Вернутся к фанфику

II

12 марта 2026, 16:58
Гарри стоял на набережной Темзы и безучастно наблюдал за рекой. В руке он держал початую бутылку огневиски, но не боялся, что магловская полиция к нему пристанет: он был под мантией-невидимкой. Гарри уже пятый день беспрерывно пил. Пил, блевал, подставлялся Кричеру для лечения и снова пил. За всё это время он ни разу не видел Джинни и не получил от неё ни весточки. Его подмывало попросить домовиков связаться с Тайкой или ещё с кем из их огромного сообщества и узнать, что с женой и где она, но он не был уверен, что, раздобыв её адрес, не аппарирует к ней и не кинется ей в ноги, вымаливая у неё прощение, ведь Гарри пришёл к выводу, что сам виноват в том, что подтолкнул её к измене. Он ей что-то недодал, он её недолюбил. Может, даже обидел и этого не заметил. Она же, мучаясь, нашла утешение у другого. Гарри сам виноват. Он хотел примчаться к ней, но он не мылся и не брился все эти дни и не мог себя заставить соблюдать даже базовую гигиену, а пугать Джинни своими чудовищным видом и амбре он не мог себе позволить. На следующий день после того, как всё рухнуло, произошли два события. Во-первых, Гарри, едва открыв глаза, вдруг понял, что Джеймс рискует всё узнать из газет. Он глянул на часы и чертыхнулся: было время обеда, и если подробности личной жизни Поттеров просочились в прессу, то сын уже обо всём прочитал. Гарри нашёл одну из семейных фотографий и, запрещая себе вглядываться в лица, уверенно написал на обороте: "Дорогой Джеймс, сын. Я очень люблю тебя и всегда буду любить. Твой отец, Гарри Поттер". Привязывая послание к лапке совы, он думал о том, что получи он на месте Джеймса подобное фото, то сохранил бы его на всю жизнь. Гарри уже готов был отпустить ухающую в предвкушении сову, но понял, что одного признания в отцовской любви недостаточно. Он извинился перед разочарованной птицей, сунув ей угощение, и написал отдельное короткое письмо: "Дорогой Джеймс, мы с твоей мамой натолкнулись на серьёзные разногласия. Признаюсь честно — мне тяжело с этим справиться. Прости, но какое-то время я не смогу тебе писать. Всё обязательно наладится, я тебе обещаю. Что бы ни случилось, мы очень любим тебя. Твой отец, Гарри Поттер". Сова не сразу позволила привязать дополнительную ношу: она немного потопталась и попрыгала, показывая своё недовольство тем, что её заставили ждать. Гарри позволил ей слегка укусить себя за палец, и только тогда птица успокоилась. Улетала она быстро, лавируя и явно наслаждаясь полётом, а Гарри, наблюдая за ней, надеялся, что он сумел подобрать правильные слова. Много позже, прикончив две бутылки огневиски, вдоволь набарахтавшись в собственном страдании и уверовав, что не всё потеряно, Гарри получил ответ от адвоката, о существовании которого уже успел позабыть. Тот писал, что делёжки имущества не избежать, но дом точно останется у него, так как он унаследовал его ещё до брака. Предложил встретиться и обсудить все дела, но Гарри порвал письмо: какая встреча, какой развод?! Он вернёт жену! Он извинится перед ней, вновь заслужит её любовь и спасёт семью. У них всё будет хорошо! Вот только ещё рано, он всего лишь немного подождёт… Звонила Гермиона, но Гарри ей не ответил. Она оставила сообщение: — Гарри, я всё знаю. Если захочешь поговорить — или помолчать — звони в любое время. И, пожалуйста, не сердись на Рона за то, что он не звонит: ему стыдно. Пока, Гарри. Я всегда рядом. Рядом она, ну да… Она в кровати с братом этой шлюхи, а не рядом с ним… Чёрт, как он может так думать? Это же Рон и Гермиона — его друзья и боевые товарищи. Столько вместе пройдено, столько вместе прожито. Иногда у него проскальзывала мысль: а вот влюбись он в Гермиону, верную и такую родную Гермиону, а она в него — как бы всё было? Она бы его предала? О нет, Гермиона бы ни за что этого не сделала, и, даже если бы она захотела порвать с Гарри, она бы повела себя иначе. Порвать с Гарри? Но Джинни, очевидно, и не хотела с ним расставаться: её устраивала её двойная жизнь. До поры до времени. Мимо, чуть не наткнувшись на невидимого Гарри, прошла парочка подростков: девушка хохотала и откровенно заигрывала с парнем, а тот шёл за ней, как на привязи, не спуская с неё глуповатого счастливого взгляда. Он, что, сам был такой же?.. А он вообще почему полюбил Джинни? Полюбил за то, что она классно играла в квиддич? За то, что она сестра его друга? За внешность? За храбрость? За что?.. Или, может, она просто была первой, кто была готова зайти с ним так далеко? Ну, то есть, он ведь никогда не был особенно популярным у девчонок: да, на него вешались из-за его шрама и потому, что он Мальчик, который выжил, но вряд ли кто-то из них видел его настоящего за этим дурацким титулом. И он не сам выжил — его спасли. Его спасла мама ценой своей жизни. Спасла, обрекая на вечное одиночество и борьбу за то, чтобы быть любимым. Чтобы быть ценным просто за то, что он есть. Кто когда любил его вот просто так? Рон, Гермиона, Сириус, но ведь это всё не то! И любовь детей это тоже не то! Может, не будь он таким одиноким и обделённым, он бы и не прилип на столько лет к первой, кто его не прогнала?.. Допив бутылку, Гарри выбросил её в реку. Бездомный, не намного трезвее Гарри, увидел самостоятельный полёт стеклотары и решил, что за это чудо стоит выпить, и, отсалютовав воздуху, допил своё пойло. Бутылку выкидывать не стал — эк расточительство! Сдать и денежку получить, подкопить и снова выпить — вот оно, счастье-то человеческое! Гарри подумал, что, не отпусти его Дурсли в Хогвартс и живи он жизнью магла, шанс на нормальную семью у него был бы выше. Он, конечно, понимал, что на самом деле его дядя и тётя ничего не решали, но ему отчаянно необходимо было увидеть хоть какой-то альтернативный сценарий своей жизни: такой, чтобы теперь не было мучительно больно. Ещё он мог умереть на первом курсе. Или на втором. Или ещё множество раз, прежде чем спасти мир. Оказывается, вся его жизнь и была только ради той финальной битвы, из которой он вышел победителем. Он-то, наивный, думал тогда, что вот теперь-то он начнёт жить, избавившись от гнёта своего предназначения, но оказалось, что ему никогда от этого не сбежать. У него была передышка, иллюзия счастливой семьи, дарованная ему его особой ролью. Или всё-таки нет, и Джинни хоть когда-то его действительно любила?.. Ну конечно она его любила! Она же такая славная, замечательная и честная, она бы никогда не поступила так подло — сыграть чувства ради статуса и денег. Это он виноват: он вынудил её изменить ему, он был не прав. Он ушёл с должности, которая её радовала. Он перестал дарить ей цветы просто так. В последнее время он стал пропадать на работе, а должен был быть с ней в это неспокойное время. Он должен был говорить ей больше комплиментов и приглашать её на свидания. Это же естественно, что после восемнадцати лет отношения приходят в упадок и больше нет головокружительных чувств. Он слишком расслабился и принимал их тихую обитель как должное. Он виноват, и он должен собраться с силами, привести себя в порядок и отправиться к ней, чтобы всё исправить.

***

Выйти из недельного запоя оказалось сложнее, чем Гарри мог себе представить: даже эльфийская магия Кричера, избавляя от опьянения и похмелья, не давала ясности мысли. Самостоятельные попытки вспомнить, сколько именно прошло дней, не увенчались успехом, и пришлось спросить домовика. — Вы пьёте уже ровно семь с половиной дней, сэр. Гарри поморщился от чересчур прямолинейного ответа. Он вспомнил, что завтра должен появиться в Аврорате, но не был уверен, что он уже готов. Лёжа в горячей ванне, Гарри пытался составить речь для разговора с Джинни, дрожа от нервного напряжения. У него перед глазами проплывали лица детей, не давая ему сосредоточиться: он боялся последствий, с которыми им придётся столкнуться, если он не справится. От Джеймса писем не было, но Кричер регулярно докладывал, что с Альбусом и Лили всё хорошо. Он предлагал устроить их встречу, но Гарри отказался, чувствуя, что сперва ему нужно объясниться с женой. Горячая вода, казалось, наполняла поселившуюся внутри сердца пустоту. Огневиски заглушал боль, обдавая жаром, заставляя тело работать на износ и сжигая душу, но позже оставлял только погасшие угли и усталость. Гарри старался напитаться целебной силой воды и, пролежав в ванной почти час, наконец почувствовал, что он готов.

***

— Ты омерзителен. Ты как варёная рыба: ни страсти, ни гордости. Когда ты касаешься меня, мне противно. Противно, противно! Ты мне противен! Ты стоишь тут передо мной, как побитая собака, притащил ещё эти подарки, а ведь я сделала ужасные вещи, и это я должна ползать у тебя в ногах. Я не такая как ты! Я сильнее! Мне нужен сильный мужчина! Джейсон, он… о, Джейсон… он… — и она разрыдалась. Белые розы, которые принёс Гарри, лежали на полу там же, куда она их отбросила. Ему было жаль, что он, купив их, уготовил им такой печальный остаток жизни. Коробочку с драгоценной брошью, заранее присмотренной для неё к Рождеству, она швырнула на каминную полку, и та, прокатившись по гладкой поверхности, как стопка по барной стойке, свалилась на пол с другой стороны, раскрывшись. Мелкие рубины, хаотично разбросанные по тонкой витиеватой золотой основе, напоминали капли крови. Изначально Гарри думал, что это красиво, но теперь же не мог заставить себя даже взглянуть. Как оказалось, Джинни жила у родителей вместе с младшими детьми. Когда Гарри появился на пороге их дома, Молли работала в саду. Увидев зятя, она тепло с ним поздоровалась и крикнула Артура. Тот вышел и, виновато пряча глаза, пожал Гарри руку. Выбежали Альбус и Лили и кинулись обниматься, наперебой рассказывая о своих детских приключениях, и эти минуты наполнили сердце Гарри надеждой. — Дети, мне нужна ваша помощь! Молли забрала внуков, и он был ей благодарен за то, что они не станут свидетелями серьёзного разговора между родителями. Артур замыкал шествие, о чём-то шепча тоном заговорщика. Джинни ждала его в гостиной. Она сидела к нему боком с абсолютно прямой спиной и не повернулась, когда он вошёл. По правде признать, он не знал, что ей сказать, а потому нырнул в омут с головой. Он положил букет и подарок на стол и подошёл к ней. — Джинни, дорогая, пойдём домой. Та не ответила. Гарри заметил, что лицо её осунулось, а под глазами залегли тени. Он попытался было взять её за руку, но она вскочила, фурией пробежала по комнате, раскидала принесённые им цветы и замерла у окна, отвернувшись от него и убивая их брак каждым новым словом. Закончив, она рыдала, не издавая ни звука. Видимо, силы её покинули. — Он был… один? — Нет, но он был лучший из всех. Понимаешь? Лучший! Гарри продолжал смотреть на розы, сожалея об их судьбе. — Почему?.. Джинни ответила тихим, выцветшим голосом: — После рождения Джеймса ты смотрел на меня как на неземное чудо. Ты был так благодарен и так боялся, что роды мне навредили, что вся страсть сошла на нет. Ты касался меня, будто я не живая женщина, а эфемерный морок. Наша жизнь превратилась в непримечательный день сурка… А я живая, Гарри. Я молода, я хочу страсти, я хочу риска. Я огонь, Гарри. Тихая гавань оказалась не по мне. Наконец, Джинни повернулась. Гарри поднял на неё глаза. Она говорила чётко и пристально вглядывалась в его лицо, выискивая реакцию. — Всё началось чуть меньше, чем через год после рождения Джеймса. То тут, то там. То этот, то другой. Я задыхалась в нашем доме, я хотела сбежать из него, хотела сбежать от рутины, хотела сбежать с пьедестала, на который ты меня возвёл. Я хотела жить, я хотела летать и сгорать в огне, а ты никогда не мог этого дать. Ты привлёк меня в военное время, ты ассоциировался с риском и куражом, а в отношениях оказался примерным семьянином. Добрым, верным и невыносимо скучным. Для кого-то ты бы стал великим счастьем, но для меня ты — проклятие и самая моя большая ошибка в жизни. Я рожала детей в надежде, что материнство подарит мне радость, и отчасти это помогло, но в борьбе против собственной природы мы все обречены на поражение. Джейсон, он… я с ним снова начинала дышать. С ним я была не хранительницей очага, матерью и женой флегматичного мужа, для него я была желанной страстной гарпией. Ты такой же, как я, но разница в том, что в семейных отношениях тебе нужно совсем другое, потому что твоё пламя — в твоей работе. Уходи, Гарри. Я не буду тебе препятствовать видеться с детьми, но тебя я видеть больше не хочу. Уже очень давно не хочу тебя видеть… Закончив, Джинни ещё несколько мгновений присматривалась в слабой надежде увидеть тот огонь, тот вихрь тестостероновой реакции, который бы заставил его подхватить её и трахнуть прямо на полу, давая им шанс на воссоединение, но он понимал страшную вещь: она права. Она во всём права, и в их отношениях он был безмерно счастлив, а она — нет, и винить её в том, что ей нужно не то же самое, что ему, он не мог себе позволить. В конце концов её мука длилась очень много лет, и от этой мысли ему было её жаль. Не дождавшись от Гарри реакции, Джинни расплакалась. Она вновь отвернулась к окну и зло прошипела: — Катись к чёрту, Поттер. Я ненавижу тебя. Гарри взмахнул палочкой, собирая цветы с пола. Он не хотел их тут оставлять. Аппарировав домой, он вызвал Тийку и вручил ей букет, строго-настрого запретив выставлять его на видном месте. Эльфийка всё поняла, но цветам обрадовалась и поставила их в вазу у себя в комнатушке. С детьми Гарри не попрощался. Не смог.

***

Гарри, завернувшись в мантию-невидимку, стоял на самой верхушке одной из башен Тауэрского моста и смотрел вдаль. Он просто хотел, чтоб его любили. Он спас этот треклятый мир. Он умер за этот мир, чёрт возьми, в свои семнадцать лет, но даже этого оказалось мало для того, чтобы его любили. Он сам безмерно любил жену, но он любил её не так и сделал её несчастной, не заметив этого. Перед глазами промелькнули образы детей: да, им он нужен, но мама для них важней, и, в общем-то, на то есть причины, особенно если говорить про мальчиков, так как в их раннем детстве он не мог себе позволить уделять им столько же времени, сколько уделяла Джинни. Он работал, стараясь сделать этот мир безопаснее и лучше. Для них. Ветер усилился, грозя скинуть Гарри в пропасть. На то и был расчёт: он не мог решиться сделать это самостоятельно. Он так и не вспомнил, что спасло его на шестом курсе. Каждая попытка продолжала вызывать мерзкую щекотку в мозгу и ему нестерпимо хотелось содрать с себя скальп, чтобы, наконец, либо вспомнить, либо почесать себе череп изнутри. Он так хотел понять, что это уже превратилось в навязчивую идею. На следующий день после разговора с Джинни он не отправился в Аврорат — не смог встать с постели. За последние сутки он не выпил ни капли спиртного и он не спал всю ночь: глядел в потолок, а обрывочные мысли текли тонким ручейком, не задерживаясь. Безразличие и апатия ко всему охватили Гарри, и даже мысль о том, что он должен собраться ради детей, не могла заставить его подняться. К полудню того дня пришла официальная бумага от адвоката Джинни, и Гарри, не вникая в суть, переправил её своему законнику. Они так и не встретились, чтобы обсудить бракоразводный процесс, и не обменялись больше ни единым письмом, но уже через час адвокат прислал короткую записку, в которой заверял Гарри, что материалы получены, и он незамедлительно начнёт свою работу, стараясь выгадать наибольшую пользу для своего клиента. Гарри оценил такой подход и поручил Кричеру узнать, сколько стоят его услуги и отослать ему задаток. После этого он продиктовал самопишущему перу сообщение для Томаса с просьбой предоставить ему неоплачиваемый отпуск на неопределённый срок и не стал читать ответ, пришедший через пару часов. Сова, принёсшая послание, видимо уловила настроение хозяина и приласкалась, выказывая свою поддержку. Гарри не удержался и улыбнулся, почёсывая ту по голове. Довольно поухав, птица хитрым взглядом глянула на своего человека, а потом улетела отдыхать. "Кошку, что ли, завести, — подумал Гарри, — или лучше собаку…" Ветер его так и не скинул. Разочарованный, измученный, страдающий от невозможности спастись, он аппарировал домой. Он пытался вспомнить, сколько же прошло дней со встречи с Джинни, и не мог. Он знал, что должен написать Джеймсу, но не находил в себе сил. Он хотел надеяться, что его последнего короткого письма достаточно для оправдания в глазах старшего сына, но корил себя, потому что понимал, что поступает недостаточно ответственно по отношению к нему, недостаточно по-отцовски. Гарри понимал, что у него есть обязательства, но продолжал бездумно смотреть в потолок, пару раз за сутки вставая, чтобы справить нужду и выпить чашку бульона с ломтём хлеба. Иногда он мечтал, что вот-вот на пороге появятся его друзья: Рон и Гермиона, Полумна, Невилл, Томас, его отряд в полном составе, но потом понимал, что даже будь они и взаправду тут, найти сил, чтобы встать, он бы так и не сумел, а чужое счастье, чужая жизнь привели бы его в ещё большее отчаяние: почему они могут жить, а я нет? Почему они все могут смеяться, а я нет? Почему их любят, а меня нет? Почему всего того, что я сделал, оказалось недостаточно? Всегда мало, всегда не то… Сейчас младшие, скорее всего, останутся с матерью, а потом уедут в Хогвартс. Вырастут и начнут свою жизнь. А что останется Гарри? Одиночество, тотальное и бесконечное одиночество…

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!