5. It Froze Me / Это Меня Заморозило

      Насколько Кастиэль может судить, Дин спит всю ночь напролет. По крайней мере, он тих, и Кастиэлю это кажется хорошим знаком.       Он не сомкнул глаз ни на минуту.       Кофемашина обвиняюще булькает. Каждый раз, когда он закрывал глаза прошлой ночью, он видел Дина, свернувшегося калачиком над крошечным коричневым пятнышком на ковре и до крови раздирающего руки в попытке его соскрести.       То, что Дин так сильно боялся, даже после того, как Кастиэль попытался его успокоить, говорило о том, что реакция мужчины – вина Кастиэля. Он ужасно справлялся с тем, чтобы омега чувствовал себя в безопасности.       Как и следовало ожидать.       Ему нужна помощь. Бальтазар угрюмо отвечает на звонок: — Клянусь Богом, Касси, это должно быть чертовски важно, потому что я спал всего около… — следует пауза, во время которой Бальтазар, наверняка, смотрит на часы, — трех часов из-за последнего приема и…       — Прости за то, что разбудил, — быстро перебивает Кастиэль, прежде чем его друг успевает что-либо сказать. — Но я был бы очень признателен за совет.       Бал драматично вздыхает. Кастиэль слышит шорох одеяла и виновато морщится – Бал точно спал в своем кабинете на диване после долгой ночи, проведенной за бумажной работой и ликвидацией проблем, работал сверхурочно, чтобы компенсировать необычайно большое количество новых постояльцев. В последнее время кажется, что его глава реабилитационного центра проводит больше времени в кампусе, чем дома. — Расскажи, что случилось.       Нервно покусывая губу, он упирается рукой в ​​столешницу и наклоняется вперед, пытаясь придумать, как объяснить события прошлой ночи так, чтобы не показаться совершенно некомпетентным. Ничего не приходит в голову, поэтому он просто говорит правду, неуклюже вываливая все подробности, словно ребёнок с богатым на события днём.       Когда он заканчивает, Бальтазар тихо выругивается: — Разве я не говорил тебе быть осторожным? Чтобы ты не перегружал ребёнка?       — Угощать его кофе – это слишком? — спрашивает Кастиэль, и в его голосе уже начинает проскальзывать истерика. — Я просто… пытался дать ему почувствовать себя желанным гостем. — Он не сможет чувствовать себя желанным гостем, Кастиэль! — Бальтазар ещё раз выругивается, резко произнося слова в трубку: — Насколько ему известно, ты купил его в качестве блядского сексуального раба. Ты бы чувствовал себя желанным гостем?       — Ну… нет, — неохотно признаёт он: — Но я подумал, что если я…       — Если ты что? Притворишься, будто он просто гость в твоём доме, он начнет вести себя соответственно?       В таком простом изложении это звучит невероятно глупо, и Кастиэль сглатывает. Какая-то часть его, понимает он, надеялась, что Дин сразу поймет, что его обстоятельства изменились, и почувствует лишь облегчение. Наивно полагала, что Дин каким-то образом поймет, что Кастиэль не хочет причинить ему вред.       Как будто он дал Дину хоть какой-то повод ему доверять. Действительно следовало быть осмотрительнее.       — Всё не так просто, — раздражённо подтверждает Бальтазар, и сердце Кастиэля сжимается ещё сильнее, — С тех пор как этот парень подписал контракт, у него не было ни минуты покоя. Он, наверное, даже после этого и не ел ни разу досыта. Так что твои попытки дать ему что-то подобное только заставили его забить тревогу.       — Я всё ещё не понимаю, — говорит Кастиэль и в его голосе слышится мольба. — Разве добрые жесты не должны приветствоваться?       Бальтазар фыркает, но его голос слегка смягчается: — Сомневаюсь, что он воспринял это именно так. Гарантирую, он подумал, что ты пытаешься его проверить, — он делает паузу, тон его становится горьким, — Или накачать наркотиками.       Кастиэль бледнеет: — Я бы никогда…       — Я это знаю, — резко отвечает Бальтазар, и раздражение снова звучит в его хриплом голосе, — Но он понятия не имеет, кто ты, и не знает, чего от тебя ожидать. Если ты будешь продолжать вытворять подобное, то сломаешь ему мозги. Ему нужна структура, какая-то динамика, которая уже привычна.       Желчь бурлит в желудке, и только что выпитый кофе грозит вырваться обратно: — Я не рабовладелец, Бал. Я… я не знаю, смогу ли это сделать. От него так чертовски сильно пахло страхом… Я…       — Он напуган, — прямо отвечает Бальтазар. — У него есть все основания для страха. Он принадлежит тебе. А ты альфа.       Это правда, но напоминание о его статусе и обо всем, что оно символизирует для такого человека, как Дин, все равно причиняет боль. Кастиэль делает вдох: — Именно поэтому я не хотел этим заниматься, — тихо говорит он.       Бальтазар долго молчит, и Кастиэль, старается не задерживать дыхание, пока ждет. Наконец, его друг издает тяжёлый вздох, и говорит уже не так враждебно: — Ты не причинишь вреда этому парню, Касси. Я это знаю, ты это знаешь. Он сам разберется что к чему. Но ты должен дать ему время.       — Но как мне дать ему понять, что я от него не жду…       — Чтобы он не вел себя так, будто он твой? — фыркает Бальтазар. — Никак. Не сейчас. Было бы неплохо, если бы ты мог, но раб вроде Дина не сможет жить без ограничений — по крайней мере, поначалу. Нужно действовать постепенно.       Кастиэль закрывает глаза, и перед ним предстаёт образ дрожащего на полу омеги. Эта картина не выходит из головы уже несколько часов. — Я не создан для этого.       — Это очень жаль, — прямо, но без злобы говорит Бальтазар, — потому что теперь он под твоей ответственностью. Я понимаю, что это выходит за рамки твоей зоны комфорта, босс, но сейчас этому парню больше некому помочь. Ты действительно собираешься так быстро сдаться?       Он вздыхает: — Нет.       — Хорошо. Так что давай, дружище, соберись. — Снова слышен шорох одеяла, и Бальтазар зевает, явно планируя сразу же заснуть после того, как повесит трубку. — Не торопись, сохраняй спокойствие и будь как можно более прямолинейным и очевидным в своих ожиданиях. Не позволяй парню зацикливаться на мелочах – если тебе удастся разговорить его, то все пойдет гораздо быстрее.       Кастиэль медленно кивает, а Бал продолжает: — И дай ему осмыслять все в своем темпе, — сонно добавляет он, — Не пытайся заставить его понять, потому что он просто слепо согласится с тобой, если подумает, что тебе это нужно. Отвечай на все его вопросы предельно честно, но не говори ему больше, чем нужно, иначе он растеряется и замкнется.       Голова идёт кругом. Быть честным, но не слишком честным. Быть прямолинейным, но не слишком прямолинейным. Ему и в лучшие дни, и даже с самыми уравновешенными людьми трудно общаться, а теперь ему предстоит защищать хрупкое психическое здоровье человека, который ожидает, что его обидят самым жестоким образом.       Но прежде чем он успевает попросить разъяснений, трубку прорезает храп Бальтазара. Кастиэль прикусывает щеку изнутри и трубку вешает, засовывая телефон в карман.       Он потирает лоб, головная боль от стресса только нарастает. Без преувеличения, это худшее, что можно было от него потребовать, учитывая его до скудного неуклюжие навыки социализации и крайне слабо развитое чувство эмпатии. Сердце болит за Дина, потому что понятно, во что тот верит, но Кастиэль уверен, что он не тот человек, который может помочь. Он недостаточно хорош для этого; не так хорош, как те люди, которых он сам помог нанять именно для этой цели.       Эта уверенность лишь усиливает и без того глубокую тревогу . Ему требуется почти всё утро, чтобы понять источник своего беспокойства, но, кажется, он действительно понимает.       Насколько он мог судить, присутствие рядом омеги, находящейся в бедственном положении, пробуждало в нём низменные инстинкты, которые он долго и упорно пытался игнорировать.       Беспокойный и раздраженный, готовый к драке, которой не будет, Кастиэль чувствовал напряжение даже спустя несколько часов после того, как Дин покинул комнату. Кастиэль никогда не был агрессивным, никогда не был по-настоящему доминантным, по крайней мере, он за собой не замечал. Но дикое желание разорвать на куски работников аукционного дома, или возникшее прошлой ночью непреодолимое желание обнять Дина и сказать ему, что он в безопасности… Это были навязчивые желания, которых у него никогда раньше не было. И сила этих инстинктивных желаний пугала его. Не хотелось совершить ошибку, которая причинила бы боль омеге, находящейся под его опекой; он уже и так слишком много раз был близок к этому. Он уже напугал Дина тем, что вовремя не совладал с желанием прикоснуться к нему.       Кастиэль вздыхает. Он не голоден, но Дину нужно поесть. Поэтому он рассеянно замешивает тесто для блинов, разогревает сковороду до нужной температуры и начинает готовить. Это методичный и успокаивающий процесс. Он, конечно, не повар, но умеет следовать точным указаниям лучше, чем кто-либо из его знакомых. Он хотел бы, чтобы реабилитация сопровождалась таким же четким руководством, какое было на обратной стороне коробки с тестом.       Настолько поглощенный делом, он не замечает, как на кухню заходит Дин, пока не чувствует его запах.       Дин снова сидел на полу в той же одежде, в которой засыпал, с опущенной головой и руками снова заведенными за спину. Поза выглядела совсем неудобной. Кастиэль понятия не имел, сколько времени Дин там прождал.       — Ох, доброе утро, — Кастиэль запоздало здоровается, держа в одной руке лопатку. Наверное, он выглядит как идиот.       Дин бросает на него взгляд, избегая зрительного контакта: — Доброе утро, альфа. Что-то внутри все еще задевает то, как Дин решает к нему обратиться, хотя это и не так плохо, как «хозяин». Это, конечно, не идеально, но он посчитает это улучшением, особенно учитывая, что запах страха, который исходил от Дина с момента его прибытия, ослаб и стал чем-то более близким к беспокойству нежели к беспросветному ужасу.       Глубоко вдыхая, он впервые ощущает легкое послевкусие естественного запаха Дина в горле. Это, конечно, очень сладкий запах омеги, но с нотками чего-то еще: того, что он не может определить на таком расстоянии.       — Тебе правда не нужно так держать руки, — наконец говорит Кастиэль и подавляет желание сказать Дину, что ему вообще не нужно сидеть на полу. Границы, границы. Предупреждения Бальтазара звенят в ушах.       Дин смотрит на него с полсекунды, словно не понимает, его выражение лица пугающе пустое. Но эмоция, которая внезапно заполняет пустоту – это не облегчение, на которое надеялся Кастиэль, а чистый страх; Дин опускает руки, словно боясь, что Кастиэль изобьёт его, если он этого не сделает. Вероятно, он именно этого и боится.       Сглотнув, Кастиэль пытается двигаться дальше и игнорировать желание успокоить омегу, понимая, что, если он обратит внимание на предполагаемую ошибку Дина, то лишь усугубит ситуацию: — Ты хорошо спал?       Дин хмурится, страх медленно исчезает с его лица, когда Кастиэль не обращает внимания на его очевидную ошибку. Темные круги под глазами говорят об обратном – похоже, ни один из них не спал хорошо прошлой ночью, – но Дин бормочет: «Да, альфа», и часть напряжения спадает с его плеч, когда Кастиэль кивает.       — Хорошо, — он прикусывает губу, просто теряясь в поисках подходящей темы для разговора, — тебе нравятся блинчики?       Омега теряется ещё больше: — Я… эм… — запинается он, явно не понимая, какого ответа ожидает Кастиэль, — Я не знаю, альфа.       Кастиэль снова сглатывает. Это был глупый вопрос, но он никогда не был мастером светской беседы: — Я не встречал никого, кто бы не отвечал так на вопросы время от времени, так что, думаю, нам ничего не угрожает.       Дин не улыбается в ответ на его неуклюжую попытку пошутить, но его плечи немного расслабляются. Кастиэль считает это победой.       Следует еще несколько секунд тишины, прежде чем Дин тихо спрашивает: — Альфа?       — Да, Дин?       — Можно мне… Мне разрешено воспользоваться туалетом?       От кротости в голосе омеги перехватывает дыхание: — Да, конечно, разрешено. Тебе не нужно спрашивать у меня разрешения – пользуйся им сколько угодно. То же самое касается душа. Ванная на втором этаже в твоем распоряжении, но при желании можешь пользоваться и той, что на первом.       Ему и в голову не пришло бы, что Дин посчитает, что ему нужно разрешение на это, и Кастиэля вновь оглушает то, насколько ужасно обращались с человеком, что сейчас сидел перед ним – и насколько сам Кастиэль некомпетентен. — Делай, что тебе нужно, а потом можешь спуститься вниз и поесть. Если хочешь.       Омега благодарит его, затем вскакивает с пола и так быстро убегает, что Кастиэль понимает, что, вероятно, Дин спустился вниз только по этой причине. Вернувшись, он без лишних предисловий скользит вниз на кафельный пол слитным движением, которое не должно быть изящным, но тем не менее изящно. Что-то, что является результатом многолетней практики. От этих мыслей сжимается сердце.       — Хочешь воды?       Дин искоса смотрит на него и неловко кивает, когда Кастиэль ничего не добавляет. Он ставит стакан на плитку рядом с Дином, вместо того чтобы протянуть ему в руки. В голове всплыл вопрос: неужели Дин пил воду только тогда, когда Кастиэль ему её давал? Омега не просил стакан, и Кастиэль сильно сомневался, что тот спускался за ним ночью. От одной мысли о том, как Дин набирает воду в ладони, чтобы напиться из раковины или душа, сводит живот. Кастиэль ужасно справляется.       — Почему бы тебе просто не оставить этот стакан себе? — предлагает он, когда Дин делает неуверенный глоток. — Так ты сможешь наполнять его, вместо того чтобы пить из раковины или откуда-нибудь еще, когда тебе захочется…       Дин резко отводит стакан ото рта и смотрит на Кастиэля широко раскрытыми глазами: — Нет, — выпаливает он дрожащим голосом, — Я ничего не пил, альфа. Клянусь.       Кастиэль делает медленный, осторожный вдох и так же медленно выдыхает: — Ничего страшного, если ты бы так сделал, Дин.       — Я этого не делал, — настаивает Дин умоляющим тоном, — Я бы не стал, я… я знаю, что мне не разрешалось, клянусь…       — Считай, что это, — перебивает Кастиэль, прежде чем страх Дина перерастает в ужас, — моё разрешение набирать воду всякий раз, когда тебе будет хотеться пить. Пожалуйста, держи этот стакан при себе, чтобы наполнять его, когда тебе нужно.       Дин на него глупо смотрит, приоткрывая рот. Стакан дрожит в его руке: — Я… — он замолкает, опуская взгляд на чашку, — Спасибо, альфа, — шепчет он.       Дыхание так сильно перехватывает, что он не может ответить, поэтому он снова поворачивается к блинам и даёт Дину прийти в себя.       Омега смотрит на него с явным недоумением, пока Кастиэль ставит перед ним тарелку с маленькими блинчиками, щедро смазанными маслом и политыми сиропом – у Дина явно недобор в весе, так что калории ему не помешают – и садится за стол рядом с Дином. Кастиэль уже ненавидел сидеть выше Дина, но Бал предупредил, чтобы Кастиэль не заставлял его садиться за стол слишком скоро, постоянно твердя об этой проклятой динамике. Он не уверен, как Дин отреагирует на его попытку сесть рядом с ним на пол после того, что произошло прошлой ночью, поэтому не пытается.       Дин снова ждёт разрешения приступить к еде, но после этого единственным звуком на кухне становится звон вилок о тарелки. В воздухе витает атмосфера ожидания, оба мужчины в комнате напряжены и неуверенны. Дин, очевидно, больше, но даже Кастиэль чувствует себя не в своей тарелке. Он сжимает вилку в руке, как оружие, и пытается понять, что ему нужно сказать, чтобы убедить Дина в том, что здесь он безопасности.       Досье на омегу, которое Джоди ему передала, было… ужасным. По меньшей мере пятьдесят страниц исписанных, с обеих сторон. Детально задокументированные страдания. Но больше всего Джоди беспокоила дисциплинарная история. Дин много раз пытался сбежать от разных владельцев за эти годы, и возвращали его сами владельцы почти столько же раз. В ответ на это его бесчисленное количество раз отправляли на переподготовку – не меньше дюжины раз с тех пор, как он начал работать, и почти пять лет назад.       Именно тогда его и купил Ад.       Даже для борделя, где содержались рабы, это место имело зловещую репутацию среди его же сотрудников. Проще говоря, эта был рассадник садистов. Известный своими наркотиками, вызывающими приступы течки, изувеченными, кровоточащими телами, а также безжалостным владельцем, который менял дешёвых рабов как перчатки, ад был худшим кошмаром для раба-омеги.       Дин пробыл там полдесятилетия.       Кастиэль ничего не знал о бывших хозяевах Дина — покупатели никогда не указывались в документах о передаче раба по соображениям конфиденциальности. Но взрыв, уничтоживший бордель, показывали в вечерних новостях, и источник из аукционного дома сообщил Джоди, откуда забрали Дина. Через полчаса дело омеги оказалось у него на столе.       Эта информация заставила Кастиэля с ужасом просматривать последние записи в досье, но документации, по большей части, становилось всё меньше. После последней покупки единственными записями в досье Дина были краткие, клинические записи, небрежно скрепленные скрепками и сложенные стопкой, от врачей-рабов. Даже самые поверхностные травмы, перечисленные в записях, вызывали у Кастиэля тошноту, поэтому он просматривал записи бегло, выискивая закономерности. И он нашел одну.       Больше никаких попыток побега. Больше никаких повторных задержаний. Больше никакой переподготовки. За этими дверями с этим человеком произошло нечто по-настоящему ужасное, нечто настолько тяжёлое, что сломило его боевой дух.       Дин вздрагивает, когда молчание нарушается, и Кастиэль безуспешно пытается не чувствовать себя виноватым. Бальтазар сказал, что нужно четко обозначить свои ожидания, поэтому нужно было предупредить Дина о предстоящем визите Памелы, чего Кастиэль не сделал прошлой ночью.       — Через несколько часов сюда приедет врач, чтобы осмотреть твои травмы. Она очень профессиональна и имеет большой опыт работы с… — он откашливается и отводит взгляд: — С рабами.       Он опускает взгляд, когда Дин не отвечает. Глаза омеги раскрыты в ужасе, лицо белое, как простыня, в руках он сжимает тарелку, словно щит. — Дин?       — Я… я в порядке, альфа. Тебе не нужно… я всё ещё в состоянии выполнять приказы. Пожалуйста, — он срывается. Его запах страха возвращается с удвоенной силой, и Кастиэль вздрагивает, сжимая кулаки; тело инстинктивно реагирует, вызывая выброс адреналина.       В голове с опозданием всплывает вопрос: что именно могли сделать с Дином врачи-рабы, упомянутые в деле, чтобы его запах кричал о таком ужасе? Он был так глуп, раз не подумал об этом раньше.       — Если судить по виду одних только твоих запястий, я очень сомневаюсь, что с тобой всё в порядке, — осторожно говорит Кастиэль, и хотя его голос мягкий, то, как Дин ещё больше бледнеет, говорит о том, что омега понимает, что его поймали на лжи, и ужасно боится последствий. Кастиэль пытается смягчить удар, как может: — Она просто придёт только для того, чтобы тебе помочь. Ничего со злым умыслом.       Он смотрит на омегу и видит, как учащается его дыхание и сжимаются кулаки. —Дин?       Омега вздрагивает. Кастиэль сглатывает, чувствуя, как что-то внутри него надламывается, когда он видит Дина, смотрящего в пол, с ужасом, ясно читающимся на его лице и в его запахе.       — Можешь кое-что сделать для меня?       — Д... да, альфа. — Он так напуган. В его голосе слышилось почти отчаяние, что-то такое, о чём Кастиэль молился Богу, чтобы никогда не довелось узнать лично, чтобы понять эту реакцию.       — Я просто хочу, чтобы ты сказал врачу правду. Тебе не нужно беспокоиться о том, что подумаю я или о том, что мы, по-твоему, хотим услышать. Просто правду. Ты можешь это сделать?       Лицо Дина по-прежнему слишком пустое: — Да, альфа.       Остальные его блины остаются нетронутыми.       Следующие несколько часов он сидит за столом рядом с Дином, борясь с инстинктивным желанием поднять его с пола. Дин, кажется, совсем не страдал от этого положения, которое у самого Кастиэля прошлой ночью вызвало неприятную боль и покалывание в ногах всего через несколько минут. Вместо этого омега словно замыкается в себе: его взгляд рассеян и устремлен в какую-то неясную точку на кухонном полу, дыхание ровное и медленное.       Кастиэль не осознаёт, насколько сильно Дин контролирует эмоции, пока не отвлекается на свои мысли, и вилка не выскальзывает из его руки, со стуком не падая на тарелку. Дин так резко дергается, что Кастиэль пугается, как бы тот не убежал, и привстаёт, готовый сделать... что-то. Он даже не уверен, что именно. Но вместо того, чтобы убежать, Дин, после мгновения, натянутого, как тетива лука, просто расслабляется всем телом и закрывает глаза, пот стекает по его лбу. Он отстраняется от Кастиэля, а альфа сглатывает и заставляет себя снова сесть.       Сколько же практики должно было быть у Дина, чтобы так быстро возращать контроль над собой? Чтобы оставаться на коленях, в нескольких дюймах от него, когда ему хочется бежать?       — Я обещаю, что доктор не причинит тебе вреда, — тихо говорит Кастиэль, но Дин как будто его не слышит. Возможно, и правда не слышит.       Кастиэль хочет уйти, но не уверен, что Дину следует оставаться одному. Он пытается почитать газету или отвлечься телефоном, и, также безуспешно, пытается не думать о том, почему Дина научили вставать на колени прямо рядом с коленями своего хозяина, даже без всякого побуждения. Он пытался и не думать о том, как Дин прошлой ночью с пустым взглядом просунул нос между его ног, или о том, как несколько минут назад он будто собирался сделать то же самое – возможно, в качестве какого-то извращенного извинения за свой страх – прежде чем Кастиэль демонстративно отодвинулся.       Звонок в дверь раздаётся ровно в назначенное время и возвещает о прибытии Памелы Барнс, а Кастиэль сразу же начинает чувствовать себя спокойнее. — Я сейчас вернусь, — быстро говорит он, не в силах дождаться, когда же наконец покинет кухню. Дин даже не поднимает на него глаз.       Пэм занимается этим уже много лет, гораздо дольше, чем Кастиэль платит ей за работу. Он рад, что теперь её работа была официально оформлена, а не выполнялась в подворотнях и тайных выездах на дом, но именно этот опыт сделал её идеальной кандидатурой для этой работы и убедил его в том, что она занимается этим по верным причинам.       Она точно знает, чего рабы ожидают от своих «врачей», и знает, как обойти эти ожидания. Он предполагает. По понятным причинам, Кастиэль никогда раньше не присутствовал на осмотрах, но по отсутствию жалоб со стороны Бальтазара было понятно, что Памела так же превосходно справлялась с этой частью своей работы, как и со всеми остальными.       — Где он? — резко спрашивает она, держа в руке сумку, пока её очки небрежно сдвинуты на лоб. Ее запах беты успокаивающий и нейтральный, идеально подходящий для её работы; он даже немного успокаивает Кастиэля.       — На кухне. Он там с самого утра – я, э-э... не хотел его беспокоить. Он напуган.       — Ну, конечно, он напуган, Новак, — добродушно говорит она, уголки глаз прищуриваются. Ее рука тепло и нежно располагается на его плече: — Ты в порядке?       Точно нет, но он кивает – речь сейчас не о нём. Памела всё равно дарит Кастиэлю сочувствующий взгляд: — Пойдём посмотрим на него.