Трупы бывают разные.

Ни свет ни заря, телефон Ганской начал разрываться от звука… стоп, не будильника — рингтона! Какие идиоты будут звонить в такую рань? Солнце ещё за горизонтом, машин на улицах нет, да в конце концов — все нормальные жители Юты спят в своих кроватях и радуются своей спокойной жизни, пока некоторым названивают в 6:30 утра в их законный выходной, за который Кира, кстати говоря, договаривалась две недели. Она потянулась к телефону и увидела незнакомый номер. Скинула. Ей набрали второй раз. Девушка подумала, что звонящий довольно настойчивый, и она, может быть, уделит пару минут времени незнакомому номеру, который, скорее всего, принадлежал какому-нибудь очередному оператору с «выгодным предложением». — Алло? — Алло. Мисс Ганская? — голос в трубке был серьёзный, совсем не похожий на те, что обычно хотят втюхать страховку или кредит. — Да. Но у мисс Ганской сегодня выходной. Заслуженный, первый за год и неоплачиваемый. Так что давайте решим вопросы как можно быстрее. — Боюсь, быстрее тут не получится, — голос замолчал, будто собеседник изучал какие-то бумаги, а потом продолжил: — С вами говорит офицер полиции мистер Мойлер. Нам очень нужен человек, разбирающийся в мёртвых. На пересечении Север-Мейн-Стрит и Запад-Сентер-Стрит обнаружили парня, на вид лет двадцать пять… — Стоп. У меня есть напарник Тедди, он намного лучше меня разбирается в трупах, как бы мне ни хотелось это признавать… И у него сегодня не выходной. — Верно, не выходной. Он подал в отставку вчера, так что мы вызывали бы и его, и вас, но к его счастью, сейчас только вы в нашем распоряжении. — А, — это всё, что смогла выдавить из себя сонная Кира, которая ожидала эту новость услышать в последнюю очередь. — Ну это в корне меняет дело, конечно. Но у меня выходной. Сейчас пятница, понимаете? Завтра суббота, послезавтра воскресенье. Вот приходите в понедельник! — Ганская. Тут труп лежит на канализационном люке, с распоротым животом, без внутренностей, как будто его выпотрошили. Вы не обязаны работать, но приезжайте. Это стоит вашего времени и вашего взгляда. — Ладно. Я еду. Буду через тридцать минут. Трубку она бросила на кровать, как горячую картошку, и выматерилась так грязно, что позавидовал бы даже Тедди, который знаете ли умел поражать своим лексиконом. Да уж, Кире страшно даже вспоминать то время, когда она была его бедным несчастным стажером — то и дело попадала под горячую. Сборы заняли не много, не мало — семь минут, но это стало для девушки новым рекордом. Кира даже не пыталась выглядеть презентабельно: джинсы, растянутый свитер, в который она куталась дома, сверху — старая ветровка с секондхенда, волосы под шапку, которую связала бабушка, и — бегом к машине. По ее мнению, там уже имеется тело, которое будет выглядеть в любом случае похуже нее.

***

«Тедди в отставку. Тедди в отставку. Тедди, который говорил, что умрёт за микроскопом и еще меня переживет в сфере пат. анатомии, подал в отставку и даже не предупредил», — мысль билась в голове, как божья коровка в баночке. Кира не была сентиментальной, но чёрт возьми, они проработали бок о бок два года. Два года дискуссий, трупов, вскрытий и его дурацкого кофе, от которого воняло на весь кабинет. И он просто взял и ушёл. Вчера. А ей даже не сказал. «Напишу ему. Потом. Если будет настроение». Она выехала на пустую с первого взгляда трассу. Выехала и вдавила педаль газа в пол. Машина жалобно завыла, но послушалась. В зеркалах заднего вида всё ещё висела ночь, а впереди уже занимался серый, унылый рассвет. Кира включила радио. Какой-то диджей бодро вещал о пробках — в шесть утра, серьёзно? — и о том, что в Юте ожидается небольшое похолодание. «Ребята, у меня тут проблемы посерьезнее ваших», — и выключила радио. Тишина в машине была громче любых слов, но не громче воя патрульных машин.

***

Перекрёсток Север-Мейн-Стрит и Запад-Сентер-Стрит был оцеплен. Кира увидела это ещё за два квартала — мигающие синие огни полицейских машин мерцали чуть ли не около каждого здания — а ради чего спрашивается? Подкрепление для того что б усмирить трупа? Кира хихикнула сама себе. Толпа зевак — человек десять, не больше — стояла за жёлтой лентой. Кто-то в халате поверх пижамы, кто-то уже в рабочем костюме, задержавшийся по пути на работу. Кира припарковалась прямо за полицейским фургоном, вылезла из машины, и первое, что ударило в нос — запах железа. Не формалин, не хлорка, не запах больницы. Запах крови. Старой, пролившейся, въевшейся в асфальт и в землю. Так пахнет травма. Так пахнет очень большая травма. — Мисс Ганская? — к ней подошёл офицер лет сорока, с усами и усталыми глазами. — Мойлер. Спасибо, что приехали. — Покажите, — коротко бросила Кира, натягивая перчатки — единственное, что она успела схватить из дома. Бахил не было. Медицинской маски — тоже. Но когда это останавливало? Тут дай Бог что б у полицейского было при себе удостоверение. А гигиена? Гигиена для трупа важна? Кира опять хихикнула. Мойлер осуждающе покосился, но кивнул и повёл её за ленту — странно вот так видеть девушку, которая хихикает, как он подумал, из за трупа.

***

И когда офицер провел пат.анатома к телу, Кира увидела его. Он лежал на боку, скорчившись, как эмбрион в утробе, которая его выплюнула посчитав паразитом. «Майкл Афтон» — прочитала она на бумагах, который ей протянул проходящий мимо полицейский. Стала изучать сначала только тело, потом сравнит свои мысли с действительностью — игра такая. Он был молод. Лет двадцать пять — двадцать семь. Тёмные, слипшиеся от крови волосы прилипли к лицу и асфальту. Кожа — нет, не бледная, не жёлтая, не синюшная. Серая. Такая серая, будто кто-то выкачал из него всё, что делало его человеком, и оставил только оболочку. Если вы в силах представить себе описанного парня, как восковую фигуру, учев тот факт, что мастер забыл добавить румяна, в принципе, вы поймете всю картину. Но самое страшное было не в лице. Не в открытых, мутных глазах, смотрящих в никуда. Не в приоткрытом рте, из которого на асфальт вытекла тёмная, почти чёрная слюна. Самое страшное было в брюшной полости. Кира медленно обошла тело, и каждый шаг давался ей тяжелее предыдущего. Хоть она и являлась профессионалом своего дела, она редко видела такие случаи, даже будет правильнее сказать — только на видео, которые ей показывали друзья еще до поступления на специальность, что б «закалялась». Его живот был распорот. От грудины до лобка. Не хирургическим разрезом — аккуратным, Y-образным, каким делают патологоанатомы. Нет. Это было рваное, грубое, звериное отверстие. Края кожи были неровными, словно кто-то тянул плоть в разные стороны, пока она не лопнула. Кое-где виднелись следы зубов — если это, конечно, можно назвать зубами. Да и даже если зубами, то явно не человеческими. Девушка наклонилась вниз, да бы изучить «содержимое» и остолбенела. Он был пуст. То есть не совсем пуст — пазл тела был разобран и очень много кусочков потерялось, судя по всему где-то по дороге. Кира наклонилась ближе, стараясь игнорировать запах, от которого у неподготовленного человека вывернуло бы желудок наизнанку, да и что скрывать — даже у самой Киры, которая работала в морге без окон, потянуло на извержения желчи, ведь с утра она так и не успела поесть. «Кира блевать на труп запрещено. Тебя этому всегда учили.» — Где его внутренности? — спросила она не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, как из бочки. Мойлер подошёл ближе. Поморщился — даже его, полицейского со стажем, мутило. — Мы думали, вы нам скажете. Когда его нашли… здесь была лужа. Не просто крови. Крови было много, но ещё были… куски. Ошмётки. Мы собрали, что смогли. Отправили в лабораторию. — Ну вот мы коллективно и ответили на наш общий вопрос «где же органы». Кира выпрямилась. Посмотрела на руки — перчатки уже были в крови. Тёплой. Тело не остыло. И кровь все еще текла, хотя насос в виде сердца, скорее всего находился где не будь в тех самых «ошметках». Странно, с таким раньше она не сталкивалась. — Давно он здесь? — спросила она. — Соседи говорят, около получаса назад он шёл с работы. Понимаете, мисс Ганская… — Мойлер замялся, подбирая слова. — Они видели, как это случилось. — Что значит — видели? Кто? Мойлер махнул рукой в сторону толпы зевак. Там стояла женщина лет пятидесяти в халате поверх ночной рубашки. Она дрожала, но не от холода. В руках она сжимала чашку — пустую, Кира заметила это краем глаза. — Миссис Дэвис живёт напротив, — сказал Мойлер. — Она смотрела в окно, как раз когда Майкл проходил мимо. Увидела, как этот парень… шёл по улице. Шёл нормально. А потом… — Что потом? Давайте шустрее и без трагичных пауз. — Он упал на колени. Начал хрипеть. А потом его живот… — Мойлер сглотнул и стал читать с доклада. — Её слова: «Его живот лопнул, как переспелый фрукт. Из него кто-то вылез. Что-то. Я не видела лица, только тени. Оно было большое, металлическое. И оно убежало в канализацию». — Ну это конечно довольно информативно, да. — Ганская отвернулась от офицера, как будто он нес бред сумасбродный, что являлось для Киры именно таковым. Она работала с мертвецами пять лет, и за это время наслушалась всякого. Родственники видели ангелов, демонов, инопланетян — что угодно, лишь бы не принимать реальность. Но этот запах. Эта пустота внутри. Это тело, которое до сих пор тёплое и кровоточащие , хотя сердца нет вовсе, а лёгкие перемолоты в кашку. Кира опустилась на корточки рядом с головой Майкла. Осторожно, двумя пальцами, закрыла ему глаза. Веки не поддавались — трупное окоченение только начиналось, но мышцы уже успели затвердеть. — У него есть документы? — спросила она. — Да. Вот, — Мойлер протянул ей прозрачный пакет с водительскими правами. — Майкл Афтон. Двадцать семь лет. Прописан тут, живет тут, в Харрикейне. Работал… — он заглянул в блокнот, — ночным охранником. В том самом месте. Ну, знаете, эта старая пиццерия, «Freddy Fazbear’s Pizza». Её пару месяцев назад собирались сносить, но что-то пошло не так. Его отец владел, кстати, потом тоже, пропал. Кира взяла права. На фотографии был тот же человек, что лежал перед ней, но живой. Светлые глаза — серо-голубые, живые. Чисто выбритый, с нормальным цветом кожи. Не этот восковой муляж. «Майкл Афтон», — повторила она про себя. Имя ничего ей не говорило. Но что-то в нём было. Что-то интересное и неразгаданное. То, что возможно не существовало до нее. — Мисс Ганская, — Мойлер снова заговорил, и в его голосе появились нотки, которых Кира не ожидала от полицейского. — У нас есть ещё одна проблема. Вернее, не у нас — у вас. — Какая? — Мы звонили в больницу. Хотели, чтобы тело забрали в морг. Но там сказали, что все места заняты. Какая-то эпидемия гриппа, они забиты под завязку. И единственный патологоанатом, который сейчас может работать… это вы. Не в больнице, конечно, а в своём кабинете. Если вы согласитесь, мы доставим тело туда. И вы… вы проведёте экспертизу. Кира посмотрела на труп. На его распоротый живот. На пустые глазницы, которые она только что закрыла, но которые, казалось, смотрели на неё сквозь веки. — Вы хотите сказать, что я должна тащить этого парня к себе в морг. В свой выходной. Взять на себя ответственность за тело, у которого нет половины внутренностей, которое кто-то или что-то выпотрошило на глазах у соседей. И вы даже не знаете, опасно это или нет. — Не знаем, — честно признался Мойлер. — Но мы знаем, что вы — единственная, кто не побоится. «Не побоится». Да конечно, не побоится, какая ирония. Кира боялась, как и все остальные на месте происшествие, да и за его краями. Боялась так, что колени дрожали, а в голове гудело. Но она никогда не умела отступать. Никогда не умела говорить «нет», когда дело касалось мёртвых. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Грузите его в фургон. Я… — она запнулась, — я подготовлю кабинет.

***

Дорога обратно заняла двадцать минут — вдвое меньше, чем обычно. Кира вела машину, а в зеркале заднего вида отражался фургон с телом Майкла Афтона. Телом, которое, казалось, ждало пока его изучат и осмотрят. Она прокручивала в голове всё, что сказал Мойлер. «Металлическое. Убежало в канализацию». Абсурд. Чушь. Старая женщина, перепуганная до полусмерти, могла принять за металлическое что угодно — отбойник, столб, тень. Но тогда почему у неё, у Киры, по спине бегали мурашки? Она вспомнила ночь которая казалось бы была на прошлой неделе, или в начале этой — она плохо помнила. Фигуру у забора, которая оказалась столбом. Или не столбом? Она была уверена на сто процентов, что видела движение. А потом — моргнула — и ничего. «Ты просто устала, Ганская», — сказала она себе. — «Ты не спала нормально уже неделю. Ты видишь то, чего нет. С этим парнем то же самое. Просто несчастный случай. Нападение животного. Бродячая собака, стая койотов. В Юте всякое бывает». Но собаки не выдирают внутренности. Не оставляют рваные края, которые выглядят так, будто их разорвали изнутри. Не убегают в канализации.

***

Кира приехала в больницу округа Харрикейн раньше фургона. У неё было пятнадцать минут, чтобы подготовить кабинет. Она включила свет, проверила инструменты, достала чистые простыни и дополнительные бахилы — для себя. В раздевалке она на секунду задержалась у шкафчика Тедди. Замок висел открытым. Внутри — пусто. Даже его любимая кружка с надписью «World's Best Pathologist» исчезла. «В отставку, значит», — Кира захлопнула дверцу. — «Ну и чёрт с тобой, а тебе все таки понравился бы наш сегодняшний гость». Она натянула униформу. Синие штаны, синяя куртка, шапочка, маска, бахилы. Две пары перчаток, как всегда. Ритуал, который должен был успокоить, но сегодня не успокаивал. Когда за окнами раздался гул подъезжающего фургона, Кира сделала глубокий вдох и выдохнула. — Завозите, — сказала она в пустоту коридора.

***

Тело Майкла Афтона привезли на обычных больничных носилках, накрытых простынёй. Простыня была белой. Через три минуты она стала красной кровь до сих пор текла, но с меньшим напором — многое из того, что должно было вылиться, уже вылилось. Двое санитаров — Кира даже не запомнила их лиц — занесли носилки в секционную. Они были бледными. У одного тряслись руки. — Вы хотите, чтобы мы… — начал было тот, у которого тряслись руки. — Оставьте на столе и уходите, — перебила Кира. — Дальше я сама. Они не заставили себя упрашивать. Кира осталась одна. С Майклом. Она подошла к столу и откинула простыню. И вот тогда блевать захотелось очень ярко. Он лежал на спине. Руки на груди, ноги вместе. Кто-то — полиция или санитары — сложил его так, как складывают всех мёртвых. С уважением, которого он, возможно, не заслуживал. Кира не знала. Пока не знала. Но знала что ему «неудобно» держать руки на дыре, по этому она сложила их по бокам. Крови было много. Слишком много для мёртвого тела. Она пропитала простыню насквозь, затекла под спину, засохла на боках коркой, похожей на лаву. На столе, под Майклом, уже образовалась небольшая лужа — тёмная, густая, с бордовым отливом. Кровь не свернулась. Не застыла. Она была жидкой, как у человека, только что потерявшего сознание. Кира обошла стол. Включила дополнительный свет — лампу на гибком штативе, которую использовала для сложных вскрытий. Направила её на тело. Лицо. Он был красив, если не смотреть ниже лица. Кира не хотела этого замечать, но это было правдой. Правильные черты, высокие скулы, тонкие губы. Тёмные волосы, слипшиеся от крови, падали на лоб. Глаза закрыты — спасибо ей, она закрыла их на месте происшествия. Но под веками застыло напряжение, как будто даже в смерти он продолжал смотреть. Ждать. Бояться. Шею и грудь усыпали тёмные, почти чёрные гематомы. Не синяки — гематомы. Кровь затекла под кожу, но не вышла наружу. Значит, сердце билось ещё некоторое время после того, как… после того, как это случилось. Живот. Кира заставила себя посмотреть — все таки это работа. Долго. Внимательно. Рана начиналась чуть ниже грудины, у самого мечевидного отростка. И шла вниз, до лобка. Но это не была рана. Это был скорее разрыв. Края кожи были неровными, рваными, кое-где — бахромчатыми. Словно кто-то засунул руки внутрь и разодрал его, как конверт, из за чего наполнение испортилось и вывалилось наружу. Кира взяла пинцет и осторожно приподняла край раны. Под кожей она увидела мышцы — тоже разорванные. А под мышцами… пустоту. Брюшная полость была выскоблена. Ни желудка, ни кишечника, ни печени, ни почек. Ничего. Только задняя стенка брюшины, позвоночник и грязь, которая попала туда наверняка после того как он упал на асфальт. Кира наклонилась ближе. Грязь. Серая, жирная, с мелкими частицами неизвестного происхождения. Маслянистая грязь. — Ты что то мастерил, — прошептала она. — Или кто-то вылез из мастерской, чтобы сделать это с тобой. Кира взяла левую руку Майкла, подняла, повернула ладонью вверх. Пальцы были в крови, но не только в своей. Под ногтями — металлическая стружка. Серая, блестящая. Кира поскребла ногтем — стружка посыпалась на стол. — Ты пытался защищаться. Или… ты пытался удержать то, что из тебя вылезало. Кира осмотрела ноги. На правой лодыжке — след от оков? Нет, от чего-то другого. Металлического, с острыми краями. Кожа была стёрта до мяса, но кровь не шла. Уже перестала. Ганская отступила на шаг и просто вдохнула. В секционной пахло формалином, дешёвым дезинфектантом и… розами. Да, розами. Сладкий, приторный запах, который она чувствовала всего несколько раз в своей практике. Запах разложения, который маскирует себя. Запах тела, которое должно было разлагаться неделю, но выглядит так, будто умерло час назад. — Кто ты, Майкл? — спросила Кира вслух. Она снова заговорила с мёртвым. — Что с тобой случилось? И главное… — она посмотрела на свой скальпель, лежащий на инструментальном столике, — что мне теперь с тобой делать? Тело лежало молча. Но Кира могла поклясться, что на секунду пальцы Майкла дрогнули. Она моргнула. Пальцы не двигались. «Показалось», — сказала она себе. Но она уже знала, что не показалось. Слишком он странный, этот Майкл Афтон.