Каждый день — тяжелый день.

Небо — синее, трава — зеленая, люди — мертвые. Именно такие законы бытия были у девушки по имени Кира Ганская, которая являлась одной из немногих патологоанатомов в штате Юта. Нельзя сказать, что она рвалась на эту работу, особенно в таком юном возрасте, в котором была, но вечная нужда денег и практики брали свое. Ее непослушные короткие русые кудри почти всегда были собраны под медицинской шапочкой, руки находились в латексных медицинских перчатках, а иногда поверх них были еще и рифленые, для того, что б инструменты удобно сидели в руках и не скользили. Голубые глаза были живыми, но уставшими, как если бы она спала часа три в сутки. Именно они были отличной чертой девушки, у которой нижняя часть лица была закрыта маской, а верхняя — шапочкой. Что ж, теперь вы вроде-как знакомы? Перейдем в таком случае к самому рассказу. В семь утра понедельника её будильник орал. Явно не потому, что Кира любила вставать пораньше и идти на свою чудесную работу — она просто ненавидела это утро с той самой секунды, как открывала глаза. Сборы были отработаны до автоматизма: душ, чтобы смыть остатки сна, волосы оставались растрепанными (Какой дурак расчесывает кудри? Особенно если они не длинные), чёрные брюки, белая рубашка, поверх — видавшая виды ветровка. Кофе она не пила — с начала из за того, что там кофеин и это вредно для сердца (а с такой-то работой сердце надо беречь), после, когда узнала что количество кофеина в ее чернющем чае предположительно сходится с тем, которое могло бы быть в ее кофе, это стало больше похоже на принцип. Больница округа Харрикейн встретила её привычным запахом. К сожалению, далеко не тем стерильным «больничным» запахом, о котором пишут в книгах — смесью хлорки и лекарств. Здесь пахло иначе. Старыми стенами, дешёвым дезинфектантом, которым мыли полы, формалином — грубо говоря, химией. Если от запаха хлора еще можно было убежать, то от запаха формалина — никуда не деться, даже если твой кабинет находится в другом конце коридора от секционной. Запах этого вещества — дух профессии, её парфюм вместо «Шанель №5», только вместо ноток жасмина из Грасса — стойкое ощущение, что ты законсервировалась заживо и закатали в банку как бабушка огурцы и помидорки. В раздевалке было пусто. Кира переоделась быстро, натянула синие штаны и такую же куртку — стерильную униформу, которая делала всех сотрудников похожими на второстепенных персонажей из дешёвого сериала про медицину, этому факту особо не противился. Шапочка, маска, бахилы. Две пары перчаток. Ритуал, доведённый до совершенства. Она вошла в свой кабинет — маленькую комнатушку без окон, заваленную папками, журналами регистрации и коробками со стеклами. На столе стояла старая лампа с погнутым абажуром и фотография в рамке, повёрнутая к стене. Кира никогда не объясняла, чья там фотография и почему она стоит именно так. Коллеги давно перестали спрашивать, не то что бы их это прям таки интересовало, так, для приличия. На стуле её уже ждал Тедди — патологоанатом с сорокалетним стажем, седой, как лунь, с вечно дрожащими руками, которые, однако, ни разу не дрогнули, когда он держал скальпель. Тедди был из той старой школы, где врачи курили прямо в морге и считали, что формалин убивает микробы лучше всякого мыла. И они очень хорошо умели скидывать работу на молодой персонал. — Доброе утро, сова, — проскрипел он, не оборачиваясь. Он сидел за микроскопом и рассматривал какие-то остатки человеческого тела. — Кофе будешь? — Я не пью кофе, Тедди. — Ах да. Всё забываю. Ты пьёшь эту свою бурду. — Он кивнул на термос с чаем, который Кира поставила на стол. — Как можно жить без кофеина — ума не приложу. Я на кофеине уже полвека. Если перестану пить кофе, мой организм сам решит, что я умер, и ляжет рядом с объектами в холодильнике. Кира усмехнулась. С Тедди было легко, на самом деле. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов, не пытался её жалеть или наставлять на путь истинный. Они просто работали рядом — два человека, которые выбрали (или которых выбрала) профессию, где пациенты никогда не жалуются. — Что у нас сегодня? — спросила Кира, доставая журнал. — Трое, — Тедди закинул ногу на ногу и принялся загибать пальцы. — Миссис Хадсон, восемьдесят семь лет, пневмония. Тут всё ясно, но родственники запросили вскрытие — хотят убедиться, что врачи в доме престарелых её не угробили раньше времени. По ним видно, что они чуть ли не желают подтверждения этого факта, желают побежать в суд и требовать денег, бедная миссис Хедсон. — Он загнул один палец. — Мистер Грин, пятьдесят два, остановка сердца. Внезапная. Жена рыдает в коридоре и требует разобраться. — Второй палец. — И третий. Джон Доу с улицы. Бомж. Нашли в переулке вчера вечером, без документов. Полиция просила установить причину, но вряд ли там что-то интересное. Скорее всего, переохлаждение или сердце. Кира кивнула. Джон Доу — так в протоколах называли неопознанных. Безымянные, никому не нужные, они лежали на стальных столах в ожидании, когда кто-нибудь удосужится их опознать или хотя бы похоронить за счёт города. О, этот Джон Доу юбилейный, кстати. Десятый. — Беру Джона Доу, — сказала Кира. — И миссис Хадсон. Мистера Грина оставлю тебе, а то ты без работы заскучаешь. — Добрая ты душа, — хмыкнул Тедди, снимая очки и протирая их краем халата. — Но смотри, не надорвись. Джон Доу — это всегда лотерея. Может оказаться чистеньким, как стёклышко, а может быть с таким букетом, что ты до вечера провозишься. — Я справлюсь. — Это я знаю. — Тедди посмотрел на неё с какой-то странной нежностью, как смотрят на протеже, которая вдруг оказалась крепче, чем думали и ожидали. — Ты у нас девочка с характером. Кира промолчала. Характер — это громко сказано. Просто не было выбора. Секционная встретила её привычной прохладой и ровным гулом вентиляции. Помещение было выложено белой плиткой, которая мылась каждый день, но всё равно хранила на себе память о тысячах вскрытий. Три стола из нержавейки, ряды шкафов с инструментами, весы и огромная раковина, в которой можно было бы купаться, если б у тебя были такие странные желания. А если б желание и было, то тебя б наверняка отпугнул факт окровавленных инструментов в ней, которые частенько там валялись. А если б и это тебя не остановило… Тебя б увезли б в отделение напротив — зовется оно психиатрическим. Кира подошла к ячейкам холодильника. На каждой — бирка с номером. Она открыла ячейку номер семь, где лежал Джон Доу. Тело уже оттаяло. Мужчина лет пятидесяти-шестидесяти, точно не определить — бездомные всегда выглядят старше своих лет. Седая щетина, грязные спутанные волосы, запах немытого тела, перебиваемый холодом, въевшимся в кожу, грязь на ногтях и под ними. Одежда — то, в чём его нашли — лежала отдельно в пакете, её уже описали и отправили на хранение. Кира взяла планшет с предварительным протоколом, составленным полицейским. Обнаружен в переулке за магазином. Признаков насильственной смерти не обнаружено. Причина предварительно — переохлаждение. — Посмотрим, — пробормотала Кира себе под нос. Она любила разговаривать с объектами, её это расслабляло. Тедди считал это странностью, но Кира знала, что многие патологоанатомы так делают. Это помогало сохранить остатки человечности, когда ты держишь в руках чьё-то сердце. Ты объясняешь мёртвому, что делаешь и зачем, и он, конечно, не слышит, но тебе становится спокойнее. — Ну, привет, Джон, — сказала она, включая диктофон, закреплённый на груди. — Давай знакомиться. Вскрытие было делом техники. Разрез — Y-образный, от ключиц к лобку, чтобы открыть доступ ко всем органам. Кира работала быстро, но аккуратно. Скальпель шёл легко, кожа поддавалась, что было если не удивительно, то интересно. Она отогнула лоскуты дермы, открывая грудную клетку.  Рёберными ножницами перекусила рёбра — хруст, который новичков заставляет вздрагивать, ее заставлял вздрагивать тоже. Но она аккуратно убрала «ненужные» части ребер и продолжила. Внутренности лежали перед ней, и Ганская начала осмотр. Лёгкие? Спавшиеся, но не критично. Сердце? Увеличенное, признаков инфаркта нет. Печень? Плотная, как камень. Цирроз, да ещё какой. Джон Доу явно не чурался алкоголя. Желчный пузырь, поджелудочная, селезёнка — всё на месте, всё описано. Да и было странно, будь они не на месте. — Сердце 360 граммов, гипертрофия левого желудочка, 14 мм, — диктовала Кира в микрофон. — Коронарные артерии с признаками атеросклероза, стеноз до 50 процентов, скорее всего приобретенное, а не врожденное. Много воспалений и рубцов у объекта. Лёгкие — 850 и 820 граммов, отёчные, с участками тёмно-красного цвета, что может указывать на застойные явления. Она произвела органокомплекс, проще говоря вскрытие, взвесила каждый орган отдельно, записала показатели. Потом взяла маленький острый нож и принялась нарезать кусочки тканей для гистологии. Каждый кусочек размером не больше ногтя отправлялся в отдельную баночку с формалином. Печень — отдельно, почки — отдельно, кусочек сердца — отдельно. Когда дело дошло до желудка, Кира нахмурилась. Внутри было пусто, если не считать небольшого количества мутноватой жидкости. Джон Доу давно не ел, видно, орган стал пожирать сам себя, для того что б этот убогий организм функционировал. Но на стенках желудка она заметила странные красноватые пятна, не похожие на обычные посмертные изменения, которые ее заинтересовали. — Надо будет посмотреть под микроскопом, — пробормотала она, отрезая кусочек подозрительной ткани. Девушка уже заканчивала с забором материала, когда дверь в секционную приоткрылась и просунулась голова Тедди. — Кир, там полицейский пришёл. По поводу Джона Доу. Хочет знать предварительные результаты. — Скажи, через час, — бросила Кира, не отрываясь от работы. — Пусть подождёт в коридоре. Или в машине. Тедди хмыкнул и исчез. Кира вернулась к телу. Оставалось самое неприятное — голова. Считалось, что вскрывать голову нравится или отбитым, или конченым, или больным на ту же самую голову. Кире вскрывать череп не нравилось от слова совсем. Понимать, что то, что находится в черепной коробке этого объекта когда то думало, отдавало команды телу и может даже о чем то мечтало будет находиться у нее в руках — будоражило. И не в хорошем смысле. Она взяла пилу, включила её — резкий визг разорвал тишину секционной. Лезвие вошло в висок, обходя скальп по кругу, чтобы разрез потом можно было незаметно зашить. Кира вела пилу аккуратно, чувствуя, как вибрирует кость под пальцами. Сняв крышку черепа, она открыла мозг. Серое вещество, извилины, сосуды. Всё выглядело обычно для человека такого возраста. Ни кровоизлияний, ни опухолей. Кира извлекла мозг, взвесила, отрезала кусочек для гистологии и положила обратно в черепную коробку. Потом закрыла крышку и зафиксировала её. — Ничего криминального, Джон, — сказала она, обращаясь к телу. — Просто жизнь была к тебе не добра. Цирроз печени плюс переохлаждение. Засыпаешь на улице в такую ночь — и не просыпаешься. Она начала зашивать разрез. Крупные стежки, крепкая нить. Никто не увидит эти швы, когда Джона будут хоронить в общей могиле для неопознанных. И не увидят не потому, что девушка это сделала сильно не заметно, а потому что вряд ли кто нибудь придет вовсе. Кира старалась делать это аккуратно, хотя знала, что это никому не нужно. Но она не могла иначе. Это было вопросом уважения. Через час она сидела в маленькой комнате для свиданий — так называли помещение, где патологоанатомы разговаривали с родственниками или, как сейчас, с полицией. Напротив неё сидел молодой офицер, лет двадцати пяти, с блокнотом и усталыми глазами. — Мисс Ганская? — уточнил он. — Кира, — поправила она. — Мисс Ганская звучит не очень. — Кира, — послушно кивнул полицейский. — Офицер Бёрк. Что скажете по нашему Джону Доу? — Скажу, что ему повезло больше, чем многим, — Кира пожала плечами. — Умер во сне. Переохлаждение на фоне хронического алкоголизма. Цирроз печени в терминальной стадии, сердце изношенное. Если б не замёрз, умер бы через пару месяцев от печёночной недостаточности, желудок на стадии самоуничтожения, скорее всего питался закусками к алкоголю, если они вообще были. Так что можно считать, что зима его добила гуманно. Офицер Бёрк поморщился от формулировки «гуманно», но записал. — То есть криминала нет? — Криминала нет. — Кира покачала головой. — Если только вы не собираетесь судить того, кто не пустил его погреться в подвал. Но это уже не моя компетенция. Офицер вздохнул, закрыл блокнот. — Спасибо, Кира. Выводы напишете? — Как обычно. Завтра будет готово заключение. Пришлём курьером. Она проводила полицейского до двери и вернулась в свой кабинет. Тедди уже ушёл на обед — его стул был пуст, на столе стояла кружка с остывшим кофе. Кира села за микроскоп и взяла первую баночку с образцами миссис Хадсон. Та самая пневмония, из-за которой родственники устроили скандал. Под микроскопом лёгкие восьмидесятисемилетней женщины выглядели… не благоприятно. Альвеолы, которые должны быть пустыми и эластичными, были забиты воспалительной жидкостью и клетками иммунной системы. Крупозная пневмония, классическая, в учебниках такую рисуют. — Никто её не убивал, — пробормотала Кира, делая пометки в протоколе. — Сама справилась, умница. Работа текла монотонно. Стекла сменяли друг друга, микроскоп жужжал лампочкой, пальцы устали крутить колёсико фокусировки. Кира тонула в мире клеток, где всё было понятно и логично: раковые — делятся бесконтрольно, воспалительные — сигнализируют об инфекции, нормальные — просто выполняют свою работу. К пяти часам вечера она закончила с миссис Хадсон и принялась за образцы Джона Доу. Под микроскопом пятна в желудке оказались обычными мелкими кровоизлияниями — следствие того, что бедняга пил какую-то дрянь, разъедающую слизистую. Печень выглядела как каменистая пустыня — сплошные рубцы вместо здоровой ткани. — Алкоголь — зло, — философски заметила Кира, записывая наблюдения. Она подняла глаза на часы и удивилась, что уже почти семь. За окном (в её кабинете не было окон, но она ориентировалась по графику смен) наверняка давно стемнело. Тедди заглянул перед уходом, помахал рукой и исчез. Кира осталась одна в отделении. Она сняла перчатки, вымыла руки и достала из шкафчика свой термос. Чай давно остыл и отдавал горечью, но Кира всё равно сделала глоток. Надо было что-то съесть, но бутерброды так и лежали нетронутыми, и аппетита не было ни капли. Телефон завибрировал. Сообщение от матери: «Ты сегодня придёшь? Или опять ночуешь в морге?» Кира закатила глаза и набрала короткий ответ: «На работе. Сегодня не приеду. Но буду спать дома». Мать давно смирилась, но каждую неделю исправно задавала один и тот же вопрос, будто надеялась, что однажды дочь ответит: «Бросаю эту ужасную работу, еду домой печь пирожки». Пирожки. Кира не помнила, когда в последний раз что-то пекла. Наверное, в школе, на уроках домоводства, которые она ненавидела почти так же сильно, как физкультуру. Она убрала телефон и посмотрела на стопку непроверенных стекол, оставленных на завтра. Можно было бы взять их домой, но дома тоже не было микроскопа, да и вообще не было ничего, кроме съёмной квартиры с тонкими стенами и шумными соседями. Паршивый на редкость дом. — Ладно, Кира, — сказала она себе. — Хватит на сегодня трупов. Пора возвращаться к живым. Она переоделась в свою обычную одежду, спрятала непослушные волосы под вязаную шапку, которую связала бабушка и вышла из больницы через чёрный ход, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из знакомых в главном холле. Сил и желания вести светские беседы о том как прошел день не находилось. Ночной воздух ударил в лицо свежестью. Кира глубоко вздохнула и направилась к своей старенькой «Хонде», припаркованной на стоянке для персонала. Она уже открывала дверцу, когда краем глаза заметила движение. Кто-то стоял у забора, на самой границе света от фонаря. Фигура была высокой, неестественно прямой, и Кира на секунду замерла, вглядываясь в темноту. Но фигура не двигалась. Может, показалось? Она моргнула, и через секунду поняла, что это просто столб и тень от дерева. Игра света, усталые глаза, долгий день. Кира села в машину, завела двигатель и выехала с парковки, даже не взглянув больше в ту сторону.