Живее всех живых

Суббота. Проклятая суббота, которую Кира планировала провести в кровати, обложившись книгами и игнорируя телефон, кстати говоря как и вчерашнюю пятницу. Планы — это такая штука, которая любит рассыпаться при первых признаках утреннего света. Звонок раздался в семь тридцать. Кира зарылась лицом в подушку, надеясь, что он замолчит. Не замолчал. Потом загудел второй раз — уже не звонок, а вибрация. Сообщение. Потом ещё одно. Потом снова звонок. — Да, мам, — прохрипела Кира, не глядя на экран, уже понимая кто и зачем ей звонит в такую рань. — О, ты проснулась. — Голос матери был бодрым, как утренняя сирена. — А я думала, ты ещё спишь. — Спала. До этого момента. — Ну извини. Хотела спросить, ты приедешь сегодня? Я пеку пирог с яблоками. Твой любимый. Девушка открыла один глаз, посмотрела в потолок и поняла, что сегодня не получится даже мечтать о пироге. Вчера, когда она уходила из морга, Майкл Афтон лежал на столе, зашитый, подписанный и готовый к отправке в холодильник до понедельника. Но что-то её грызло, что-то было не так. Эта рана, которая выглядела так, будто её делали изнутри. Странная серая кожа, которая через час после вскрытия всё ещё не посинела, как положено трупу. Кровь, которая текла — не сворачивалась, просто сочилась медленно, как будто тело всё ещё пыталось жить по своим, живым законам. Как будто сердце качало кровь, хотя органа в теле уже небыло. — Мам, я не приеду. Меня вызвали на работу. — В субботу? — Как и вчера. Мёртвые не выбирают когда им умереть. Мать вздохнула. Этот вздох Кира знала с детства — он означал «я не одобряю, но спорить бесполезно». — Хочешь, я привезу пирог к тебе? Я хочу тебя увидеть. Я скучаю. — спросила мать после паузы. — Не надо. Я… я не знаю, когда освобожусь. Но, мам, я тоже скучаю. Я обязательно приеду, но позже… — Ты вообще ешь? Такими-то темпами исхудаешь! В прошлый раз, когда ты приезжала, ты выглядела как… — Как кто? — Как будто сама неделю пролежала в морге. Кира усмехнулась. Мать умела быть жёсткой, когда хотела. — Всё со мной хорошо. Честно. Просто работа. — Работа. — Мать снова вздохнула. — Кира, тебе двадцать четыре. У тебя должна быть нормальная жизнь. Не только формалин и… ну, эти твои… — Трупы, мам. Их можно называть трупами. — Не смейся с меня. — Я и не смеюсь. Я просто… Звук. Где-то глубоко в квартире, разнесся звук похожий на шорох. Кира замолчала. — Кира? — мать насторожилась на том конце провода. — Кира, что случилось? — Ничего, — сказала она, прислушиваясь. — Наверное, соседи. — В семь утра? — У них дети. Маленькие. Бесятся. Кира врала. У соседей не было детей. У соседей была старая такса, которая спала до одиннадцати. Но мать не знала соседей. Мать жила в сорока минутах езды и бывала в Кириной квартире ровно дважды — при переезде, что бы изучить новое место жительство дочери и при ее дне рождения. — Ладно, — мать сдалась. — Но в воскресенье ты приедешь. Я настаиваю. — Посмотрим. — Кира. — Хорошо, мам. Посмотрим. Я правда должна идти. Вызывают. Она нажала отбой, не дожидаясь ответа, и замерла — прислушивалась. Тишина. Ни шороха, ни скрежета. Может, и правда показалось? Она вылезла из кровати, прошлась по коридору — пусто. Заглянула на кухню — окна закрыты, чайник на месте, в раковине вчерашняя чашка. В ванной сухо. Всё на своих местах. «Нервы, Ганская», — сказала она себе. — «Ты вчера имела дело с одним из самых странных трупов в своей практике. С таким и не такое почудится». Она вернулась в спальню, натянула первые попавшиеся джинсы, свитер, накинула ветровку. Волосы, как обычно, остались нечёсаными — медицинская шапочка всё равно всё скроет. На кухне заварила термос чая, взяла яблоко, проверила, что в сумке есть сменные перчатки и пачка крекеров на случай, если придётся задержаться до вечера. «Если придётся» — это был факт. Она знала, что задержится. Что-то в деле Майкла Афтона не давало ей покоя.

***

В больницу округа Харрикейн Кира влетела без четверти девять. В субботу здесь было пустынно, как в музее после закрытия. Эхо шагов разносилось по коридорам, и даже дежурная медсестра на первом этаже клевала носом над монитором, не обратив на Киру никакого внимания. Раздевалка встретила её тишиной. Шкафчик Тедди всё так же висел открытым, пустым. Кира бросила туда короткий взгляд, потом закрыла дверцу и повернула ключ. Не её проблема. Он ушёл — она осталась. Такова жизнь, кругооборот медиков в природе. Она переоделась по протоколу: синие штаны, синяя куртка, шапочка, маска, бахилы. Две пары перчаток. Инструменты на месте, диктофон — на груди, хотя сегодня она вряд ли будет им пользоваться. Сегодня она просто хотела посмотреть на тело ещё раз. Взять дополнительные образцы. Может, отправить что-то на токсикологию и еще пару экспертиз, если конечно есть еще такие лошки как она, не умеющие отказывать в выходе на смену. Коридор, ведущий к секционной, пах медицинским спиртом, трупами и холодом — как ни как подвальное помещение. Она включила свет в секционной, проверила температуру в помещении — шестнадцать градусов, как положено. Столы сияли свежевымытой сталью. В углу стояли весы для органов. На полках — запасные простыни и пакеты для биоматериала. Всё на месте. Кира подошла к холодильной ячейке, где вчера оставила Майкла. Номер семь. Та же ячейка, где лежал Джон Доу. Что-то в этом было символичное — ироничное, если верить в судьбу. Коллекция Джонов в морозилке. Она потянула за ручку. Тяжёлая дверца со скрежетом открылась, выпуская облако холодного воздуха. И замерла. Каталка была пуста. Простыня — та самая белая простыня, которой она накрыла тело после вскрытия — лежала скомканная, сбившаяся в комок у изголовья. Инструменты, которые она оставила на столике рядом, тоже были не на месте — скальпель валялся на столе, зажим — на соседней каталке, почему-то эти моменты попали во внимание только сейчас. — Что за херня, его забрали так не аккуратно, так еще и мои инструменты раскидали… — прошептала Кира. Она оглянулась, будто вот-вот застанет медбрата с каталкой везущего на ней её пациента. В секционной было пусто. Только ровный гул вентиляции и тихое жужжание ламп. Первая мысль: перенесли. Кто-то из ночной смены решил, что тело нужно переложить в другую камеру. Или полиция забрала для дополнительной экспертизы. Да, наверняка так. Надо позвонить дежурному администратору, уточнить. Она вытащила телефон, набрала номер. Гудки. Никто не отвечает. Суббота, чёрт бы её побрал. Кира вышла в коридор, прошла до поста дежурной медсестры — пусто. На столе остывшая кружка кофе и пачка печенья. Бейдж с именем «Пэт» висел на спинке стула. Пэт, видимо, ушла курить. Или в туалет. Или просто решила, что в субботу никому до неё нет дела. Кира вернулась в секционную, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене. Что-то было не так. Она чувствовала это сердцем, тем же шестым чувством, которое шептало ей «не смотри в зеркало заднего вида» в тот вечер, когда она выезжала с парковки и увидела фигуру у забора. Которой, конечно же, там не было. — Ладно, Ганская, — сказала она себе. — Дыши. Сейчас ты пойдёшь в кабинет, сядешь, выпьешь чай и… Она не договорила, потому что услышала шум. Совсем рядом. Из-за двери, которая вела в подсобное помещение — небольшую комнату, где хранили формалин, запасные халаты, шапочки и старый, никому не нужный, автоклав, который Тедди обещал починить ещё прошлой весной. Звук был похож на… шаг. Один шаг. Тяжёлый, шаркающий, как если бы кто-то волочил ногу по кафелю. Кира замерла. Сердце ухнуло вниз и заколотилось где-то в горле. «Тедди», — подумала она. — «Это Тедди. Он пришёл забрать свои вещи. Или Пэт. Или кто-то из уборщиков». Но Тедди не мог так ходить. У Тедди была лёгкая походка, почти неслышная, несмотря на возраст. И Пэт носила кроссовки на мягкой подошве, из за чего б она не могла так шаркать, даже при всем желании. А этот звук был другим — голые ноги по холодному кафелю. Мокрые, скользящие, неуверенные. Кира медленно двинулась к двери подсобки. — Эй, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там кто-нибудь есть? Тишина. — Пэт? Это ты? Ничего. Она взялась за ручку. Металл был холодным, скользким от её перчаток. Повернула. Толкнула дверь. Сначала она не поверила своим глазам. В подсобке, посреди разбросанных коробок с формалином и скомканных халатов, стоял он. Майкл Афтон. Голый. Серый, с тёмными, почти чёрными разводами на коже — засохшей кровью, которая ещё не смылась, потому что никто его, конечно же, не мыл. Вскрытие — это не банный день. Его волосы слиплись в грязные сосульки, лицо было неестественно бледным, под глазами залегали глубокие тени. Если вчера Кира и посчитала его симпатичным, сейчас это тело и приемлимым назвать было нельзя. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что он стоял. На своих ногах. С открытыми глазами. И смотрел прямо на Киру. Кстати говоря, судя по всему, даже дышал. Разрез на животе — тот самый рваный, нечеловеческий разрез — зиял. Кира видела края раны, которые должны были быть тёмными, отёкшими, но вместо этого выглядели… сухими. Как старая кожа, которую долго не трогали. И внутри — пустота. Не кровь, не органы, ничего. Только темнота и какие-то странные, неестественные складки плоти, которые она при первом осмотре приняла за остатки тканей вырванных органов. И он дрожал. Весь дрожал — крупной, животной дрожью, как загнанный зверь, который не понимает, где находится и как сюда попал. Кира смотрела на него. Он смотрел на неё. Никто не двигался. Потом Майкл сделал шаг вперёд. Один. Шаркающий, шаткий, как у новорождённого ребенка учащегося ходить.Из его рта вырвался звук — не то стон, не то вздох. Гортанный, низкий, почти нечеловеческий от боли. Он пытался что-то сказать, но голосовые связки, как оказалось сумели довольно быстро атрофироваться. Инстинкт сработал быстрее мысли. Кира отшатнулась назад, вылетела в секционную, метнулась к столу с инструментами. Схватила скальпель — тот самый, который валялся на столе, теперь она поняла, как он там оказался. Рукоятка скользнула в ладони, лезвие блеснуло под лампами. — Стой! — крикнула она. — Стой, не подходи! Майкл замер. Он стоял в дверном проёме, держась рукой за косяк. Пальцы у него были длинными, неестественно тонкими, с грязью под ногтями. Он тяжело дышал — теперь Кира четко видела, как расширяется его грудная клетка, как ходят рёбра под серой, натянутой кожей. — Не подходи, — повторила Кира, сжимая скальпель. Лезвие дрожало в её руке. — Я… я вызову полицию. Я… Она потянулась к карману, где лежал телефон. Майкл качнулся вперёд, как будто хотел что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Хрип, похожий на звук когда ты болеешь и горло на сколько сухое, что Сахара кажется тропиками. — Не… надо, — наконец выдавил он. Кира замерла. — Не надо чего? — спросила она, не опуская скальпель. — Не надо… полицию. — Он сглотнул — это было видно по его кадыку, который дёрнулся, как заедающая шестерёнка. — Пожалуйста. «Пожалуйста». Мёртвый мужчина, который только что встал с кушетки и зашёл в подсобку, чтобы там… что? Спрятаться? И он говорит ещё «пожалуйста»? Воспитанный, однако. Кира медленно опустила скальпель, но не выпустила его из рук. — Ты… — начала она и запнулась. В голове крутился миллион вопросов, но ни один не выстраивался в связное предложение, все казалось полным бредом, как и эта ситуация. — Ты должен быть мёртв. Я тебя вскрыла. Вчера. Я видела, что внутри тебя… ничего нет. Майкл посмотрел на неё. Глаза у него были серо-голубыми, но мутными, как после долгой болезни. И очень, очень усталыми. — Знаю, — сказал он тихо. — Знаю. Что внутри меня ничего нет. Я вчера слышал, как ты это сказала. В диктофон. Кира вздрогнула. Она действительно говорила это. Вчера, во время вскрытия. «Пазл тела был разобран, и очень много кусочков потерялось». — Ты… ты слышал? — спросила она. — Всё, — сказал Майкл. — Я слышал всё. Каждое слово. Как ты резала. Как ты говорила про Тедди. Как ты сказала, что я юбилейный, десятый Джон Доу. Он запнулся, и Кира увидела, как его руки дрожат — уже не от холода, а от чего-то другого. От напряжения. От страха. От того, что он ещё не понял, что с ним происходит и чего ждать от этой странной девушки со скальпелем. Его стало по человечески жалко, на сколько может стать жалко трупа. — Я не… я не хотел пугать, — сказал он, и в его голосе проскользнуло что-то мальчишеское, что-то очень похожее на искренность. — Я проснулся. В холодильнике. Я не знал, где я. Я испугался. Я полез в ту комнату, потому что там было темно и тихо, меня б там не заметили. И я… — он замолчал, закрыл глаза. — Я услышал твой голос. И я подумал… — Что подумал? — Кира всё ещё держала скальпель, но уже не так сильно. — Что ты… — он открыл глаза, посмотрел на неё. — Что ты добрая. Мне так показалось… Он не договорил. Его ноги подогнулись. Майкл упал, он просто сложился, как карточный домик, и рухнул на колени, а потом и на бок, больно ударившись плечом о дверной косяк. Из его рта вырвался короткий, сдавленный стон, и он замер, тяжело дыша, прижимая ладонь к животу — шокированный, истощенный организм отказывался функционировать правильно. Кира смотрела на него несколько секунд. Скальпель всё ещё был в её руке. Потом она перевела взгляд на инструментальный столик, на зашитый разрез, который она сама сделала, на простыню, которую он сбросил. «Он безобидный», — пронеслось в голове. — «Посмотри на него. Он не может даже стоять. Он упал. Он… он боится и он все еще человек». Она положила скальпель на стол, подошла ближе, опустилась на корточки рядом с ним. — Майкл, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Майкл, ты меня слышишь? Он не ответил. Только дышал — прерывисто, хрипло, как будто каждый вдох стоил ему огромных усилий. Кира протянула руку и коснулась его плеча. Кожа была холодной — не ледяной, как у трупа, который только что из холодильника, а просто… прохладной. Как у человека, который долго сидел на сквозняке. — Давай, — сказала она, подхватывая его под руку. — Вставай. Нечего валяться на пороге подсобки. Ты мне всех пациентов распугаешь, не дай Бог как ты повоскресают. Она не знала, зачем это говорит. Наверное, чтобы скрыть панику. Чтобы убедить себя, что это нормально — помогать встать мертвецу. Майкл не сопротивлялся. Он позволил ей поднять себя, опереться на неё — и Кира почувствовала, какой он тяжёлый. Не весом — хотя весил он прилично, несмотря на худобу и отсутствие внутренностей. А этой странной, мёртвой тяжестью, как будто его тело было наполнено не плотью и кровью, а свинцом. Она дотянула его до ближайшей кушетки — той самой, где он лежал несколько часов назад, перед тем как она его вскрыла. Помогла улечься, поправила простыню, чтобы прикрыть его наготу, хотя сама не понимала, зачем это делает. Стыд? Привычка? Желание вернуть ему хоть каплю человеческого достоинства? — Лежи, — приказала она. — И не двигайся. Понял? Майкл кивнул. Едва заметно, одними глазами. Кира выпрямилась, отошла к столу, взяла свой термос. Руки тряслись, когда она откручивала крышку. Сделала глоток — чай давно остыл, отдавал горечью. Но это помогло. Немного. — Ладно, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Давай по порядку. Ты… ты живой? Майкл не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, и на секунду Кира испугалась, что он снова умер. Но потом его веки дрогнули, и он посмотрел на неё. — Не знаю, — прошептал он. — Честно. Не знаю. — Как это — не знаешь? Ты ходишь. Дышишь. Говоришь. Это признаки жизни, если ты не в курсе. — А это? — Он коснулся своего живота, зашитого разреза, который зиял под простынёй. — Это тоже признак жизни? У меня внутри ничего нет, Кира. Ты сама это видела. Ты меня вскрыла. Она замолчала. Он был прав. Она села на табурет у стены, так, чтобы видеть его лицо. Скальпель остался на столе — она сознательно оставила его там, чтобы показать, что не собирается нападать. Хотя внутри всё кричало: «Ты с ума сошла, Ганская! Он должен лежать в холодильнике! Он должен быть мёртв! Ты вскрыла его, чёрт возьми!» — Хорошо, — сказала она, беря себя в руки. — Давай начнём сначала. Меня зовут Кира. Я патологоанатом. Это ты уже знаешь. А теперь расскажи мне, что с тобой случилось. Кто тебя… кто тебя так? Майкл закрыл глаза. Его грудная клетка поднималась и опускалась медленно, с трудом. Он явно собирался с силами. — Это не кто, — сказал он наконец. — Это было что. — Что «что»? — Машина. Робот. Несколько роботов. Они… они жили во мне. Кира нахмурилась. — Роботы? — переспросила она. — В тебе? — Я работал там, — Майкл открыл глаза, уставился в потолок. — В подземном комплексе отца. Там были аниматроники. Моя сестра… когда-то давно она была там, умерла она там же. — Твоя сестра? — Элизабет. — Его голос дрогнул. — Она умерла, когда была маленькой. Отец… он построил робота для неё. Но что-то пошло не так. Робот убил её. И её душа осталась внутри. Кира молчала. Слушала. Внутри неё всё сопротивлялось — логика, наука, здравый смысл. Но она видела пустой живот этого человека. Видела, как он стоял, хотя должен был быть мёртв. И она продолжала слушать. — Несколько лет спустя, — продолжал Майкл, — я пошёл туда. Чтобы… чтобы работать, по просьбе отца. Думал, я смогу её освободить… в смысле душу, мы с ней даже общались, она помогала мне на сменах... Но эти аниматроники… они решили, что я — он. Что я — отец. Они сплелись в одного — Эннарда. И залезли внутрь меня. — Он сглотнул. — Использовали моё тело, как костюм. Как оболочку. Я был внутри, но не мог управлять собой. Я чувствовал, как они двигают моими руками, ногами, как они говорят моим голосом. Кира почувствовала, как по спине побежали мурашки. — И что потом? — Потом они нашли то, что искали. Им нужно было тело, чтобы… чтобы не палиться на солнце, чтобы выглядеть как человек. Но внутри меня они гнили. Их металл ржавел от моей крови. Их провода путались. — Майкл замолчал, тяжело дыша. — Три дня назад они поняли, что я им больше не подхожу. Что они не могут так дальше. И они решили выйти. — Выйти? — прошептала Кира. — Они разорвали меня изнутри, — сказал Майкл. — Пролезли через живот, рот. Я видел, как они вылезают из меня. Металлические руки, провода, глаза. Это было… — он замолчал, его лицо исказилось. — Я умер не сразу. Я лежал в переулке и смотрел, как они уползают в канализацию. Думал, что сейчас придёт смерть. И она пришла. Но, видимо, ко мне она пришла на половину. Кира сидела, не двигаясь. В голове крутились обрывки полицейского протокола: «Металлическое. Убежало в канализацию». Старая женщина, которая вызвала полицию. Следы зубов на краях раны — нечеловеческие следы. Всё сходилось. — Тебе больно? — спросила она. Майкл посмотрел на неё с удивлением, как будто не ожидал такого вопроса. — Да, — сказал он. — Очень. Всё болит. Но я… я не знаю, как это объяснить. Я должен был умереть. Я умер. Но я всё ещё здесь. — Ты хочешь сказать, что ты… — Я не знаю, что я, — перебил он. — Я просто… проснулся. В холодильнике. Зашитый. Холодный. И подумал, что это ад. Что меня зашили в мешок и бросили в морозильник. А потом услышал твой голос. Кира встала, прошлась по секционной, стараясь уложить услышанное в голове. Роботы, которые живут в людях. Подземный комплекс. Девочка, которая умерла в аниматронике. И мужчина, который не может умереть. — Слушай, — сказала она, останавливаясь перед ним. — Я патологоанатом. Я не верю в привидения, в души в роботах и в восстание из мёртвых. Но я вижу тебя. Ты здесь. Ты дышишь. Ты говоришь. И я… я не знаю, что с тобой делать. Майкл попытался улыбнуться. Вышло криво, страшно и одновременно трогательно. — Ты можешь меня выписать, — сказал он тихо. — Сказать, что я умер. Похоронить. И я… — И ты что? — И я, наверное, останусь здесь. В земле. Пока не сгнию окончательно. Кира посмотрела на него долгим взглядом. На его серую кожу, на впалые щёки, на пустой, зияющий разрез, который она сама зашила. На руки, которые дрожали, хотя он лежал неподвижно. — Нет, — сказала она. — Это не вариант. Майкл удивлённо поднял брови. — Что? — Я не буду тебя хоронить, — сказала Кира, сама не веря своим словам. — Ты не труп, Майкл. Ты… ты пациент. Самый странный и живой пациент в моей практике. Но пациент. А пациентов надо лечить и спасать. Она подошла к шкафу, достала чистую простыню и накинула на него, укрывая голое тело. — Сейчас ты будешь лежать здесь, — сказала она. — А я подумаю, что делать дальше. Понял? — Понял, — прошептал Майкл. — И не вздумай снова вставать, — добавила Кира. — А то я тебя привяжу. У меня есть бинты. Очень длинные и очень сильные. Майкл кивнул. Глаза у него закрывались. Кира села на табурет, обхватила термос руками и уставилась в одну точку на стене. Вентиляция гудела. Лампы жужжали. И где-то в глубине больницы, очень далеко, хлопнула дверь — Пэт, наверное, пошла пить чай. Она сидела и думала о том, что её жизнь только что перевернулась с ног на голову. И что самое странное — она чувствовала вещи помимо страха. Усталость и это странное, непонятное чувство ответственности перед этим мужчиной на кушетке, который умер два дня назад, но отказывался в это верить. «Привыкай, Ганская, — сказала она себе. — У тебя новый пациент. Только этот — самый живой из всех мёртвых, которых ты когда-либо видела». Она вздохнула, сделала ещё глоток горького, холодного чая и осталась сидеть, охраняя сон того, кто был слишком живым, чтобы умереть, и слишком мёртвым, чтобы жить.