Часть 1

Анхея шла, не чувствуя под ногами упругой поверхности облака. Её тонкие сандалии вязли в светящейся грязи, каждое движение отдавалось тупой болью в висках. Она не была воительницей. Её руки привыкли держать склянки с бальзамами и накладывать лёгкие, успокаивающие повязки. Сейчас они были пусты и беспомощно сжаты в кулаки. Она шла, чтобы найти тех, кого еще можно было спасти. Но её взгляд, затуманенный усталостью и ужасом, скользил по телам, уже окутанным мёртвенным, небесным сиянием. И тогда она увидела демона. Он стоял на коленях его темные, переливчатые, будто из крыльев ночной бабочки, доспехи были исковерканы, с одного плеча сорваны, обнажая кожу, по которой струилась кровь. Он не пытался встать. Он смотрел перед собой пустым взглядом, в котором не было ни злобы, ни страха. Их было пятеро. Ангелы-стражи в сияющих, от крови отполированных доспехах, окружили его кольцом, длинные копья с наконечниками из сгущенного света были направлены на беззащитную фигуру. В хаосе они хотели расправиться с тем, чей род презирали. С демоном. Ноги сами понесли её, спотыкаясь, через поле боя. — СТОЙТЕ! Они обернулись. На мгновение в их глазах мелькнуло изумление. Анхея встала между копьями и демоном, раскинув руки. Её изящные, больше приспособленные для парения в ласковых потоках утренних бризов, чем для битвы, крылья инстинктивно распахнулись, создавая хрупкий, белый барьер. — Он же не сопротивляется! Он ранен! — Анхея, отойди, — голос стража был холоден. — Это не твое дело. — Это дело каждого, кто не хочет продолжать жить в хаосе! — она чувствовала, как по её спине бегут мурашки. Воздух сгущался, заряжаясь силой для удара. Она видела, как демон за её спиной медленно поднял голову. — Прочь! Волна сконцентрированного света ударила не в демона. Ангелы не хотели убивать свою — они хотели отбросить её, убрать с пути. Но Анхея не отпрянула. Она вжалась в землю, и её крылья, хрупкий щит, приняли на себя всю мощь. Боль была абсолютной. Белый свет заполнил все вокруг, выжег сознание. Её выбросило с края небесного поля. Облака, мягкие и пушистые снаружи, внутри рвали её кожу и одежду как ледяные осколки. Ветер выл в ушах, но он не мог заглушить тишину внутри, ту пустоту, что раньше была наполнена тихим гулом ее крыльев. Она пыталась распахнуть их, инстинкт отчаяния дёргал мышцы спины, но в ответ пришла только новая, чудовищная волна агонии, как будто у неё вырывали позвоночник. Сквозь пелену боли и нарастающего тёмного холодка она увидела оторванные перья. Анхея ударилась о что-то твёрдое. Боль была всепоглощающей. Она лежала на спине, и холодная грязь земного леса впитывалась в её разорванную одежду. Над ней сквозь чёрные ветки колыхалось чёрное небо, усеянное чужими, холодными, немыми точками звёзд. Не её небо. Чужое. Анхея попыталась пошевелиться, и новая молния боли пронзила её с головы до ног, сфокусировавшись в двух точках между лопатками. Она с трудом повернула голову. Рядом, в темноте, что-то белело. Анхея смотрела, не понимая. Потом сознание нащупало связь. Перья. Одно, два… несколько. Лежали в грязи, их сияние быстро угасало, как у брошенных угольков. Они были грязными, сломанными. И они были её. Из горла вырвался надтреснутый вой абсолютной потери, который замер в сыром ночном воздухе, слишком слабый, чтобы долететь даже до нижних ветвей деревьев. Горячие слёзы потекли по вискам, смешиваясь с землей.

***

Анхея не открывала глаза сразу. Сначала она почувствовала боль. Она жила в ней, пульсировала в такт редкому, прерывистому биению сердца — тупая, всеобъемлющая агония, сосредоточенная в двух огненных точках между лопатками. Каждое движение, даже дыхание, отдавалось там жгучим спазмом, заставляющим зубы стискиваться. Через какое-то время после пробуждения она рискнула приоткрыть веки. Свет был тусклым, желтоватым, дрожащим от пламени свечи где-то за пределами её непосредственного видения. Над ней нависал каменный, серый, неровный свод, сложенный из грубых булыжников. Он давил. Она попыталась пошевелить рукой. На ней была надета грубая, поскрипывающая материя цвета пепла. Анхея медленно, преодолевая головокружение, перевела взгляд на себя. Её укутали в простое шерстяное одеяло. Тело под ним было чужим — закованным в тугие, плотные повязки, охватывающие грудь и плечи. И под ними пустота. Место, где должно было быть что-то важное, неотъемлемое, было запечатано, замуровано болью. Паника поползла из желудка к горлу. Кто она? Имя. Ей нужно было имя. В голове была лишь чёрная дыра, окаймленная бликами ужаса: вспышки света, лязг металла… и всё. Ни лица, ни голоса, который звал бы её. Она была никем. Дверь с скрипом отворилась. Анхея зажмурилась, притворившись спящей. Шаги были мягкими, неторопливыми, шуршали по каменному полу. Кто-то остановился рядом. Она почувствовала на себе взгляд. — Ты не спишь, — сказал спокойный голос. — Больно дышать. Видно по губам. Анхея не смогла притворяться дальше и открыла глаза. Над ней склонилась женщина. Не молодая и не старая. Её лицо было подобно пергаментной бумаге, испещрённой морщинами. Глаза, цвета выцветшей листвы, смотрели без осуждения, но и без сентиментальности. На голове — жесткий, чёрный чепец, скрывавший волосы. Одежда такая же грубая, как и на ней. — Где… — голос Анхеи был хриплым, слова царапали горло. — Что это? — Монастырь Святой Евлалии, — ответила женщина. — Я — сестра Агата. Мы нашли тебя у ворот три дня назад. Ты была… — она слегка запнулась, подбирая слово, — изувечена. Анхея почувствовала, как под повязками кровь стынет. — Кто-то… или что-то… оставил тебя умирать. — Я не помню, — голос ее задрожал от беспомощности. — Ничего. Кто я. Откуда. Почему… Сестра Агата взяла с маленького столика глиняную чашку и поднесла к губам Анхеи. — Пей. Отвар из трав. Утолит боль и даст сон. Горьковатая, тёплая жидкость обожгла губы, но Анхея сделала несколько жадных глотков. — Как мне тебя называть? — спросила сестра Агата, вытирая ей уголок рта грубым, но чистым рукавом. Анхея смотрела в потолок. Имя. Ей нужно было имя. Из темноты памяти всплыл лишь обрывок, тень звука, эхо в пустом зале души… что-то, начинающееся на «Ан»… мягкое, певучее… — Анна, — выдохнула она, не зная, откуда пришло это слово. Было ли это её именем? — Анна, — повторила сестра Агата. — Добро пожаловать, сестра Анна. Здесь тебя не тронут. Здесь ты можешь залечить раны. И внешние, и те, что внутри. Последующие дни и недели слились в одно монотонное, болезненное существование. Жизнь Анны (она начала думать о себе так, потому что иначе было невыносимо) была ограничена стенами маленькой кельи и жёстким ритмом монастыря. Звон колокола будил её в предрассветной тьме — звук густой, медный, вибрировавший в камнях и в её костях. Потом были молитвы, которые она слушала из-за двери, не понимая слов, но чувствуя их ритм — убаюкивающий и подавляющий одновременно. Сестра Агата меняла повязки. Это был час чистейшей агонии. Анна лежала лицом вниз на жесткой койке, впиваясь пальцами в дерево, пока старые бинты, пропитанные сукровицей и мазью, отдирали от заживающих ран. Она видела выражение лица Агаты — сосредоточенное, бесстрастное, но в уголках глаз таилось нечто, похожее на священный ужас. Раны были ужасны. Два огромных, зияющих нарушения плоти, начинающихся у лопаток и расходящихся почти во всю спину, будто что-то вырвало с корнем самые важные мышцы и сухожилия. Они затягивались медленно, оставляя после себя не гладкую кожу, а бугристое, багровое полотно шрамов, стянутое и болезненное на ощупь. Физическая боль стала её единственной определенностью. Она носила её, как свою новую, уродливую одежду. Но хуже боли была фантомная память. По ночам, в лихорадочном полусне, её спина вздрагивала, мышцы сокращались в тщетной попытке расправить то, чего не было. И затем — пробуждение. И тяжёлая, бездонная пустота, как могила. Анна лежала и плакала беззвучно, слёзы впитывались в грубую ткань подушки. Однажды сестра Агата принесла ей маленькое, полированное медное зеркальце. — Взгляни, — сказала она. — Узнай своё лицо заново. Анна взяла дрожащей рукой. В тусклом отражении она увидела незнакомку. Бледное, почти прозрачное лицо с огромными глазами, казавшимися бездонными колодцами. В них плавала растерянность и тихая скорбь. Черты были слишком утончёнными для этого грубого мира. В них была иная красота. Не земная. Та красота, что осталась от чего-то сломанного. Она смотрела на эту девушку и не чувствовала связи. Это было лицо призрака, застрявшего между мирами. Постепенно её стали выпускать в сад. Это был внутренний дворик, окружённый высокими стенами, заросший пряными травами и несколькими чахлыми розами. Земля здесь была твёрдой, утоптанной. Анна ходила медленно, осторожно, как будто боялась провалиться. Её плечи, даже под просторной рясой послушницы, которую ей выдали, теперь чуть поданы вперед, будто защищая уязвимое место. Но здесь, среди камня и ограничений, она нашла странное утешение. В рутине. В том, чтобы месить тесто в пекарне, чувствуя, как живое тепло дрожжей передается ладоням. В том, чтобы поливать розы, наблюдая, как капли воды скатываются по лепесткам, сверкая на солнце. В монотонном перебирании крупы, где каждое зёрнышко было маленькой, понятной задачей. Её руки учились простым, земным делам. И в этом был покой. В отказе от памяти, от прежней сущности. Она стала подниматься на колокольню. Не чтобы звонить — сил не было, — а чтобы чувствовать ветер. Он дул в лицо, трепал выбившиеся из-под чепца пряди волос. И каждый раз она ловила себя на том, что инстинктивно напрягает мышцы спины, готовясь принять его поток. Она смотрела на небо. Иногда ей казалось, что она видит там движение: далёкие, стремительные тени, мелькающие между звёзд. В эти моменты в её груди что-то сжималось от тоски.