Глава 1

Дворец Цветущего Граната, покои наследного омеги-принца Раннее утро Солнце только начинало золотить резные решётки на окнах, а Чимин уже сидел перед огромным серебряным зеркалом и смотрел на своё отражение с выражением глубочайшей трагедии во взгляде. — Гукиии, — протянул он голосом, способным растопить самый чёрствый камень. — Мне скучно. Чонгук, стоявший за его спиной с гребнем из слоновой кости в руках, даже бровью не повёл, он давно привык. За восемнадцать лет жизни при дворе и двенадцать лет личного служения наследному принцу он слышал эту фразу примерно три тысячи четыреста двадцать семь раз. Плюс-минус. — Ваша Светлость изволит повторяться, — спокойно ответил Чонгук, аккуратно расчёсывая и без того идеальные шёлковые светлые волосы Чимина. — Вчера было «мне душно», позавчера — «меня никто не понимает», а неделю назад… — О, Аллах, не напоминай! — Чимин закатил глаза и дёрнул плечом, отчего прядь волос выскользнула из пальцев Чонгука. — Неделю назад я требовал привезти мне того певца с базара, а отец сказал, что это «неподобающе для омеги моего положения». Неподобающе! — Он театрально прижал ладонь к груди. — Я вообще много чего не могу, потому что это будет «неподобающе»! Чонгук терпеливо поймал непослушный локон и продолжил своё дело. В движениях его чувствовалась многолетняя практика и абсолютное спокойствие. Он был бета — ни вспышек гнева, ни феромонных бурь, только ровное, тёплое присутствие, за которое Чимин был готов целовать ему руки. — Ваш отец — султан, — философски заметил Чонгук. — У султанов пунктик насчёт безопасности наследников. Тем более наследников-омег. — Я не наследник, я запасной вариант, — фыркнул Чимин, рассматривая в зеркале свою идеальную линию скул и решая, что сегодня он слишком бледен. — У меня есть старший брат-альфа — здоровый, сильный, будущий правитель. А я так, династический актив. Красивая ваза, которую можно выгодно обменять на союз с кем-нибудь страшным и бородатым. — Ваша Светлость преувеличивает, — губы Чонгука дрогнули в едва заметной улыбке. — Во-первых, вы не ваза. Вы скорее… изысканный кинжал в золотых ножнах. А во-вторых, слухи о бородатости соседних правителей сильно преувеличены. Чимин наконец-то улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой поэты слагали стихи, а торговцы на базаре готовы были отдать последний дирхам. Он знал, что красив. Знал с пелёнок. И умел этим пользоваться. — Кинжал? — переспросил он, кокетливо склонив голову. — Это комплимент? — Это констатация факта, — Чонгук ловко заплёл сложную косу, перевивая её золотыми нитями. — Ваша Светлость остры на язык и опасны для тех, кто не умеет с вами обращаться. — А ты умеешь? — Чимин посмотрел на него в зеркало с хитрым прищуром. — Я с вами двенадцать лет, — Чонгук пожал плечами. — Если бы не умел, давно бы уже служил в конюшне. Они рассмеялись. Это была старая шутка, понятная только им двоим. Когда Чимину было шесть, он устроил жуткую истерику из-за того, что ему не купили ручного павлина, и Чонгук, которому тогда едва исполнилось восемь, сказал султану: «Ваше Величество, если принцу нужен павлин, я научусь павлином кукарекать». Султан тогда долго смеялся, а Чимин на неделю затих, переваривая мысль, что кто-то готов стать павлином ради его улыбки. — Ладно, — Чимин вздохнул и покрутился на пуфике, разглядывая разложенные на кушетке ткани. — Что там у нас сегодня? Этот ужасный розовый наряд с золотом? Или тот бордовый, от которого у меня кожа кажется бледной? — У вашей кожи не бывает бледного вида, Ваша Светлость, — Чонгук уже привычно перебирал наряды. — Сегодня утром прибыл новый шёлк из далёкого Ханьяна. Ткачи говорят, что краску делают из цветов, которые цветут раз в сто лет. Чимин мгновенно оживился. Глаза его вспыхнули тем самым огоньком, который появлялся только при виде чего-то красивого и нового. — Неси! Быстро! Почему молчал?! — Потому что знал, что Ваша Светлость именно так и отреагирует, — усмехнулся Чонгук, но уже через минуту разворачивал перед принцем невесомое облако бирюзового шёлка, переливающегося на свету так, словно внутри него была заключена морская вода. Чимин ахнул. Он прижал ткань к щеке, провёл пальцами, зажмурился от удовольствия. — Гук, это… это божественно. Я хочу надеть это прямо сейчас. Немедленно. — Сейчас только утро, Ваша Светлость, официальный выход к завтраку с отцом через час, — напомнил Чонгук. — Успеем! И помоги мне выбрать всё остальное. — Чимин уже порхал по комнате, хватая то один пояс, то другой, то прикидывая серьги. — Мне нужно, чтобы этот цвет… звучал. Понимаешь? Чтобы все смотрели и понимали: да, я принц, да, я омега, но я не просто ваза! Я — сокровище! — Все и так это понимают, Ваша Светлость, — Чонгук ловко поймал серьгу, которую Чимин едва не смахнул со столика. Через полчаса Чимин стоял перед зеркалом во всём великолепии. Бирюзовый шёлк облегал его тонкую талию, спускаясь мягкими волнами к ногам. Золотой пояс с мелкими бирюзовыми камнями подчёркивал каждый изгиб. Волосы, уложенные в сложную причёску, были украшены нитями жемчуга. В ушах покачивались серьги с такой бирюзой, что даже утреннее солнце позавидовало бы их блеску. — Красота, — выдохнул Чонгук. Искренне, без тени лести. Чимин довольно улыбнулся своему отражению, но вдруг улыбка его померкла. — Красота, — повторил он, но уже совсем другим тоном. — Которую никто не видит, кроме тебя, отца и пары стражников. Гуки, я не выйду завтракать. — Почему? — Чонгук нахмурился. — А смысл? — Чимин отвернулся от зеркала и сел на край кушетки, сразу помрачнев. — Посмотрю на озабоченное лицо отца, который снова будет переживать, не простыл ли я, не перегрелся ли, не обидел ли кто меня взглядом. Послушаю новости, которые мне всё равно не договаривают. Узнаю, что на базаре опять что-то интересное, но я туда не пойду, потому что «опасно, Ваша Светлость, омега вашего уровня не может рисковать», — передразнил он главного евнуха. — Гук, я задыхаюсь. Чонгук молчал. Он знал этот настрой. Когда Чимин начинал говорить о свободе, его нельзя было перебивать — только слушать и ждать, когда буря утихнет. — Ты был на базаре? — вдруг спросил Чимин. — Вчера, — осторожно ответил Чонгук. — Закупал масла для ваших процедур. — И как там? — Глаза Чимина жадно блестели. — Расскажи. Всё. До мелочей. Как пахнет, какие люди, что продают, кто поёт… Я хочу хотя бы через твои слова это увидеть. Чонгук вздохнул, но улыбнулся. Он сел на пуфик напротив принца и начал рассказывать. О пряностях, горками лежащих на прилавках, о медниках, выбивающих дробь по котлам, о разносчиках воды в колокольчиках, о старике, который учил попугая говорить «Бисмиллях», о девушках, торгующих гранатами и смеющихся так звонко, что их смех разносится по всей площади. Чимин слушал, затаив дыхание. В его глазах плясали отражения того самого базара, которого он не видел уже три года. С тех пор как отец объявил, что «принцу-омеге не место в толпе». — Гуки, — тихо сказал Чимин, когда рассказ закончился. — Ты ведь понимаешь, что однажды я просто сбегу? — Понимаю, Ваша Светлость. — И ты меня не выдашь? — Я пойду с вами, — просто ответил Чонгук. — Чтобы ловить, когда вы споткнётесь о торговые ряды. У вас с координацией всегда было не очень. Чимин фыркнул, но в глазах его стояла благодарность. — Ладно, — он встал, расправил плечи, снова становясь тем самым гордым принцем, каким его знал весь дворец. — Пошли завтракать. Буду делать вид, что меня всё устраивает. Но знай, Гуки: сегодня я капризничаю по-крупному. Предупреди кухню. — Что им передать, Ваша Светлость? — Что я не ем финики, — Чимин гордо вскинул подбородок. — Они слишком сладкие. И вообще, у меня на них аллергия. Чонгук едва сдержал смех. — Слушаюсь, Ваша Светлость. И они вышли в коридор — сияющий, как бирюза, принц и его верный слуга, который знал, что под этой королевской капризностью бьётся сердце, мечтающее о свободе.

***

Зал Утренней Прохлады. Султанский дворец Время завтрака Чимин вплыл в зал для трапез так величественно, словно нёс на голове не изящную причёску с жемчугом, а всю корону Омейядов. Бирюзовый шёлк струился за ним шлейфом, серьги покачивались в такт шагам, а выражение лица было такое, будто он делает одолжение всему миру одним своим появлением. Султан Пак Хёнсик — а для своих просто «отец, который слишком много позволяет» — оторвал взгляд от свитка с утренними докладами и расцвёл улыбкой. Это была улыбка человека, который души не чает в своём младшем ребёнке и готов простить ему любые капризы. — Золото моё, — прогудел он басовито, протягивая руки. — Иди сюда, дай посмотреть на тебя. О Аллах, ты сегодня сияешь ярче утренней звезды! — Я всегда сияю, отец, — Чимин грациозно опустился на подушки рядом с султаном, чмокнул того в щёку и тут же принялся критически осматривать стол. — Ты опять заказал эти ужасные лепёшки с тмином? От них потом пахнет изо рта, а я вообще-то омега, мне нельзя… — Тебе всё нельзя, — раздался насмешливый голос слева. — Не ешь, не ходи, не дыши. Чимин, ты когда-нибудь пробовал просто наслаждаться жизнью, а не искать в ней поводы для капризов? Сокджин, старший брат и наследный принц, восседал на подушках с царственным величием, которое слегка портила поза — он полулежал, подперев голову рукой, и жевал финик с таким видом, будто делает огромное одолжение этому финику. — Доброе утро, Джин-оппа, — Чимин показал брату язык совершенно не по-королевски. Но кто им обоим запретит? Отец только умилялся, когда они так дурачились. — Я, между прочим, в отличие от некоторых, слежу за своим телом. Ты бы тоже мог иногда… ну, знаешь… не объедаться на ночь? — Я альфа, — гордо заявил Сокджин, откусывая ещё кусок финика. — Мне положено быть большим и сильным. А ты просто завидуешь моей фактуре. — Твоей фактуре? — Чимин округлил глаза. — Ты называешь фактурой то, что с трудом влезает в парадные доспехи? — Дети, не ссорьтесь, — миролюбиво вмешался султан, жестом подзывая слуг наполнить чаши. — Чимин, золото, для тебя сегодня приготовили твои любимые лепёшки с мёдом и орехами, без тмина, конечно. И гранатовый сок, как ты любишь — подогретый, но не горячий. Чимин довольно кивнул и принял из рук слуги чашу. Сокджин закатил глаза: — Отец, ты его балуешь. В его возрасте я уже в военных походах участвовал, а он до сих пор выбирает, какой шёлк ему больше идёт. — В твоём возрасте, сын, ты участвовал в походах, потому что мать настояла, — султан погрустнел на мгновение, и в глазах его мелькнула тень. — Она говорила: «Наследник должен быть сильным». А Чимин… — он ласково погладил сына по руке. — Чимин — моё сердце. Пусть пока выбирает шёлк. Всему своё время. Чимин почувствовал этот момент — тень об ушедшей матери — и поспешил разрядить обстановку: — Отец, а что там в городе говорят? Гук рассказывал, что на базаре появились новые торговцы из далёких земель. Правда, что ли? — Правда, — султан кивнул, но взгляд его стал каким-то… напряжённым. Он переглянулся с Сокджином, и этот перегляд не укрылся от Чимина. — Из очень далёких земель, золото моё. Из Пустыни Чёрных Барабанов. Чимин замер с лепёшкой на полпути ко рту. — Это же земли шейха Мин? — уточнил он осторожно. — Тех самых, у которых нефть и золото, и они ни с кем не торгуют, потому что считают себя выше всех? — Именно, — Сокджин вдруг стал серьёзным, отложил финик и сел прямо. — Только вот теперь они захотели торговать. И не только торговать. — А что ещё? — Чимин почувствовал неладное. Он положил лепёшку обратно на блюдо. Аппетит начал улетучиваться с каждой секундой. Султан вздохнул тяжело, по-стариковски. Взял чашу с шербетом, покрутил в руках, поставил обратно. — Чимин, золото моё… Я должен тебе кое-что сказать. — Нет, — выдохнул Чимин. Он ещё не знал, о чём пойдёт речь, но сердце уже забилось где-то в горле. — Папа, не надо. Если это то, о чём я думаю… — Ты ещё не знаешь, о чём думаешь, — мягко остановил его султан. — Но ты умный мальчик, ты догадываешься. Сокджин подался вперёд. В его глазах читалась странная смесь сочувствия и решимости. — Чимин-а, наше государство в беде. Засуха третий год. Караванные пути перекрыты из-за набегов. Казну мы практически исчерпали на содержание армии. Если ничего не изменится, через год людям будет нечего есть. — И поэтому вы решили меня продать? — голос Чимина дрогнул, но он сжал зубы. Омега он или кто? Гордость — это единственное, что у него останется. — Какой-то пустынный шейх даст за меня золота и накормит народ? — Чимин! — осадил его Сокджин. — Никто тебя не продаёт! Речь о союзе. О браке, который спасёт наши земли. — Брак, — Чимин рассмеялся, но смех вышел невесёлым. — Брак с кем? Со старым шейхом, у которого гарем из двадцати жён и тридцать наложниц? Или с его сыном, который, говорят, настолько страшен, что закрывает лицо даже перед своими слугами? — Шейх Мин Юнги не стар, — тихо сказал султан. — Ему тридцать два. У него есть гарем. И лицо он закрывает… по другой причине. Чимин замолчал. Тридцать два. Не старый, конечно. Но и не молодой. Есть гарем с омегами. Так а чём тогда проблема? — По какой причине? — спросил он, ненавидя себя за то, что ему стало любопытно. Сокджин и султан снова переглянулись. — Говорят, у него шрам, — осторожно произнёс Сокджин. — Через всё лицо. От битвы в молодости. Некоторые считают это… пугающим. Но отец, скажи ему правду. — Правда в том, Чимин, — султан взял руки сына в свои, — что этот брак — не просто политический союз. Мин Юнги — самый могущественный правитель за Восточными горами. Если ты станешь его супругом, наши земли получат защиту, торговые пути откроются, люди будут сыты. И ты… — он запнулся. — Ты будешь в безопасности. — В безопасности? — Чимин выдернул руки. — В пустыне, среди чужих, с человеком, у которого шрам через всё лицо и, судя по всему, скверный характер, и наверняка он бьёт своих наложников. Папа, это не безопасность! Это ссылка! Ты отправляешь меня в ссылку! — Чимин, прекрати! — Сокджин повысил голос. — Ты не ребёнок! Ты омега королевской крови, и твой долг… — Мой долг?! — Чимин вскочил, сверкая глазами. Бирюзовый шёлк взметнулся вокруг него волной. — Я тебе не воин, Джин, не рассказывай мне про долг! Я всю жизнь просидел в этом дворце, как птица в клетке! Я никогда не видел города, не ходил по базару, не дышал воздухом свободы! И теперь вы хотите запереть меня в другой клетке, подальше отсюда, чтобы я там рожал детей какому-то чудовищу со шрамом?! — Он не чудовище! — Султан тоже встал. Голос его прогремел под сводами зала. Слуги попадали на колени, закрывая лица. Чимин вздрогнул — отец редко повышал на него голос. — Чимин, сын мой, я люблю тебя больше жизни. Ты — всё, что у меня осталось от твоей матери. Но я также правитель. И я отвечаю за тысячи людей, которые умрут от голода, если мы не заключим этот союз. — Он шагнул к сыну, взял его лицо в ладони. Глаза султана блестели. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я сплю ночами, зная, что отправляю своё сокровище в чужие земли? Но выбора нет, золото моё. Нет выбора. Чимин стоял, не двигаясь. По щеке его скатилась слеза — всего одна, но такая тяжёлая, что, казалось, прожжёт бирюзовый шёлк. — Ты мог бы спросить меня, — прошептал он. — Прежде чем решать. Ты мог бы дать мне право голоса. — Если бы я дал тебе право голоса, ты бы отказался, — тихо ответил султан. — И твой народ бы погиб. Прости меня, сынок. Прости своего старого отца. Он обнял Чимина, прижал к себе. Сокджин отвернулся — альфам положено быть сильными, но иногда даже им тяжело смотреть на чужую боль. Чимин не плакал. Он замер в отцовских объятиях, и внутри у него всё сжалось в тугой узел. Мысли метались, как птицы в клетке. Пустыня. Чужой шейх со шрамом. Брак. Навсегда. А где-то в углу зала, за резной решёткой, стоял Чонгук. Он всё слышал. И впервые за двенадцать лет службы он не знал, чем может помочь своему принцу. Когда Чимин вышел из зала — гордый, с прямой спиной, с лицом, на котором не дрожал ни один мускул — Чонгук бесшумно двинулся за ним в сад.

***

Сад Лунных камней. Султанский дворец Раннее утро Чимин шёл по саду, не разбирая дороги. Бирюзовый шёлк цеплялся за ветви розовых кустов, но он не замечал. Серьги отчаянно звенели, выдавая нервную походку, но ему было всё равно. Впервые в жизни ему было наплевать, как он выглядит. Чонгук следовал за ним на почтительном расстоянии — достаточно близко, чтобы успеть, если принц упадёт, но достаточно далеко, чтобы не мешать. Он знал эту походку. Так Чимин ходил, когда внутри у него всё кипело, а снаружи нельзя было показать ни капли слабости. У старого фонтана, который давно не работал, но всё ещё хранил память о том, как принцесса-мать любила сидеть здесь с детьми, Чимин остановился. Опустился на мраморный бортик, провёл пальцем по сухой чаше. — Гук, — позвал он не оборачиваясь. Голос звучал глухо, как из колодца. — Ты слышал. У него есть гарем. — Да, Ваша Светлость. — И наложники. Не только омеги, но и… беты? — Чимин поморщился. — Я даже не спросил, сколько их там. Чонгук шагнул ближе, но сесть рядом не посмел. Замер в почтительном полупоклоне. — По слухам, около двадцати, Ваша Светлость. Но слухи часто врут. — Или не врут, — Чимин горько усмехнулся. — Двадцать человек, Гук. Двадцать! Я даже с тобой иногда ссорюсь, а тут двадцать чужих, которые живут в одном доме и делят одного альфу. — Он поднял на друга глаза. В них стояли слёзы, которые он отчаянно пытался удержать. — Ты представляешь? Двадцать человек, которые ненавидят друг друга, интригуют, подставляют… И я должен буду войти в это осиное гнездо и стать главным. — Вы станете главным, Ваша Светлость, — твёрдо сказал Чонгук. — Потому что вы — это вы. Чимин фыркнул, но фырканье вышло мокрым. — Я — это я, — повторил он. — Капризный принц, который никогда в жизни ни с кем не конкурировал. Который привык, что всё лучшее — ему, потому что он любимый сын. А там… там я буду никем. Чужим. Новичком, которого никто не ждёт и которому никто не рад. — Там будете вы, — упрямо повторил Чонгук. — И я. Я не дам вас в обиду. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой поэты слагали стихи, но сейчас в ней было столько горечи, что стихи получились бы похоронными. — Ты же бета, Гук. Тебя даже в гарем не пустят. Ты будешь где-то снаружи, а я — внутри. С ними. — Я буду там, где вы скажете, Ваша Светлость, — Чонгук впервые позволил себе присесть на корточки рядом, чтобы заглянуть принцу в глаза. — Если надо, я научусь готовить зелья, чтобы вас не отравили. Если надо, я стану евнухом, чтобы быть рядом. Если надо… — Гук! — Чимин даже слёзы забыл. — Ты с ума сошёл? Каким ещё евнухом?! Чонгук пожал плечами с видом человека, для которого нет ничего невозможного. — Если потребуется, Ваша Светлость. Чимин смотрел на него и не знал — то ли смеяться, то ли плакать. В итоге сделал и то, и другое — засмеялся сквозь слёзы и толкнул Чонгука в плечо. — Дурак ты, Гук. Евнухом он собрался… Лучше научись драться, чтобы отбивать меня у этих двадцати, если что. — И этому научусь, — серьёзно кивнул Чонгук. — Всему научусь, что потребуется. Они помолчали. Фонтан молчал тоже — сухой, как надежды Чимина на счастливую жизнь. — Гук, — тихо спросил Чимин. — А если он правда бьёт своих наложников? Если он жестокий? Чонгук замер. Этот вопрос он задавал себе сам всё время, пока слушал разговор в зале. И ответа не находил. — Тогда, — медленно сказал он, — тогда я заберу вас оттуда. Увезу хоть на край света. Спрячу так, что никто не найдёт. — Даже если отец будет против? Даже если это развяжет войну? — Даже если весь мир будет против, Ваша Светлость. Чимин долго смотрел на него. Потом протянул руку и сжал его ладонь быстро, почти незаметно. Дружеский жест, которого никто не должен был видеть. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что ты есть. Чонгук ничего не ответил. Только кивнул. И они сидели так, у мёртвого фонтана, пока утреннее солнце поднималось всё выше, золотя верхушки пальм. Где-то там, за горизонтом, в Пустыне Чёрных Барабанов, жил человек со шрамом и гаремом из двадцати наложников. Человек, которому Чимин должен был отдать свою жизнь. — Гук, — вдруг сказал Чимин, и голос его зазвучал совсем иначе. Он выпрямился, отряхнул шёлк, поправил серьги. — А знаешь, что? — Что, Ваша Светлость? — Пусть у него гарем. Пусть у него двадцать наложников. Ну и что? — Чимин гордо вскинул подбородок. — Я всё равно лучше. Красивее, изящнее, благороднее. И когда этот шейх на меня посмотрит, он сразу поймёт, что все остальные просто пыль под моими ногами. Чонгук моргнул. — Вы… Вы правда так думаете, Ваша Светлость? — А ты сомневаешься? — Чимин посмотрел на него с искренним недоумением. — Гук, я видел себя в зеркало. Я видел их? Нет. Но даже если бы увидел — уверен, я лучше. Я принц крови, между прочим. А они кто? Просто наложники. — Но Ваша Светлость, вдруг они… — Что «вдруг они»? — перебил Чимин. — Вдруг они красивее? Не смеши меня. Я — Пак Чимин. Меня поэты воспевают. Меня художники рисуют. Мне купцы лучшие ткани привозят. А этот шейх пусть спасибо скажет, что я вообще согласился на него смотреть. Он встал, отряхнул идеально чистый шёлк и посмотрел на горизонт с королевским презрением. — Знаешь, Гуки, я тут подумал. Пусть у него гарем. Пусть там и двадцать омега и бет. Я приеду, сяду на трон рядом с ним, и пусть они все лопнут от зависти. А если он посмеет хоть раз на кого-то из них посмотреть при мне… — Чимин хищно улыбнулся. — Я ему эти глаза выцарапаю. Нечего на всяких смотреть, когда у него есть я. — Ваша Светлость… — Чонгук выглядел одновременно восхищённым и испуганным. — Что? — Чимин посмотрел на него с вызовом. — Думаешь, не справлюсь? — Я думаю, — осторожно сказал Чонгук, — что вы никогда не сталкивались с конкуренцией. — И что с того? — фыркнул Чимин. — Конкуренция — это когда есть с кем сравнивать. А сравнивать не с кем. Я — лучше, и точка. Он развернулся и зашагал обратно ко дворцу. Бирюзовый шёлк взметнулся за ним, как королевский шлейф. Чонгук смотрел ему вслед и не знал — смеяться ему или плакать. С одной стороны, хорошо, что принц не пал духом. С другой стороны… этот самоуверенный омега понятия не имел, что его ждёт. Там, в пустыне, где другие правила, другие законы, и где шейх со шрамом, судя по слухам, вообще ни на кого не смотрит — ни на наложников, ни на советников, ни на весь белый свет. — Господи, — прошептал Чонгук. — Помоги нам всем. И побежал догонять своего принца.