20. Harbor Me / Приюти Меня

Жить в страхе Пока ты не вернёшься Звук ключа Словно вступление оркестра Выйти навстречу свету Слава Богу, это ты

      Следующие несколько дней становятся для них спасительной передышкой – тихим промежутком после эмоциональной бури.       Их жизнь понемногу обретает очертания чего-то почти нормального. Дин снова принимается за книги – теперь уже всерьёз. Он часами бродит по дому, разбирает тома, перекладывает их из одной стопки в другую, пытаясь навести в них какой-то порядок. Кастиэль пока ни разу не видел, чтобы Дин действительно остановился и начал читать. Но надеется, что этот момент скоро наступит. Книги, которые он когда-то сложил у его двери в отчаянной попытке хоть чем-нибудь его утешить, теперь оказались на прикроватной тумбочке Дина. И почему-то именно это позволяет Кастиэлю надеяться.       Когда Дин не устраивает своё маленькое гнездо, он приходит к Кастиэлю в кабинет. Всегда стучит. Всегда забирает плед, который так тщательно сложил накануне, и кутает в него плечи. Всегда приносит с собой зелёную подушку. А потом, неизменно, засыпает – как минимум на час, чаще дольше, свернувшись калачиком совсем рядом с креслом Кастиэля, всего в нескольких шагах от него. Кастиэлю всё ещё жаль, что из всех людей Дин выбрал именно его для связи по запаху. Но, если уж так вышло, хотя бы радует то, что рядом с ним омеге становится легче. В комнате с ним Дину спокойно. Его присутствие не требует слов. Просто… позволяет дышать.       По-настоящему они разговаривают только за завтраком, когда Дин спускается к нему на кухню. Каждое утро примерно в одно и то же время он оказывается рядом с креслом Кастиэля – достаточно близко, чтобы альфа ощущал тепло его тела даже сквозь ткань брюк. Но всё ещё не настолько близко, чтобы прикоснуться. Не после того дня с Бальтозаром.       И каждый день Кастиэль встаёт, готовит завтрак на двоих и терпеливо, понемногу, сантиметр за сантиметром подтачивает ту железную стену, которой Дин отгородился от него.       Вопросы за завтраком он задаёт нарочно самые простые, ни к чему не обязывающие. В понедельник: болтунья или глазунья? Потом: с сыром или без? Дин почему-то медлит с ответом дольше, чем нужно, и смотрит на Кастиэля так пристально, словно пытается найти в его лице подсказку. Словно здесь есть правильный ответ – и неправильный. В тот день Дин в ответ лишь повторяет его вопросы. Голос у него тихий, осторожный, почти робкий. После этого они молча заканчивают завтрак.       Во вторник Кастиэль спрашивает, что Дин будет пить – воду или апельсиновый сок. После непозволительно долгой паузы Дин отвечает: воду. Но Кастиэль, доверившись внутреннему чутью, ставит перед ним оба стакана. Дин поднимает глаза, и на его лице мгновенно отражается неподдельное удивление. На лбу залегает небольшая складка – он явно не понимает, откуда Кастиэль это взял.       Его следующий вопрос уже совсем не похож на предыдущие: в удивлении появляется настороженность. — Как ты узнал, что я соврал?       Кастиэль лишь пожимает плечами. Он не знает, понимает ли Дин, что они связаны запахом, и до сих пор ни разу не пытался ему это объяснить – по нескольким причинам. Главная из них заключается в том, что Кастиэль совершенно точно всё напутает, если попробует подобрать слова. К тому же он и сам не уверен, что разгадал маленькую ложь Дина именно по запаху. Скорее, его выдало выражение лица – какая-то затаённая тоска, внутренняя борьба, которую он не сумел скрыть. — Я не совсем уверен. Ты выглядел так, будто размышлял о чём-то довольно серьёзном.       Дин несколько раз моргает. — Ты не злишься, — произносит он. Это не совсем вопрос, но Кастиэль предпочитает не рисковать и отвечает так, словно Дин всё-таки его задал.       Нет, — Кастиэль мягко отвечает. — Как я уже говорил, ты имеешь право на личное пространство.       Омега тихонько фыркает. Он берёт стакан апельсинового сока и делает глоток – его лицо озаряется таким искренним, неподдельным удовольствием. Наблюдая за ним, Кастиэль сам не замечает, как улыбается.       Дин, похоже, ничего не замечает. Он лишь делает ещё один глоток и после паузы медленно произносит: — Я пытался разобраться, что будет дешевле.       Кастиэль моргает. Ему нужна секунда, чтобы осмыслить услышанное, а Дин тем временем не сводит взгляда со стакана в своей руке. Выражение его лица совершенно не вяжется с тоном голоса – он нервничает. Будто ждёт, что Кастиэль сейчас отчитает его или, чего доброго, осудит. — Я имею в виду, — он добавляет уже чуть менее уверенно, — очевидно, сок дороже воды. Тут и спорить не о чем. Но ты ведь хочешь, чтобы я ещё и ел, набирал вес, как мне кажется. Так что апельсиновый сок в этом плане был бы лучше. Поэтому я не совсем понимал, что выбрать.       Кастиэль может лишь молча смотреть на него. Дин поднимает взгляд, встречается с его ошеломлёнными глазами и тут же снова смотрит вниз. Медленно вращая стакан в ладонях, он с почти педантичной осторожностью проводит большим пальцем по краю. — Но потом я понял, что на самом деле хочу сок. Поэтому… сказал, что буду воду, — он заканчивает, и последние слова сопровождает чем-то похожим на смешок. Слишком уж много в нём самоуничижения, чтобы это можно было принять за настоящий смех. — Подумал, знаешь… лучше перестраховаться, чем потом пожалеть.       Кастиэля поражает, сколько всего Дин успел обдумать, принимая такое, казалось бы, незначительное решение. Этот неприкрытый взгляд на то, что, должно быть, творится у него в голове всякий раз, когда Кас задаёт ему вопрос, болезненно отзывается в груди. И пока Кастиэль молча сидит напротив, всё ещё не в силах прийти в себя, Дин словно всё больше замыкается в себе.       — Не надо было мне врать… — начинает тихо бормотать Дин, снова становясь робким и покорным, и Кастиэль совершенно не хочет видеть его таким.       — Спасибо, что рассказал мне, Дин, — искренне произносит он. Дин поднимает взгляд – в нём и уязвимость, и тревога, но при этом он всё ещё остаётся таким сильным. И Кастиэль не может не испытывать невероятной гордости за него. — Это было очень смело.       Дин лишь фыркает в ответ, но Кастиэль готов поклясться, что его спина чуть выпрямляется. Совсем немного.       В среду утром Дин не опускается на колени возле его стула, чтобы поздороваться. Вместо этого он просто усаживается на пол, скрещивает ноги, откидывается спиной на стол и устало смотрит на Кастиэля. Подушка сегодня уже при нём. Кас невольно думает, не выдалась ли у него тяжёлая ночь.       Он с улыбкой смотрит на него сверху вниз. — Доброе утро, Дин.       — Утро, — тот тихо отвечает. Хотя сегодня Дин выглядит бодрее, чем прежде, Кастиэль всё равно замечает тёмные круги под его глазами. Омега молча наблюдает, как он поднимается и принимается готовить им завтрак.       — Что ты будешь сегодня – тост или бейгл? — спрашивает Кастиэль, нарочно не оборачиваясь. Он невольно думает, какие только умственные кульбиты Дин сейчас совершает, пытаясь прийти к ответу.       — Тост, — наконец отвечает тот. Кастиэль улыбается, бросив на него взгляд через плечо, и отправляет хлеб в тостер. Сегодня, пожалуй, снова будут яйца – Дину вроде бы понравилась колбаса, которую Кастиэль в прошлый раз добавил в яичницу. Сковорода как раз достаточно раскалилась, чтобы начать готовить, когда Дин вдруг спрашивает.        — Почему ты не сказал мне, что это ты всем заправляешь?       Кастиэль замирает. Обернувшись, он встречается с твёрдым, неотступным взглядом омеги, который стоит у плиты и словно не позволяет ему пошевелиться. Но сильнее всего Кастиэля убеждает в серьёзности происходящего именно решимость Дина не отводить взгляда.       Он едва заметно запинается – всего на мгновение, но Дин, конечно же, это замечает. Не отводя глаз, Кастиэль медленно выключает плиту и ненадолго задумывается, подбирая слова.— Я… не совсем уверен. Думаю, поначалу я просто не верил, что ты мне поверишь. Да и, если честно, какая разница? Я ничем не важнее остальных сотрудников. Более того, по сравнению с большинством из них я и вовсе вношу куда меньший вклад.       Дин стискивает челюсть и отводит взгляд. Сейчас он мог бы задать Кастиэлю десятки вопросов, но каждый из них был бы опасен по-своему. Он решает быть настолько откровенным, насколько только способен, хотя внутри его охватывает страх.       — Каждый раб, который у тебя был, был таким же искалеченным, как я?       Слова звучат холодно. Кастиэль долго смотрит на Дина, пока тот не поднимает на него взгляд – в его глазах ярость, но Кастиэль видит и боль. —Ты первый, кого я взял под свою опеку, Дин. Я думал, это будет очевидно, судя по тому, как плохо я справлялся с твоей ситуацией до сих пор.       — Ты первый, кого я лично взял под опеку, Дин. Думаю, это и так должно было быть понятно – особенно если судить по тому, насколько плохо я до сих пор справлялся с твоей ситуацией.       Но вместо того чтобы успокоиться, услышав это, Дин, кажется, только сильнее подавлен. Он сглатывает и опускает глаза, отводя взгляд в сторону.       — Прости, что я не был с тобой откровеннее, — наконец говорит Кастиэль. Потому что он действительно сожалеет. Сколько бы раз он ни пытался поступить правильно, снова и снова выходит наоборот: он делает не то, говорит не то, принимает неправильные решения. И теперь, в который уже раз, его собственная несостоятельность оборачивается против Дина, причиняя ему ещё больше вреда.       Дин качает головой, отмахиваясь от его извинений – уже не в первый раз, – словно сам факт того, что Кастиэль просит прощения, кажется ему нелепым. Плечи Дина напряжены. Как и руки, вцепившиеся в подушку.       — Твоя ситуация, — наконец продолжает Кастиэль, — беспрецедентна. Я никогда… мы никогда не сталкивались с чем-то подобным, — беспомощно признаётся он. Кастиэль отходит от плиты и садится напротив Дина, оставляя между ними добрых несколько футов – достаточно, чтобы дать ему то пространство, которое, как он предполагает, сейчас ему необходимо. — Я знаю, что эта ситуация, должно быть, кажется тебе несправедливой.       Конечно, так и есть. Все остальные подопечные живут в месте, где круглосуточно получают помощь от специально обученного персонала. К тому же они принадлежат его компании, а не ему лично, а значит, до обретения свободы он практически не пересекается с ними – и нередко даже после этого.       И только Дину не повезло оказаться с альфой. С ним. Когда Кастиэль наконец решается взглянуть на омегу, тот сидит с закрытыми глазами. — Да, — тихо отвечает Дин. И от этих слов больно, даже несмотря на то, что это правда. Кас пытается рассказать ему о центре, объяснить, что, скорее всего, совсем скоро там освободится место для него, но омега не позволяет ему закончить.       — Я просто… никак не пойму, почему, чёрт возьми, ты выбрал именно меня, — произносит он, беспомощно показывая на себя, и в его жесте столько отчаянного непонимания.       Больше всего на свете Кастиэлю хочется протянуть руку и взять Дина за ладонь. Но вместо этого он лишь сильнее сжимает кулаки, лежащие на коленях. — Я же говорил тебе: наш специалист нашёл твоё дело…       — Но это же не имеет никакого смысла! — настаивает Дин, и голос его напряжён. — Ты руководишь организацией, которая помогает исправлять рабов, и при этом выбираешь себе раба, которого невозможно исправить, чтобы он жил у тебя дома и был твоим маленьким… твоим проектом, что ли? Хотя мог выбрать буквально любого другого… Он не выдерживает – подаётся вперёд и качает головой. И и лишь отдалённо испытывает удовлетворение от того, что Дин не отшатнулся. — Дин, ты не проект. И не моё хобби. Ты живой человек. Человек, который дышит, чувствует и заслуживал спасения задолго до того, как я тебя купил.       Дин не поднимает на него глаз. Только сильнее сжимает подушку, пытаясь успокоиться. — Но среди всех этих рабов… среди всех тех, кого действительно можно было исправить, ты купил… меня.В его взгляде – пустота. — Неисправимого.       Это даже близко не соответствует действительности. За то недолгое время, что Дин провёл здесь, он добился невероятных успехов – расцветал, словно цветок под собственным солнцем. Но заставить Дина поверить в это Кастиэль пока не в силах. Всё, что он может сделать сейчас, – помочь ему самому понять, почему Кастиэль поступил именно так.       Кастиэль медленно протягивает руку и кладёт её рядом с подушкой, не касаясь Дина. Тот поднимает на него взгляд и моргает. На его лице – вся боль, все чувства, которые он больше не может спрятать.       — Я купил тебя не для того, чтобы тебя исправить. Я купил тебя, чтобы дать тебе возможность жить лучше – как бы ни выглядела эта жизнь. Всё, чего ты уже достиг, – твоя собственная заслуга, а не моя. Я лишь хочу дать тебе безопасное место, где ты сможешь восстановиться.       Дин сглатывает. Не сразу протягивает руку к Кастиэлю – уже начинает, но в последний момент отдёргивает её и сжимает пальцы в кулак. Закрывает глаза. Кастиэль видит, как к ним подступают слёзы, но омега сердито стирает их. — Я безнадёжен, Кас. Меня уже не спасти. Я не смогу стать таким, каким ты хочешь меня видеть. Ты должен это понимать.       — Мне не нужно, чтобы ты был каким-то определённым, Дин. Он будет повторять это столько раз, сколько понадобится омеге, чтобы наконец поверить.       — Но… — Дин прикусывает губу. — Я хочу тебе подходить. Кастиэля почти душит чувство вины. Он так старался сделать так, чтобы Дин чувствовал себя в безопасности, но сейчас перед ним доказательство того, что он полностью потерпел неудачу. Если Дин до сих пор считает, что должен доказать свою ценность, чтобы заслужить право оставаться здесь, значит, Кастиэль ужасно плохо выполняет то единственное, что действительно нужно Дину, – даёт ему чувство безопасности.       Дин не должен страдать рядом с ним лишь потому, что Кастиэль позволил себе… стать собственником. Это варварство. Жестокость.       — Я знаю, что совершал ошибки, — заставляет себя сказать Кастиэль, прежде чем в последний момент не решится. Он отступает, стараясь дать Дину больше пространства – столько, сколько тот хочет. — И я обещаю: как только в учреждении освободится место, тебе больше не придётся оставаться здесь со мной ни—       Он не успевает даже закончить эту мысль, как Дин резко распахивает глаза. — Ты сделал… ты думаешь, меня это расстраивает? — недоверчиво спрашивает он. Кастиэль настолько ошарашен, что не может вымолвить ни слова. Особенно когда Дин хватает его за запястье, не позволяя сделать ещё шаг назад. — Господи, нет. Нет. Это… Боже, да это гораздо больше, чем я когда-либо мог надеяться получить. Это просто, чёрт возьми, рай, — горячо говорит Дин, подаваясь вперёд и жестом охватывая комнату, а затем указывая на самого Кастиэля. — Ты… Кас. Он качает головой и смеётся. — Ты спас мне жизнь.       Он выглядит не менее ошеломлённым собственными словами, чем Кастиэль, и растерянно моргает, чувствуя, как от смущения его щёки заливаются румянцем. Но от своих слов он не отказывается. Лишь опускает взгляд на собственную руку, лежащую на руке Кастиэля, словно сам не до конца понимает, как она там оказалась. А потом, тише, но с той же непоколебимой уверенностью, говорит: — Я не хочу больше никуда уходить. Никогда.       Ему трудно говорить – словно что-то сжимает горло, не позволяя вымолвить ни слова. Когда он наконец открывает рот, то понимает, что не может подобрать слов, чтобы выразить, как много для него это значит. И в то же время его пугает сила чувств Дина. Пугает сама мысль о том, что эти чувства могут оказаться ненастоящими – всего лишь следствием какого-то гормонального импульса, которому ни один из них по-настоящему не в силах противостоять. — Дин… И, господи, Дин поднимает на него взгляд – большими зелёными глазами, широко распахнутыми от страха. Кастиэль не хочет всё это разрушить. Но теперь он не может остановиться. Не может позволить Дину принять такое решение, не зная всей правды. — Бальтазар обратил моё внимание на то, что, скорее всего, мы…       Он запинается – слова застревают в горле. Голос звучит ужасно, почти механически. Тот самый голос, за который над ним столько раз насмехались: бесцветный, неподвижный, лишённый всяких эмоций – голос человека, который не умеет справляться ни с собой, ни с тем, что чувствует. — Скорее всего, между нами произошло связывание по запаху.       Дин не отдёргивает руку, словно обжёгшись. Не отступает, не пытается спрятаться. Даже не вздрагивает. Он лишь продолжает смотреть на Кастиэля, будто ждёт чего-то – словно слова Кастиэля вовсе не означают, что всему пришёл конец. Более того, Дин расслабляется. Кажется даже облегчённым. — Ну… да. Я это знал. Он ненадолго замолкает. — В смысле, я не совсем понимал, как это называется. Но, похоже, это именно оно. — Ты… ты знаешь, что это значит? — осторожно спрашивает Кастиэль, будучи уверенным, что Дин не знает. Иначе он был бы гораздо сильнее расстроен. Наверняка чувствовал бы себя куда более… оскорблённым, лишённым права выбора.       Щёки Дина медленно заливаются румянцем – совершенно очевидно, что он из-за чего-то нервничает. И хотя Кастиэль мысленно проклинает себя за эту связь, он рад хотя бы тому, что может по запаху понять: Дин просто смущён. Ему не стыдно.       Рука Дина по-прежнему обхватывает его запястье, сохраняя своё тепло. Он не отстранился.       — Просто это значит, что я тебе доверяю, Кас.       Кастиэль часто моргает и вдруг чувствует, как начинают щипать глаза. Наконец он сам протягивает руку, берёт Дина за ладонь и накрывает её своими руками. Дин произносит это так легко, с лёгкой, смущённой усмешкой в голосе. Он явно не видит ничего дурного в поступке Кастиэля – только немного смущается из-за него. Надежда, которая вспыхивает в груди Кастиэля с такой невероятной силой, ошеломляет его. Но он всё ещё не осмеливается предположить, что Дин действительно понимает, что всё это значит.       — Это… — Кастиэль прочищает горло. — Это усиливает нашу эмоциональную… связь. Иными словами, теперь ты можешь гораздо отчётливее чувствовать перемены в моём настроении, чем раньше. Он поднимает глаза. — Я тоже могу чувствовать твоё, — осторожно добавляет он, внимательно наблюдая за лицом Дина, пытаясь уловить хоть какую-нибудь реакцию. — И наши настроения влияют друг на друга.       Дин лишь недоумённо смотрит на него, словно не понимает, с чего Кастиэль так расстроился. — Ну… да? Иначе я бы сейчас места себе не находил, — полушутя отвечает он. Но Кастиэль продолжает смотреть на него совершенно непонимающим взглядом, и Дин становится чуть серьёзнее: — Ты меня успокаиваешь. Постоянно. Так что… я, в общем-то, совсем не жалуюсь.       Он виновато улыбается Кастиэлю, совершенно не подозревая, что только что перевернул весь его мир. — Наверное, тебе от этого не слишком приятно. Я и не знал, что это работает в обе стороны, но… если подумать, всё сходится. Теперь понятно, почему каждый раз, когда мне становится страшно, у тебя такой вид, будто ты готов голыми руками пробиться сквозь кирпичную стену.       Кастиэль почти уверен, что и без этой связи чувствовал бы то же самое. Но всё равно с облегчением выдыхает тихий смешок.       Дин вдруг начинает колебаться. Он сглатывает и медленно продолжает, не отрывая взгляда от их переплетённых рук: — Но я… если ты этого не хочешь, — робко говорит он, — я пойму. Наверное, со мной одни проблемы. Так что вполне понятно, если ты хочешь, чтобы я ушёл туда. Я…       — Дин, — поспешно перебивает его Кастиэль, потрясённый одной лишь мыслью, что Дин мог так подумать. — Пожалуйста, не пойми меня неправильно. Я очень хочу, чтобы ты был здесь.       Кастиэль понимает, что именно сказал, лишь когда Дин вскидывает на него взгляд. В мягком утреннем свете его зрачки кажутся огромными, круглыми. И ведь он вовсе не собирался говорить это. Он хотел оставить Дину право выбора. Хотел сдерживать собственные чувства, чтобы Дин мог сам сказать, чего хочет, не опасаясь его разочаровать. Но теперь Кастиэль невольно задаётся вопросом: а не ошибся ли он, так долго пряча свои чувства? Потому что Дин издаёт сдавленный звук – почти всхлип, почти вздох облегчения, – его плечи заметно расслабляются, и на лице появляется такое выражение, будто он сейчас заплачет.       — Ты хочешь, чтобы я остался? — тихо уточняет Дин дрожащим голосом.       — Конечно, — отвечает Кастиэль и вдруг понимает: именно это Дину сейчас необходимо услышать. Именно эти слова помогут ему почувствовать себя в безопасности. — Конечно, хочу.       Дин закрывает глаза, и с его губ срывается дрожащий выдох. А Кастиэль, повинуясь инстинкту – или, быть может, просто собственному желанию, – обнимает его и притягивает к себе.       Дин безвольно расслабляется в его руках, утыкается лицом в рубашку Кастиэля и наконец начинает спокойно дышать.