Часть 3

Буря пришла не с гор. Она родилась в самой выси, в кипящих чревах чёрных туч, что нависли над монастырём. Воздух стал тяжёлым, металлическим, отдавая озоновой горечью грядущей молнии. Анхея-Анна не могла спать. Фантомная боль в спине, та самая, что будила её по ночам воспоминанием о крыльях, сегодня была особенно яростной. Это была не просто ноющая пустота. Это было жжение, будто в зарубцевавшуюся плоть вливали расплавленный свинец. Каждый всплеск далёкого грома отзывался в шрамах резким, пульсирующим спазмом. Она ворочалась на жёсткой койке, молясь о сне, но молитвы превращались в белый шум, заглушаемый гулом в её собственной крови. В конце концов, она встала. Деревянные ступени под босыми ногами были ледяными. Она спустилась в часовню, надеясь найти утешение в тихом полумраке у алтаря. Но сегодня и часовня была иной. Единственная лампада перед образом Святой Евлалии металась в порывах сквозняка, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Витражное окно, изображающее архангела, поражающего дракона, в обычные дни было смирным пятном цветного стекла. Сейчас, когда за окном вспыхивали первые молнии, оно оживало. Каждая вспышка была ударом по сознанию Анхеи. Ослепительно-белый свет пронизывал стекло, и архангел на мгновение становился не плоским изображением, а объёмным, яростным существом из света и свинца. Его лицо искажалось в боевом кличе. Копьё в его руке казалось настоящим, готовым пронзить не дракона, а её, стоящую в центре пустого зала. И тогда грянул гром. Не отдалённый раскат, а оглушительный, непосредственный удар, от которого содрогнулись каменные стены и зазвенели стекла в окнах. Молния ударила где-то совсем рядом, возможно, в самую вершину колокольни. Световая волна ворвалась в часовню через то самое окно. Цветное стекло витража на секунду превратилось в чистый, немыслимо яркий источник. Свет падал не на пол, а прямо на неё, окутывая с головы до пят. И в этом свете, в этом грохоте, что-то в её сознании дало трещину. Её взгляд прилип к фигуре архангела. Но черты его лица вдруг поплыли, изменились. Это было уже не безличное лик святости. Это стало лицом её бывшего командира. Его губы были растянуты не в молитве, а в крике ярости. А копье было направлено не в дракона. Оно было направлено в… в… Словно кадр из разбитого зеркала, в мозгу вспыхнуло и сложилось изображение. Глаза, полные шока, отчаяния и… благодарности? Нет. Ужаса. Ужаса за нее. Имя вырвалось из её памяти вместе с криком боли, реальной и ментальной одновременно. — ПИЛЕОН! Её собственный дикий голос прозвучал в пустой часовне, заглушая отзвуки грома. Анхея отшатнулась, споткнулась о ступеньку алтаря и упала на колени. Голова раскалывалась. Картины проносились вихрем: поле битвы, сияние копий, её собственный шаг вперёд, распахнутые крылья… и адская боль. Хруст. Падение. И его лицо. Его протянутая рука. Его глаза, в которых в тот миг погасла вся вселенная. Дверь в часовню с силой распахнулась. На пороге, освещённый очередной вспышкой, стоял отец Павел-Пилеон. Его лицо было искажено не грозой, а паникой. На нём не было маски смирения. Была голая, неприкрытая мука. Он услышал. Услышал крик. Услышал своё настоящее имя. — Анхея! — его голос был хриплым от ужаса. Он бросился к ней, забыв о всякой осторожности, о новой личине, о стенах вокруг. Она отползала от него, скользя по холодному камню, не в силах подняться. Слёзы текли по её лицу ручьями, смешиваясь с потоками страха. — Нет… Не подходи… Ты… кто ты? Что я… что мы… — Я не причиню тебе вреда! Клянусь… — он замер в двух шагах, опустившись на колени, его руки дрожали. Молния снова осветила его, и в этот миг она увидела не священника, не странника. Она увидела демона. Того самого. Тени на его лице стали глубже, янтарный отблеск в глазах вспыхнул тем самым, нечеловеческим огнём. Черты были те же, что и в видении, но измождённые, изуродованные страданием. Их взгляды встретились в грохочущей тишине между раскатами грома. В его глазах была вся правда: годы поисков, вина, немыслимая боль, которая заставила его надеть эту жалкую личину и приползти в её новый, хрупкий мир, чтобы разрушить его. В её глазах — хаос. Обрывки памяти, сталкивающиеся с реальностью этого лица, с реальностью его присутствия здесь, в святой обители, под маской. Предательство? Игра? — Почему ты здесь? — прошептала она, и её голос был поломан, как ее крылья. — Зачем ты пришёл? Чтобы… чтобы увидеть, что со мной стало? Чтобы насладиться? Эти слова ударили его сильнее, чем любое святое копье. Он аж вздрогнул всем телом, будто его хлестнули по лицу. — Нет… О, нет, Анхея… Я… я искал тебя. Все эти годы. Чтобы… чтобы знать, что ты жива. Чтобы защитить, если нужно. Чтобы… Он не мог сказать «чтобы просить прощения». Эти слова застряли в горле комом позора. — Ты солгал, — констатировала она, и в её голосе прозвучала ледяная ясность. — Ты не священник. Ты… кто ты? Демон? Мой палач? Или… Она замолчала, вглядываясь в его лицо, в глаза, полные такой бездонной муки, что в них невозможно было увидеть зло. Только боль. Такую же, как у неё. — Почему я защитила тебя? — спросила она, и это был уже не вопрос к нему, а к самой себе, к прорвавшимся обрывкам памяти. — Я… я видела, что ты сдался. Я видела в твоих глазах… конец. А они… они хотели его дать тебе. Я не могла… даже не думала. Я просто… — Ты просто была собой, — тихо закончил он. Голос его был полон благоговейного ужаса перед этой простотой. — И это стоило тебе всего. Гроза бушевала за стенами, но в часовне воцарилась тишина. Они смотрели друг на друга через пропасть в несколько футов, которая была шире любой бездны. Между ними лежали годы, ложь, невыносимая вина и память, которая, как хирургический нож, только что вскрыла старую, гниющую рану. Пилеон видел, как в ее глазах борются ужас, недоверие и понимание. Она начинала понимать суть. Что он был тем, кого она спасла. И что его присутствие здесь — не насмешка, а какая-то извращённая, мучительная попытка искупления. Пилеон медленно поднял руку, ладонью вверх, в жесте, не несущем угрозы. — Я уйду, — прошептал он. — Сейчас же, если ты прикажешь. Или… или останусь. Но больше не буду лгать. Я расскажу тебе всё. Каждый день, каждый час поисков. Каждый кошмар. Если ты захочешь слушать. Анхея смотрела на его протянутую руку. На ней были старые, тёмные шрамы. Следы битв, которых она не помнила. Следы, возможно, оставленные защитой её же падения? Мысль пронзила её, как молния. Она подняла свой взгляд на его лицо. На «отца Павла», которого не было. На демона, которого она однажды спасла. На призрак, преследующий её все эти годы.

***

Анхея сидела на койке в своей келье, куда добралась на ощупь, не помня пути. Колени подкашивались, а в груди бушевало смятение. Пилеон. Имя отдавалось эхом в черепной коробке, каждый раз ударяя по незажившим краям прорвавшейся памяти. С ним приходили образы: война, которую она ненавидела ещё до того, как поняла её суть. Его глаза. И когда её крылья приняли удар… в них был ужас. За неё. Эта деталь вставала теперь перед ней со страшной ясностью. Он был демоном. Сущностью из кошмаров, которые монахини читали в священных текстах у вечернего огня. Он был противоположностью всего, что она, как ей казалось, должна была чтить в своем новом облике — «Анны». Но он же был и тем, кого она сознательно защитила. Её тело помнило этот стремительный, бездумный, чистый порыв. Она шагнула вперед, потому что не могла иначе. Что это было, если не высшее проявление той самой добродетели, которой её учили здесь, у стен монастыря? Милосердие к падшему. К врагу. К тому, кто просил пощады. И этот враг… этот демон… годы искал её. Пришёл сюда. Надел маску слуги Божьего. Какая извращённой, невообразимой пыткой это должно было быть для него! Каждый крест, каждая молитва, каждый взгляд, полный веры, которой у него не было — всё это должно было жечь его, как адское пламя. И он терпел. Ради чего? Чтобы «защитить»? Чтобы «искупить»? Анхея встала и подошла к маленькому, мутному окну. Ночь была чёрной, гроза ушла, оставив после себя слепящую, хрустальную ясность звезд. Её отражение в стекле было бледным призраком. «Кто ты?» — спрашивало отражение. — «Анна, послушница, нашедшая покой в простоте и забвении? Или Анхея, ангел, ради милосердия и поплатившийся всем?» Ей хотелось разбить стекло. Вырваться. Убежать от этого выбора. От этого раскола внутри неё. Мир Анны был прост: послушание, молитва, труд. В нём не было невыносимой боли прошлого, не было неразрешимых вопросов о добре и зле, которые стирались на войне. В нём не было демона, смотрящего на неё глазами, полными такой человеческой муки, что это ломало все её представления. Но мир Анны был построен на песке забвения. И этот песок теперь утекал сквозь пальцы, обнажая острые камни правды. Она чувствовала, как воспоминания — пока ещё обрывочные, болезненные — цепляются друг за друга, пытаясь восстановить картину. Ей было страшно. Не только от того, что она вспомнит, но и от того, кем она была. Ангелом? Целительницей? Кем-то, кто мог ослушаться приказа? И он. Что с ним делать? Выдать сестре Агате? Она видела, как та пристально наблюдала за «отцом Павлом». Мудрая старая монахиня что-то подозревала. Но что? Что он демон? Или просто несчастная, потерянная душа? Если бы Анхея рассказала ей правду… что бы Агата сделала? Сочла бы её безумной? Или, что хуже, поверила бы? И тогда… что? Изгнала бы его? А он, обезумев от вины и отчаяния, мог бы… мог бы наделать бед. Или просто ушёл бы. Навсегда. Мысль о его уходе пронзила её неожиданной, острой болью. Не из-за него. Из-за правды. Он был её прошлым. Живым, дышащим ключом к тому, кто она есть. Он носил в себе ту часть её истории, которой у неё не было. Дать ему уйти — значит снова потерять себя. Но оставить его здесь, под ложным именем, в святом месте? Это было ложью, в которую она теперь была впутана. Анхея опустила голову на сложенные на подоконнике руки. Отчаяние душило её. Она хотела, чтобы всё исчезло. Чтобы снова стать просто Анной, с её простыми заботами и тихой болью, которая была хотя бы привычной. Но это было невозможно. ———————— Тем временем, в своей каменной клетке, Пилеон переживал свою агонию. Он ходил по крошечной келье, как дикий зверь в западне, изредка ударяясь плечом о холодную стену, как будто физическая боль могла заглушить другую. Он сорвал с шеи деревянный крест, который носил для вида, и швырнул его в угол. Предмет отскочил со звонким, насмешливым звуком. Он всё испортил. Его появление, его крик, его ложь — всё это лишь ранило её снова. Он видел ужас в её глазах. Ужас перед осознанием. Перед тем, что её жертва была принесена за существо, которое теперь преследует её, как проклятие. Пилеон хотел одного: чтобы она вспомнила его не только как причину боли. Чтобы она вспомнила тот миг — миг перед ударом, когда их взгляды встретились, и в нём не было ненависти, только шок и немое «зачем?». Он хотел… он жаждал её суда. Её гнева. Её презрения. Всё что угодно, только не эту ледяную, потерянную растерянность. Он достал из тайника сверток, развернул его дрожащими пальцами. Перья лежали на ладони, почти не светясь. Он сгрёб их в горсть и прижал ко лбу, к губам. «Прости, — шептал он в беззвучной истерике, обращаясь к этим останкам ее прежней сущности. — Прости, что я жив. Прости, что нашёл тебя. Прости, что… что я есть». Но перья молчали. Они были лишь реликвией. Они не могли ни простить, ни осудить. Это могла сделать только она. Пилеон думал о бегстве. Об исчезновении с рассветом, чтобы оставить её в покое. Может быть, это и будет истинным искуплением — убрать с её пути своё пагубное присутствие. Но мысль о том, что оставит её одну с обрывками памяти, с незажившими ранами и с тайной, которая может разрушить её хрупкий мир… рвала изнутри. Он был прикован к ней цепью собственной вины. Он не мог уйти, не зная, что с ней будет. Даже если это знание будет стоить ему последних остатков рассудка.

***

Сестра Агата не спала. Она сидела в своей крошечной келье, но не молилась. Перед ней на столе лежал лист пергамента и перо, но она не писала. Она слушала тишину монастыря, которая сегодня была иной. В ней висело напряжение. Она видела, как Анна выбежала из часовни, бледная как смерть. Видела, как «отец Павел» вышел оттуда позже, с лицом человека, только что увидевшего призрак собственной гибели. Она с самого начала не верила в его слова. Слишком много боли в его глазах для простого странника. Слишком много знания в его речах о вещах, которых не должен касаться мирный пастырь. И слишком сильная, нездоровая связь тянулась между ним и Анной. Связь, которая сегодня ночью достигла какого-то кризиса. Агата встала и подошла к своему сундуку. На дне, под сложенными рясами, лежала старая, потёртая книга. Не Библия. Трактат о существах иного порядка, доставшийся ей от прабабки, которая была не только монахиней, но и хранительницей древних, полузабытых знаний. Агата открыла её на знакомой странице. Там говорилось о падших. Не о грешниках, а о тех, кто пал буквально. Об ангелах. И о тех, кто ходит среди людей в ином обличье. Она провела пальцем по пожелтевшему тексту. «И крылья их будут отняты, и память померкнет, как свет угасшей звезды…» Она закрыла книгу. Сердце её сжалось не от страха, а от тяжёлой, материнской тревоги. Её тихая, раненная пташка была чем-то большим, чем жертва разбойников. А этот странный, мучительный человек… он был частью её истории. Опасной частью. Агата знала, что должна действовать. Но как? Изгнать его — значит, возможно, обречь Анну на вечную неполноту, на жизнь с незаконченной историей. Оставить — значит держать рядом искру, которая могла поджечь весь хрупкий мир обители. Или… или попытаться понять. Но для этого нужна была правда. А правду, она чувствовала, они боялись больше всего на свете. Она вздохнула, и звук этот был таким же древним и усталым, как камни монастыря. Завтра она поговорит с Анной. И с ним. По отдельности. Нужно было пролить свет в эти тёмные воды, пока они не поглотили всех. А в это время Анхея смотрела на свою руку, сжатую в кулак. Внутри неё бушевала война. Часть её, Анна, кричала: «Беги! Сообщи! Очисти это место от скверны!». Другая часть, пробуждающаяся Анхея, шептала: «Он страдает. Он искал тебя. Узнай всю историю. Узнай свою историю». Она разжала кулак. На ладони, от того, как сильно она впивалась ногтями в кожу, остались четыре красных полумесяца. Следы её собственной боли. Как и шрамы на его руках. Как и шрамы на её спине. Она подняла голову. Решение созрело в ней. Она не могла жить дальше в этой лжи. Ей нужна была вся правда. От первого до последнего слова. И получить она её могла только от него. Она была нужна ей, даже если эта правда убьет в ней Анну навсегда. Даже если она убьет в ней последнюю надежду на простую, тихую жизнь. Анхея вышла из кельи. Ночь была холодной, звёзды — безжалостно яркими. Она знала, где его келья. Она шла туда, не как послушница к священнику, и не как ангел к демону. Она шла как человек, у которого украли прошлое, к единственному, кто мог его вернуть. Ценой, которая могла оказаться непомерной для них обоих.