просто стоявшему на полке в ванной.       Эта, на первый взгляд, совершенно незначительная деталь стала тем самым крючком, который зацепил что-то глубоко внутри и вытащил на свет целый рой тёплых, живых воспоминаний. Приятно было вновь вернуться в дом к Кайлу, где у Стэна даже есть две отдельные полки для его одежды, которые когда-то рыжик освободил с той лёгкой улыбкой: «Чтоб твои вещи не путались с моим хламом». На них так же неаккуратно лежали пара его футболок, штаны и даже несколько небольших свёртков носков. Они давно были как семья. В этом доме он уже не был гостем, в точности как и Кайл на ферме.       Память оживала яркими вспышками. Вот он, Стэн, стирает в раковине свитер Айка по просьбе Шейлы, пока рыжик моет полы. Или вот Марш стоит на четвёртой ступеньке стремянки, вкручивает новую лампочку в потолочный плафон в их длинном коридоре на втором этаже. Снизу Кайл держит лестницу и подшучивает: «Только не упади, новых лампочек у нас нет». Вот Брофловски плывёт перед глазами, склонившийся над растениями на его ферме. Солнце освещает его рыжие волосы, делая их почти золотыми. Или он же в гараже Рэнди, который решил самостоятельно починить мотор. Вот они втроём — по локоть в грязи и машинном масле…       В груди что-то защемило, и стало немного тревожно.       Горячая вода смывала с головы белую пену шампуня, унося в сливное отверстие не только средство для мытья, но и весь этот вихрь странных мыслей и тёплых воспоминаний.       После такого душа — не очищающего, а, наоборот, перегруженного эмоциями, —  ему хотелось упасть лицом в подушку.       Стэн выключил воду. Внезапная тишина оглушила. Он толкнул дверцу кабинки, и холодный воздух ванной обжёг влажную кожу мурашками. Парень схватил полотенце с крючка и быстро прошёлся им по телу. Он кинул взгляд на зеркало: пятна краски, слава Богу, отмылись — не зря Стэн тёр их губкой целых десять минут. Затем он натянул боксеры, захватил остальную одежду и отправился обратно в комнату к Кайлу.       Он приоткрыл дверь, и его взгляд сразу же нашёл на кровати сгорбленную фигуру под одеялом. Стэн вошёл в спальню, стараясь ступать бесшумно. Марш кинул свою одежду рядом с матрасом и сам завалился на него. Он быстро юркнул под одеяло, устроился на боку и опустил голову на подушку.       В темноте, под этим раздражающе чистым одеялом, слушая не совсем ровное дыхание с соседней кровати, он закрыл глаза. Не для сна, а чтобы просто быть здесь. В нескольких шагах от причины всей своей тревоги, ярости, нежности и этой необъяснимой, щемящей ответственности.