6. Lonesome Surprise pt. 1 / Одинокая Неожиданность часть 1

      Когда они входят, Дин резко поднимает голову и чувствует, как кровь сходит с лица при виде стетоскопа и белого халата. Желудок сжимается, грозясь выплюнуть скудный завтрак, который он с трудом проглотил.       Но тут врач — слава Богу, это женщина-бета — улыбается ему, и эта улыбка теплая. Не хищная и даже не холодная, насколько он может судить. Она полная противоположность всем врачам, которых он когда-либо встречал, и это выбивает из колеи.       — Доброе утро, Дин. Я доктор Барнс, но я бы хотела, чтобы ты называл меня Памелой, если тебе так удобнее. Можешь встать для меня?       Она говорит с ним, а не мимо него или о нём, и это настолько шокирует, что через мгновение он встаёт на ноги. Несмотря на все усилия, он немного спотыкается – ноги онемели от долгого стояния на коленях на кафельном полу. Он хочет остаться на полу. Но её слова звучат как приказ, а он не собирается всё испортить. Не собирается. Потому что, хотя доктор и не его господин, она достаточно близка к нему, и Кастиэль явно хочет, чтобы Дин ей подчинялся. Так он подчинится.       — Запрыгни, пожалуйста, на кухонный остров. — В попытке залезть кружится голова, но он все равно пытается, пока не садится. Он чувствует себя выставленным напоказ, словно трофей. Это точно не то чувство, которое ассоциируется с безопасностью. Ошейник туго и жарко давит на шею, и он едва сдерживает желание прикрыть ладонью чувствительное место на затылке.       Ему нельзя. В конце концов, неуважительно притворяться, будто он имеет хоть какую-то власть над тем, кто и где его трогает.       Доктор снова улыбается: — Спасибо, Дин. Отличная работа. — Дин тяжело сглатывает и опускает взгляд, с удивлением осознавая, что от этих простых слов внутри него что-то расслабляется. Похвала ему доставалась нечасто, и, по крайней мере, это говорило о том, что тот, кто был властен причинить ему боль, сейчас этого не хотел.       Он чувствует на себе взгляд Кастиэля и ещё сильнее сутулится, осознавая, что надеется на то, что его хозяин им доволен. Он думает, что в этом есть что-то глубоко неправильное. Он знает. Боже, у него совсем крыша поехала.       Врач пристально на него смотрит, хмуря брови: — Как ты думаешь, зачем я здесь?       Вопрос застает Дина врасплох, и он смотрит на нее с полсекунды, прежде чем снова опустить взгляд. Он пожимает плечами, теребя пальцами шнурки толстовки, которую ему дал альфа. Что там говорил его хозяин? Что-то о том, чтобы проверить, как он себя чувствует. Он не помнит, потому что был немного в панике. Но это явно проверка, и он не может не ответить: — Чтобы… чтобы убедиться, достаточно ли я в порядке, чтобы исполнять свою роль?       Она резко обращается взглядом к его хозяину и приподнимает бровь, а тот поднимает руки в жесте защиты. Она бета, поэтому альфа не должен бояться ее, но, может, тут дело в том, как быстро выражение ее лица меняется с заботливой бабушки на ядовитую змею. Дин нервно отстраняется. Но когда она поворачивается обратно, ее взгляд снова смягчается, и она вздыхает: — Не совсем.       У Дина перехватывает дыхание. Блять, он ошибся, и его хозяин будет зол. Он позорит альфу перед гостями, а это огромная ошибка. Он это знает. Ему напоминали об этом бесчисленное количество раз.       — Простите, — слово вырывается машинально. Но его хозяин не выглядит рассерженным, когда Дин оборачивается, чтобы проверить, не собирается ли тот его ударить. Скорее наоборот, он выглядит… расстроенным. Когда он подходит ближе, то лишь для того, чтобы поднять оставленные Дином тарелку со стаканом и поставить их на столешницу возле раковины, а затем возвращается на прежнее место к выходу из кухни. Дин сжимает кулаки – разве он должен был это сделать? Альфа ему этого не говорил, но…       Памела пододвигает стул и садится, и это настолько странно, что сбивает Дина с толку. Он смотрит на нее сверху вниз. Ему нечасто доводилось оказываться в таком положении – возвышаться над кем-то. И уж точно никогда не доводилось оказываться в таком положении при врачах. Обычно он лежал на полу, настолько больной, что не мог дышать, или лежал, как кусок мяса, на столе, пока доктор смотрел на него сверху вниз, как на насекомое.       — Я здесь, чтобы узнать, не болит ли у тебя где-нибудь, и помочь, если тебе больно. Вот и всё.       Дин моргает, глядя на нее. Чтобы узнать, не больно ли ему? Конечно, ему больно. Он не помнит, когда в последний раз ему не было больно. Но это не должно иметь значения: — Я могу… я все еще могу делать, что должен, — неуверенно повторяет он.       Она мягко ему улыбается, складывая руки на коленях. Почему-то ему становится легче от того, что он их видит. — Сохранять способность двигаться и быть здоровым – это две разные вещи, малыш. Согласен?       Дин ошеломлённо кивает. Он не понимает, почему его новому хозяину есть дело до его состояния, поэтому он не понимает, по сути, ничего. К врачам-рабам, которые его лечили раньше, обращались только в том случае, если он мог умереть. Аластер однажды сказал ему – прошипел, вцепившись когтями в загривок, как угрозу, ему в ухо, – что защищает свои инвестиции.       — Дин. — голос женщины мягок. Он бросает короткий взгляд на её глаза: они яркие и с морщинками по краям, словно она часто улыбается. Пустой взгляд Аластера исчезает из его памяти. — С твоего разрешения я сейчас осмотрю тебя. Наверняка тебе будет некомфортно, не буду врать. Но я не причиню тебе вреда. Все мои действия будут продиктованы исключительно медицинской необходимостью. Ты понимаешь, что я имею в виду?       В последнее время его часто об этом спрашивают, и, кажется, ответ всегда отрицательный. Но он всё равно кивает, с трудом сглатывая внезапно подступивший к горлу комок. Она нежно похлопывает его по ноге, и, по какой-то причине, это прикосновение не пугает. Может быть, потому что она совсем не была похожа на всех, кто когда-либо причинял ему боль — она была спокойнее и добрее: совсем не похожа на врачей, у которых он бывал раньше. Те были, в лучшем случае, равнодушны; в худшем – ничем не отличались от тех, кто платил за его мучения, кроме белых халатов.       — Хорошо, — говорит Памела и снова улыбается ему, — Если в какой-то момент ты захочешь, чтобы я остановилась, тебе нужно просто сказать об этом, и я обещаю, что остановлюсь.       Дин чуть не смеётся вслух, но вовремя останавливает себя. Сама мысль о том, что он осмелился бы указывать ей, что делать, была очень забавной, не говоря уже о том, что она могла бы его послушать. Но он снова кивает, потому что, похоже, она этого ждёт.       Он справится. Кастиэль приказал ему говорить правду, и он это сделает. Всё будет не так уж плохо – или, по крайней мере, не так плохо, как если он всё испортит. Он должен помнить об этом, напоминать себе, иначе струсит или совершит какую-нибудь глупость, и окажется там же, где был неделю назад.       — Прежде чем мы начнём, я, пожалуй, спрошу. Ты хочешь, чтобы Кастиэль был здесь?       Он широко распахивает глаза, глядя на нее, и нервно сглатывает, бросая взгляд на своего хозяина. Что это за вопрос? Альфа, сгорбившись и скрестив руки, выглядел почти неловко в арочном дверном проёме кухни. Как будто чувствовал себя не в своей тарелке в своём собственном доме.       Дин откашливается: — Как вам угодно, альфа.       Он слышал этот ответ сотни, если не тысячи раз от хорошо воспитанных рабов, поэтому решил, что здесь его можно смело использовать. Но тут же понял, что совершил ошибку, потому что Кастиэль почти яростно замотал головой.       — Нет. — Это слово бьёт его, как камень в висок. — Нет, Дин. Это твой выбор.       Выбор? Дин не привык к выбору. Честно говоря, он даже не задумывался над тем, чего хочет.       Он пробует выбрать, но обнаруживает, что разрывается между двумя решениями. Он не хочет, чтобы Кастиэль был рядом, потому что, хотя доктор и расскажет ему всё, что он хочет раскрывать свои слабости перед человеком, который им владеет, – это точно не то, чего Дин хочет. Но также он должен быть хорошим рабом, а хороший раб не посмеет отослать своего хозяина. Поэтому он просто сидит там, и так глупо молчит, что Кастиэль в конце концов уступает.       — А может, я останусь в комнате, но побуду здесь? — предлагает он, постукивая по дверному косяку. — Ты можешь сказать мне, если захочешь, чтобы я ушел.       Дин кивает, чувствуя как сердце стучит в ушах, потому что не знает, что еще можно сделать.       Врач не встаёт со стула. Она смотрит на него поверх очков. Он под её взглядом ёрзает, желая, чтобы всё это поскорее закончилось. — Давай начнём с самых основных вещей. Что ты ел?       Дин долго и медленно выдыхает в попытке замедлить сердцебиение. Он справится: — Э-э… ​​сегодня утром я ел… блинчики? — Он был озадачен тем, что Кастиэль снова приготовил для него еду, но слишком нервничал, чтобы задавать вопросы. Он совсем не был голоден, но решил, что было бы невежливо сразу отказаться, даже если от вида такого количества еды его начинало тошнить. Вероятно, он мог прожить на том, чем его хозяин накормил его прошлой ночью, три или четыре дня.       Честно говоря, он дольше жил и на меньшем.       — Он почти ничего не съел, — добавляет альфа, морщась и поглядывая на Дина. — Думаю, он нервничал.       Дин чувствует, как внутри всё замирает. Боже, блять. Надо было просто запихнуть все в себя. Его тошнило, после того как Кастиэль рассказал ему о докторе, и Дин был слишком занят тем, чтобы сохранять спокойствие, не то что думать о еде. Из-за того, что Кастиэль сказал ему прошлой ночью, он подумал, что ему можно не есть, если он не хочет, но было так глупо отказываться от еды своего хозяина из-за чего-то подобного…       — Ну, ничего страшного, — Памела мягко рушит его стену паники, — Ладно. Позволь мне перефразировать. Чем тебя кормили раньше и как часто?       Дин несколько раз сглатывает и едва сдерживает желание сбежать. Кастиэль не выглядит расстроенным, но, возможно… Когда Дин смотрит на альфу, тот лишь немного хмурится, а его взгляд блуждает по лицу Дина, пока он сам хватает ртом воздух.       — Э-э… я не… М-м… — он не может вымолвить и слова – каждое путается, застревает в горле.       — Дыши глубже.       Спокойный, глубокий голос Кастиэля пробивается сквозь панику, хотя в его словах нет ни капли тона альфы: — Всё в порядке. Глубоко дыши, — повторяет он, — Как и раньше. Молодец, Дин.       Дин тяжело дышит, чувствуя себя тупым, слабым, наивным идиотом, которого успокаивает похвала альфы. Но через несколько секунд это действительно начинает помогать. Его хозяин хмурится: — Я не сержусь на тебя. Ты… — он смотрит на Памелу, а затем снова на Дина, и в его глазах читается нечто, похожее неуверенность, — Ты уверен, что я должен быть здесь?       Дин быстро кивает. Так лучше: если альфа останется, он хотя бы увидит, что Дин не будет лгать. Что он будет делаеть то, что ему приказали. Следовать желаниям своего хозяина обычно самый безопасный вариант, а поскольку это именно то, чего хочет Кастиэль, у Дина, по сути, нет выбора.       К тому же ему не придется беспокоиться о том, что хозяин узнает что-то потом и отыграется на нем. Лучше покончить с этим сейчас. Сорвать пластырь одним махом.       Дин закрывает глаза и делает ещё несколько глубоких вдохов: — Они, — начинает он хриплым и грубым голосом – неужели он всегда такой? Он не помнит, когда в последний раз так много говорил, — Они, э-эм, обычно кормили меня раз в день, кроме дней, когда я не был… ну, вы понимаете. — он не хотел этого говорить, не хотел, чтобы его новый хозяин подумал, что он не был способен делать то, что приказывали. Но он всё равно признаётся, потому что альфа велел ему не лгать, а ложь путём умалчивания, вероятно, тоже считается: — Когда я… этого не заслуживал.       Памела хмурится, но очевидный вопрос задаёт его хозяин: в его голосе слышится резкость, которой Дин не слышал с тех пор, как он зарычал на аукционе: — Этого не заслуживал?       Дин смотрит на свои руки: — Когда я… когда я не выполнял приказы.       Запах альфы при этом меняется, становится более острым и приобретает новый оттенок. Запах, хорошо знакомый Дину.       Он зол.       Дин сглатывает и спешит добавить: — Но здесь всё будет не так, альфа. — Он не посмеет проявлять здесь непокорность, не тогда, когда так много можно потерять, не тогда, когда его хозяин говорит, что Дин может заслужить привилегию в виде безопасности.        — Нет, этого не произойдет, — резко отвечает альфа, и Дин вздрагивает. Однако прежде чем он успевает упасть на пол и начать извиняться, вмешивается Памела.       — Ты знаешь, чем тебя кормили?       Дин нервно покусывает губу, когда смотрит на неё. Он старается не обращать внимания на возвышающуюся фигуру хозяина, которую он видит в комнате краем глаза. Ему требуется секунда, чтобы осмыслить ее вопрос, но он тут же отвечает: — Какая-то м-мучная штука. Хм. Размякшая и к-коричневая.       — Овсянка?       Тон голоса у женщины ровный, бесстрастный, но мягкий, и это помогает взять себя в руки. Его хозяин явно зол, но сейчас он не собирается набрасываться на Дина, так что, скорее всего, он подождёт, пока Памела уйдёт, прежде чем наказать Дина. Он не хочет ещё больше усугублять ситуацию, поэтому заставляет себя покачать головой: — Я… я не знаю. Она была безвкусная. Там был, эм, белый порошок? Иногда.       Памела кивает, записывая что-то в планшет: — Хм. Наверное, витаминная смесь. И ты сказал, что тебе давали это раз в день? Можешь примерно оценить, сколько именно?       — М-м, — он вспоминает, — Миска? Примерно такая. — Он вытягивает руки и видит, что они дрожат. Памела, кажется, тоже это замечает, потому что бросает на них взгляд и что-то записывает.       — Понятно. Что ж, этого явно недостаточно для человека твоего телосложения, Дин, даже с учетом витаминов, — просто говорит она, — Тебе нужно начать увеличивать количество потребляемой пищи.       Как будто это зависит от него. Как будто он сам выбирал голодать каждую чертову ночь, даже когда заслуживал свою еду. Однако, наверное, она ругает его за такое истощение – в конце концов, он сам виноват в том, что его так часто морили голодом. Если бы он вел себя лучше, его бы кормили больше. Факт того, что он отказался есть сегодня утром, делал только ещё хуже.       Он смотрит на своего хозяина, гадая, не навлечет ли на себя неприятности. Мужчина кивает с мрачным выражением лица. Он смотрит на Дина, и его взгляд скользит по нему, словно оценивая, насколько он до жалости тощий.       — Тебе действительно стоит тщательнее следить за тем, что ты готовишь, по крайней мере какое-то время. Лучше готовь что-нибудь попроще, — говорит Памела, строго глядя на альфу. — Супы, тосты, соки. И всё в таком роде.       Его хозяин ничуть не выглядит рассерженным из-за предположения доктора о том, что альфа кормит Дина неправильной пищей – как будто он стал бы жаловаться. Альфа кивает, но его губы сжаты в тонкую линию: — Конечно, ты права. Я даже не подумал об этом, — он долго смотрит на Дина, — В будущем нам обоим нужно будет внимательнее следить за тем, что ты ешь, Дин.       Его охватывает ужас, от которого начинает тошнить, в независимости: пуст его желудок или нет. Это точно его первое заслуженное наказание. Ему придётся научиться не пропускать приёмы пищи. Послушание никогда не было его сильной стороной, и, если учитывать, как часто его наказывали в прошлом, он не совсем уверен в своей способности получить дополнительную порцию еды. Еда всегда была первым, что забирал Аластер, и в голове маячит вопрос, будет ли его новый хозяин делать также.       Лучше еда, чем столб. Но не то чтобы он сомневается, что у этого альфы есть какой-то способ преподать урок, не прибегая к дилетантской голодовке.       Памела, видимо, не замечает его урчащий желудок и уже переходит к следующему вопросу: — Хорошо. Ладно, перейдём к чуть более сложному вопросу, который, честно говоря, я просто хочу задать в самом начале.       Дин напрягается. Что бы она ни собиралась сказать, на ее лице появилось извиняющееся выражение, которое ему совсем не нравилось. По крайней мере, в ее тоне есть сочувствие, хотя от этого удар не становится мягче: — Тебя когда-нибудь накачивали наркотиками?       У него внезапно пересыхает во рту. Он отводит взгляд, опускает глаза на руки, на пол. Куда угодно, лишь бы не столкнуться с тем отвращением, которое, как он знает, должно читаться в её глазах, с тем гневом, который должен быть в глазах альфы. Она принимает его молчание за очевидный ответ, и, хотя и мягко, но настаивает: — Как? Какие были симптомы?       Он закрывает глаза. Нужно пережить это. Просто пережить, и все будет хорошо. Даже сейчас это звучит как ложь, но ему нужно за что-то зацепиться. Если он этого не сделает, то окажется спутанным клубком нервов на полу, а он не хочет снова паниковать.       — М-м… Просто так. Иногда в воде. Это просто делало меня… более послушным, наверное, — его голос хриплый. Он не хотел, чтобы хозяин подумал, что ему нужно накачивать Дина наркотиками, чтобы он слушался, но именно такое впечатление он только что и произвел. И это была правда, на тот момент: — Я был там, но, понимаете, э-эм… Нечетко. Медленно. Немного кружилась голова, и я толком не понимал, что происходит, — грудь сдавливает, — Иногда из-за этого было трудно дышать.       Он слышит, как Памела царапает что-то на планшете, но ему не хватает смелости поднять глаза и увидеть реакцию хозяина. — Судя по тому, что ты описываешь, это, вероятно, был кетамин.       Это слово для него ничего не значит, но он всё равно кивает. Он прикусывает щеку, обдумывая, стоит ли говорить что-то ещё. Ему приказали говорить правду, поэтому это должна быть правда.       — Э-эм… Несколько раз они просто… вырубали меня. — Он молился, чтобы она не спросила «почему», чтобы ему не пришлось рассказывать ей о своих тщетных попытках побега в начале его пребывания под опекой Аластера. О том, как он впервые проснулся прикованный цепями – не в переподготовительном центре, как он ожидал, а снова в Аду, без каких-либо воспоминаний о том, как его поймали и привели обратно. О мучительных наказаниях, которые он получил за свой побег.       После третьей попытки он перестал убегать. Слишком трусливый, чтобы снова столкнуться с этой болью, и достаточно сломленный, чтобы понимать, что ему никогда не удастся сбежать. Аластер был разочарован. Ему нравились жалкие попытки Дина обрести свободу, в его злорадной извращенной манере.       К счастью, врач не просит его вдаваться в подробности. Его хозяин тоже. Он всё ещё не может заставить себя поднять глаза, чтобы увидеть гнев, который уже чувствует от альфы. Теперь тот думает, что у него есть раб, который ничего не может сделать, не будучи предварительно накачанным наркотиками. Это неправда, больше нет. Не если Дин хотел остаться здесь – а он, Боже, хотел. Но сейчас не время для мольб и уговоров.       — А как насчет других видов наркотиков? — тихий вопрос Памелы выводит его из задумчивости, — Тех, которые вызывают течку?       Дин почти уверен, что ответ должен быть чертовски очевидным, учитывая, откуда его забрали. Хочется выпалить что-нибудь саркастичное и язвительное, но правда в том, что он даже посмотреть на женщину не может. Кажется, если он откроет рот, то его стошнит. Маленькая стена, которую он воздвиг вокруг тех событий своей жизни, дрожала и трескалась. Он обнимает себя руками, сжимает бока; пальцы впиваются в рёбра, а он держит глаза открытыми, потому что, если он их закроет, то увидит Аластера.       — Достаточно простого «да» или «нет», дорогой, — говорит Памела, и её голос настолько нежный, что он почти злится. Никто никогда не бывает с ним нежен.       Он чувствует, как ногти впиваются в ладони: — Да. — его проклятый голос дрожит.       Памела говорит что-то себе под нос и встает, отряхивая руки о брюки: — Часто?       Он не знает. Он не думает, что тот десяток или около того раз, когда это случалось, можно считать чем-то частым – с учётом того, как долго он там находился, и с учетом того, с чем приходилось сталкиваться другим рабам. Он уверен, что с ними, наверняка, это делали чаще. Поэтому он медленно качает головой.       Из-за ложного жара – того, который вызывался наркотиками, а не чувством безопасности и удовлетворения – настолько явно искусственного, что, сколько бы раз он ни занимался сексом, забеременеть было невозможно – ему казалось, что он в огне, что что-то внутри него извивалось и пыталось вырваться наружу. Его тело, похоже, не могло осознать, что это не по-настоящему, а сознание настолько искажалось, что он не понимал ничего, кроме того, что если он не кончит прямо сейчас в этот конкретный момент, то сгорит заживо.       Скорее всего большинству клиентов нравилось, что он сопротивлялся, потому что так они могли заставить его подчиниться – им не нужна была ни малейшая степень его готовности. Поэтому Аластер довольно рано перестал подсыпать ему наркотики. Видимо, он зарабатывал больше, если Дин не умолял об этом. Больше денег, если он кричал «нет», чем если кричал «да».       Он был до боли благодарен за это, хотя и не знал, должен ли. Всё, что он знал, так это то, что он никогда не ненавидел себя больше, чем после пробуждения после жара и необходимости столкнуться с затуманенными воспоминаниями о том, о чём он умолял.       Памела позволяет ему взять себя в руки, оставляет его в покое, пока Дин не может снова дышать. Но когда он наконец поднимает взгляд на своего хозяина, лицо мужчины кажется отстраненным. Его взгляд затуманен. Дин чувствует запах его ярости, кипящей под обманчиво спокойным выражением, его челюсть напряжена, а зубы стиснуты.        Дина начинает трясти. Он не может удержаться от того, чтобы не поднять руки и не обхватить ими загривок, не может удержаться от того, чтобы не сгорбиться и показаться как можно меньше на холодной кухонной столешнице. Да, он бы сейчас уже лежал на полу, если бы ему до этого не приказали оставаться здесь.       Он ведь не просил, чтобы его накачивали химикатами, не просил, чтобы его трахали на матрасе, к которому всегда приковывали, пока он то терял, то снова обретал сознание от жара и обезвоживания. Но он знает, что альфы смотрят на это иначе. Он знает, что они всегда будут винить его, всегда будут наказывать за то, что он шлюха, потаскуха или провокатор.       Он омега. Он сам напрашивается, даже если всё время сопротивляется, кричит и плачет.       — Прости, альфа, — шепчет он. Он должен сделать что-то, чтобы унять гнев этого человека, даже если это бесполезно.       Но, к его удивлению, это, похоже, срабатывает: запах его хозяина рассеивается, пока не исчезает совсем, и когда Дин осмеливается снова поднять голову, альфа отводит взгляд и в напряжении сжимает челюсти. — Не извиняйся, — наконец рычит он, и Дин сглатывает. Еще одна черта, которая отличает его нового хозяина от старого. Аластеру нравилось, когда он унижался. От этой привычки будет трудно избавиться.       — Спасибо за честность, Дин. — голос Памелы заставляет его вздрогнуть, и он снова сосредотачивается на ней. До него доходят её слова. Его плечи расслабляются, он медленно вздыхает с облегчением и опускает руки. В конце концов, он поступает правильно, по крайней мере, для неё. Это уже что-то.