4. О зрелищах, арбузах и разоблачениях

Я помню вкус арбуза, полученного честным путём, и вкус арбуза, добытого другим путём. И тот и другой хороши, но люди опытные знают, который вкуснее.

Марк Твен

***

      О Хирако Шинджи у Айзена было двоякое мнение. Но с самой первой их встречи он бесконечно убеждался в одном: они похожи ровно настолько, насколько и различаются. Каждый раз, когда Айзен был уже уверен, что Шинджи как открытая книга, что все его реакции, настроения, повадки просчитаны, изучены, прозрачны, как утренняя роса, капитан снова и снова выкидывал нечто, что заставляло Айзена сомневаться. И раздражало в этом то, что абсолютно точно Хирако не прикладывал к этому ни малейших усилий.       Больше прочих Айзен выделял только одну странность капитана. Хирако как магнитом тянуло в мир людей. Он узнал это ещё до того, как стал лейтенантом пятого отряда. И это было занимательно, учитывая, что без повода отправляться туда не было заведено. Шинджи уходил слишком часто, позволяя сделать вывод о том, что никаких существенных дел там не имелось. Из причин оставалось лишь личное желание. И чем оно обусловлено — загадка на ближайшие несколько лет.       Айзен же к Гэнсэю относился просто: тот вызывал если не безразличие, то лёгкое омерзение. Несмотря на слабость, хрупкость и скоротечность человеческой жизни, из всех миров этот всегда был главным рассадником войн, конфликтов, эпидемий, пороков, а ещё — суеты. Если первые пункты Айзена не особенно волновали, то вот последний он не переносил. А когда задумывался, что когда-то тоже был частью того мира, испытывал долю презрения к себе.       Но Хирако там, бесспорно, нравилось. Хотя он никогда в этом не сознавался. Возможно, потому, что это было лишним и очевидным без слов.       Понимание причин приблизило бы Айзена к тому, чтобы изучить капитана. Что он скрывает, с кем встречается, кто он на самом деле? Идей было много, но все они не вязались с Шинджи. Как только Айзен хватался за новую теорию, досконально её обдумывал, так сразу вспоминал идиотскую улыбку Хирако, и все его хитросплетения моментально рассыпались, становясь абсурдом.       Когда Айзен стал лейтенантом, первое время Хирако его демонстративно игнорировал. Держал дистанцию, мало разговаривал. А если поднимал тему, то чаще всего она касалась службы и рутинных дел. Он не брал его с собой и даже из вежливости не звал. Понятие «вежливость» и капитан были несовместимы. Опрометчиво было на неё надеяться.       Так Соскэ завёл дурную привычку удовлетворять свой прагматичный интерес. В свободное от работы в Готэе время он тайно отправлялся следом.       Каждый раз Айзен намеревался стать свидетелем чего-то из ряда вон. Испытывал странные ощущения, когда исподтишка следил. Он не относил себя к извращенцам, не получал от процесса удовольствия и был в этом твёрдо уверен; всегда выдерживал безопасное расстояние. В некоторой степени он даже пытался уважать такой досуг Хирако: приходил позже, уходил раньше, преследовал его нерегулярно.       Хирако одевался там вызывающе ярко, что сначала было непривычно. Так, словно каждый выход в мир людей был карнавалом, на который у Айзена не было приглашения, но он оставался единственным зрителем. Кимоно были пёстрыми, с броскими узорами. Расцвеченными пурпурным, шафрановым, изумрудным. При каждом движении подкладка хаори вспыхивала сложными орнаментами. Ткани не стеснялись показывать мягкий блеск дорогих шелков. Соскэ не разбирался в гэнсэйской моде, но видел главное: Шинджи в этом было удобно. Вещи не сковывали его. Они на нём оживали. В Готэе, в форме капитана, он был заметной фигурой. Здесь, в этом нелепом тряпье, он был кем-то ещё. Как попугай… Но за все годы Айзен не встречал других попугаев в кимоно, за которыми приходилось наблюдать.       Видел он, в общей сложности, много. Но увиденное снова и снова оказывалось не тем, ради чего он приходил. Айзен видел, как Шинджи пьёт, курит, раздаёт деньги уличным музыкантам, читает книги и газеты, целует разных людей, танцует с ними и один, много смеётся, кормит бездомных котов… и ест арбузы, через раз сплёвывая косточки.       Косточки…       Однажды, когда в мире людей был особенно жаркий день, капитан в компании большого зелёного плода долго брёл в сторону моря. Айзен, как тень, отбрасываемая полуденным солнцем, следовал за ним. Дорога была столь долгой, что в какой-то момент Соскэ решил: это какое-то издевательство, самая глупая трата его времени. Но он продолжал идти.       Тогда перед ними открылся дикий безлюдный пляж. Лёгкий ветер заставлял волны что-то мерно нашёптывать и трепал полы юкаты небесно-синего цвета. Шинджи шёл дальше. Айзен остался поодаль в тени. Он уже понял, что ничего полезного или подозрительного тут точно не увидит. Но зачем-то остался.       Хирако ослабил оби и сел прямо на горячий песок. Поблизости не было никого. Только шум воды и плывущая в мареве линия горизонта.       Арбуз Шинджи разрезал дзампакто. Айзен тут же закатил глаза от этого варварства. Каждый кусочек был разной толщины и размера, что нисколько не смущало капитана. Все его пальцы оказались в розовой мякоти; лезвие роняло крупные капли вниз. Пока он самозабвенно занимался нарезкой, ткань сползала, обнажая плечи, гладкую спину, зависнув где-то в районе локтей. Кожа была уже местами влажной от пота и румяной от жара.       Когда он укусил первый ломтик, сок потёк по запястью прямо в рукав. Другая сладкая капля выступила в уголке губ и медленно покатилась вниз. Она замерла на подбородке и двинулась дальше к шее, теряясь в ямке над ключицей, сверкнув перед этим на солнце. Чёрное семя он ловко подцеплял кончиком острого языка и отплёвывал в сторону. Так повторялось несколько раз, и Айзен ждал следующего. Это походило на сцены поцелуев, которые он видел.       Хирако избавлялся только от каждой третьей косточки. Вероятно, ему просто было лень. Но глотать все и не оставить после себя ни одной было как-то неправильно. Протест выражался даже в этом. Шинджи умудрялся следовать правилам и одновременно их нарушать с неприкрытым удовольствием.       Он щурился от яркого света, лениво гладил песок ступнями, жевал и смотрел на море так, будто вокруг не существовало больше ничего. Его горло подрагивало при каждом глотке. А когда он наклонялся вперёд, на спине двигались тонкие линии мышц, выступающие лопатки и позвонки.       Он ел очень медленно. Иногда останавливался и облизывал пальцы — смакуя, как будто ему и в голову не приходило, что это может выглядеть… непристойно.       Айзен отвёл взгляд. Но почти сразу вернул его обратно, с несвойственной себе жадностью всматриваясь во все детали чужого разнузданного отдыха. Тогда он ушёл сразу после того, как этот кусок был доеден. Капитан, облизывающий свои длинные липкие пальцы, стал его последним воспоминанием из того дня.       Но дней была целая вереница, как и странных пристрастий Хирако.       Он часто провожал закаты.       Закаты…       Гэнсэйские были другими. Соскэ тоже это заметил, но не сразу. Ярче. Насыщенней. Дольше. И всегда разные. Всё небо неравномерно заливало множеством оттенков красного, багрового и оранжевого. А облака светились по краям золотом в слабеющих лучах уходящего солнца. В эти минуты и Хирако казался другим. Все морщинки, заломы и углы на лице от его чрезмерно активной мимики вмиг разглаживались и сходили на нет. Ухмылка исчезала. По мнению Айзена, эта эмоция, преображающая лицо, называлась спокойствием. Таким его застать можно было только тут. Со временем Соскэ после упорного внутреннего торга позволил себе считать это красивым. Не капитана. А то, как тёплые поцелуи света его усмиряют и даже его дурацкие волосы успокаиваются, прилегая к сутулым плечам и спине, ловят лучи и блестят.       Поцелуи…       Айзен никогда не видел их столько, сколько за время наблюдений за одним лишь Хирако. Сперва он испытывал некоторую неловкость от созерцания таких личных моментов. Айзен обнаруживал, что отводит взгляд, когда Хирако целовал кого-то взасос за входом в театр или в переулках никогда не спящих кварталов, а потом мысленно одёргивал себя, что всё это ради изучения и информации. И продолжал смотреть.       Совсем скоро он заметил, что поцелуи разные. Он быстро научился отличать их. Были быстрые, лёгкие, в щёку — благодарность или приветствие. Долгие, нетерпеливые, с чужими руками на талии Хирако и с его — на затылках мужчин и женщин. Страсть, которую Шинджи, казалось, отыгрывал, как номер. Были и пьяные, неуклюжие, мимо губ, или, наоборот, чрезмерно глубокие — от которых Айзен морщился. Но объединяло их одно: за каждым из них не следовало ничего. Хирако не провожал этих людей домой, не запоминал их имён, возможно он их даже не знал… Не скучал по ним. Они таяли, как выдыхаемый им дым после очередной затяжки кисэру.       На этом — всё.       Вылазки порождали только новые вопросы, не давая ни одного ответа на старые. Зачем это было нужно? В чём смысл? Почему он делает это? А может… Хирако знает, что за ним следят, и намеренно таким образом издевается, показывая, что и тут занимается полным бредом?       Первым просчётом оказалось думать, что он сможет остаться непойманным и безнаказанным. В какой-то момент Айзен расслабился настолько, что перестал быть осторожен как следует. Он привык, что Хирако ничего не подозревает — даже лишний раз не озирается по сторонам. Но именно теперь всё пошло по иному сценарию.

***

      Как обычно, он следовал по Дангаю, выждав около пятнадцати-двадцати минут после ухода капитана. Он делал это уже много раз — следил за силуэтом, который двигался к выходу в мир людей. Течение времени там значительно менялось, и оставалась только бесконечная мгла, которая обступала со всех сторон, тяжело обнимая, как ватное одеяло. Тишина была абсолютной — не просто отсутствие звуков, а их невозможность. Как вдруг спереди раздался знакомый голос:       — Айзен.       Он промолчал. Тут негде было спрятаться, некуда отвести взгляд. Встреча и разговор оказались неизбежны.       — Неожиданно, правда? — продолжил Шинджи.       Это действительно было так. Айзен тихо выдохнул, поправил очки и двинулся вперёд. Совсем скоро на его пути возник Шинджи. Он стоял прямо и уверенно, уперев руки в бока. А когда увидел лейтенанта, сощурился и ухмыльнулся.       — Не слышу ответа, Соскэ. — Шинджи шагнул ближе. — Совсем за идиота меня держишь?       Повисла пауза. Хирако не выглядел удивлённым или злым. Скорее всего, он всё знал и впервые решил вывести Айзена на чистую воду. Шинджи был явно заинтригован и неумело это скрывал.       — Ну, язык проглотил? Сколько ещё это будет продолжаться?       — Капитан, понимаю ваше недовольство. В мире людей небезопасно. Я приглядывал за вами, лишь чтобы убедиться, что всё в порядке. Ведь вы иногда так беспечны, — виновато склонил голову Айзен.       — Ха! Беспечен? Серьёзно, Соскэ? Эту сказку расскажешь кому-нибудь другому.       — Ваше право мне не доверять, но мои намерения действительно были всегда чисты.       Айзен выпрямился и легко улыбнулся.       — Твои фокусы на мне не сработают, не обольщайся, — фыркнул Шинджи, отмахнувшись рукой.       Он сделал ещё шаг вперёд. Теперь они стояли совсем близко.       — Мне плевать на твои отмазки. Хочешь смотреть? — Голос Шинджи вдруг стал тише, но от этого только опаснее. — Хочешь подглядывать? Ладно. Больше не надо прятаться, как крыса. Пойдём.       Он резко схватил Айзена за запястье, развернулся и, не оглядываясь, шагнул в сторону выхода — туда, где пробивался тусклый свет врат в мир людей.

***

      Гэнсэй встретил их ослепительными лучами солнца и душным воздухом уходящего лета. Город пах пылью, застоялой речной водой, рыбой, благовониями. Шинджи долго вёл Айзена по узким улочкам, пока они не остановились перед добротным аккуратным домом с небольшим садиком. Всю дорогу оба молчали. Шинджи прервал тишину первым.       — Заходи, — бросил он, отодвигая сёдзи.       Внутри было прохладно и чисто. Айзен огляделся с лёгким любопытством: дом явно принадлежал Хирако, но не было ни одной детали, на это указывающей. Было тихо и пусто. Сам дом выглядел дорогим, а внутри — ни намёка на жизнь.       — Чего замер? Ты, должно быть, не знал про это место, да? Я специально сюда не ходил.       Шинджи прошёл вглубь, достал из шкафа две безразмерные юкаты. Одну — тёмно-синюю в мелкий белый горох — кинул Айзену.       — На. Переоденься.       Айзен поймал юкату на лету и сжал ткань. Та была очень мягкой и выглядела новой.       — Зачем?       — Я не буду ходить тут с тобой в таком виде, — цокнул Шинджи, без стеснения скидывая с себя капитанскую одежду.       Айзен сразу отвернулся.       — Не смеши меня, Соскэ. Почему тебя вдруг смущает то, на что ты пялился из-за каждой щели и куста?       Ответа не последовало. Так и не оборачиваясь, Айзен переоделся. Он чувствовал на себе цепкий взгляд, но встречаться с ним не хотел. Ситуация складывалась странной и непредсказуемой; важнее было сосредоточиться на том, как грамотно вести себя дальше.       На нём юката сидела мешковато и совершенно ему не шла, скрывая тело полностью. А Шинджи в своей — лёгкой, светлой, небрежно подпоясанной так, что ворот открывал полоску груди — смотрелся расхлябанно и вызывающе.       — Выглядишь ужасно, — хмыкнул Шинджи, скользнув взглядом по фигуре напротив.       — Благодарю, — усмехнулся Айзен, поправляя ткань.       В мыслях пронеслось что-то вроде: «Ты тоже».       — Идём.       Они шли извилистыми улочками, потом вдоль канала; Соскэ было важно не столько понять, куда именно они идут, сколько запомнить маршрут.       Вскоре всё незаметно погрузилось в ненавистную ему суету. Кричали торговцы, спорили горожане, где-то мычал бык, которого вели на продажу. Пахло специями, рыбой, сладостями, несвежими овощами и по́том. Они оказались на рынке.       Шинджи лавировал между людьми ловко, будто всю жизнь здесь ходил. Айзен следовал за ним, чувствуя себя неуместно — слишком высокий, прямой, нездешний. Но никто не обращал на него внимания. Что казалось ему по меньшей мере странным, ведь будь он на месте этих людей, то сразу бы ощутил подвох. Капитан остановился у лотка, загруженного огромными полосатыми арбузами. Выбрал один, самый крупный, постучал по корке костяшками, приложил ухо, прислушиваясь. Айзен наблюдал за ним с недоумением. Потом Хирако довольно кивнул торгашу, расплатился и, даже не обернувшись, махнул рукой на тяжёлую ношу. Стало ясно, что нести её Айзену.       — Не урони. Он сегодня гвоздь программы, — приговаривал Шинджи со смешками.       Они вышли с рыночной площади и оказались в тихом районе, где стояли дома побогаче. Шинджи свернул к своему жилищу. Они прошли через сад и оказались во внутреннем дворе. Здесь было зелено и тенисто — старые деревья закрывали от солнца, где-то журчал небольшой декоративный ручеёк, временами прерываемый отзвуками содзу.       Шинджи уселся прямо на циновки крыльца, свесив ноги. Жестом указал Айзену сесть напротив:       — Садись.       Айзен послушно опустился на настил, положив арбуз между ними. Сел он на колени — официально, хотя вся обстановка вопила о своей неформальности.       Капитан вальяжно потянулся, поправил ворот, но тот распахнулся ещё больше.       — Есть идеи, что будет дальше? — спросил он вдруг притворно ласковым тоном.       — Вы будете есть арбуз?       — О да! Ещё как буду, — рассмеялся Шинджи.       И началось представление. Снова для одного. Но в этот раз на зрелище Айзен был приглашённым гостем. О чём неоднократно успел пожалеть.       В руке у Хирако сверкнул дзампакто. Сочившиеся сквозь кроны лучи скользили по лезвию. Он замахивался так долго, что в какой-то момент Айзен даже допустил мысль, что цель — он, а не арбуз. Но после резкого свиста рассечённого воздуха две половины плода лежали, покачиваясь на своих бочках.       Шинджи поднёс клинок ко рту и провёл по нему языком. Затем радостно прикрыл глаза и прошептал:       — М-м-м, сладко.       — Стоит быть аккуратнее, капитан. Вы могли пораниться, — невозмутимо отметил Айзен.       — А тебе стоит кончать делать вид, что тебя волнует моё здоровье, — промурчал Шинджи и потянулся к арбузу.       Он вонзился в мякоть прямо пальцами и поднёс ломоть к себе, но не откусил сразу. Медленно провёл губами по алому срезу, собирая сладкие капли. Затем впился зубами в мякоть — и сок побежал по подбородку, затекая за распахнутый ворот, скользя по груди, скрываясь под тканью юкаты.       Он ел жадно, с чувством, нарочито медленно. Облизывал губы, проводил языком по пальцам, сжимал ломоть так, что сок лился по запястьям, а спелая мякоть выступала меж костяшек. Каждое его движение было вызовом, каждое — предназначенным для одного-единственного зрителя.       Айзен сидел напротив, как каменное изваяние, не выражая ни единой эмоции. Только зрачки расширились, жадно впитывая каждое движение мокрых губ, каждое касание языка. Он не отводил взгляд. Не хотел. И не без удовольствия пользовался правом смотреть.       Доев свой кусок, Шинджи медленно, смакуя, лизнул подушечку указательного пальца. Затем — все, один за другим, глядя Айзену прямо в глаза.       — Я такой невежливый, да? Наслаждаюсь тут один, прямо у тебя на виду.       Хирако отломил ещё один маленький кусочек и подался вперёд. Совсем близко наклонился и прошептал:       — Открой-ка рот, Соскэ.       Ослушаться Айзен не мог и чуть приоткрыл рот. Шинджи не положил кусочек сразу — он замер, держа его у самых губ Айзена, внимательно разглядывая его лицо и ища там ответы. И только после этого с лёгким нажимом толкнул арбуз глубже большим пальцем, провёл им дугу снизу вверх, растирая сок и заставляя разомкнуться губы.       Капитан, не отводя глаз, тихо и вкрадчиво спросил:       — Хочешь ещё?       Айзен не сказал ни слова. Только медленно моргнул. Один раз. Этого было достаточно.       Шинджи усмехнулся уголком губ. И вдруг поднёс к лицу другой ломтик, зажал зубами, наклонился, оказавшись непривычно близко.       Айзен замер на мгновение. А потом потянулся вперёд и взял губами арбуз прямо изо рта Шинджи. Их губы не соприкоснулись, но дыхание смешалось на этот короткий миг. Сладкая капля потекла по подбородку Айзена, он сглотнул, не в силах отстраниться.       Он смотрел на Шинджи в упор. В глазах капитана горел восторг. Казалось, он полностью доволен своим номером.       — Ну что, — прошептал он почти беззвучно, — надеюсь, тебе понравилось зрелище?       Тишина. Только цикады стрекочут где-то вдалеке.       — Мне больше по душе тофу, капитан.       — Очаровательно.       Шинджи неторопливо отстранился, будто ничего не произошло. Уверенно поднялся на ноги, одёрнул юкату, но та снова распахнулась, обнажая линию ключиц.       — Ладно. Я пойду сполоснусь, — бросил он через плечо. — Липкий весь. А ты… — Он обернулся с ядовитой усмешкой. — Можешь пока подрочить. Если хочешь. Я не обижусь. И подглядывать не стану.       Когда Шинджи скрылся в доме, Айзен резко вытер рукавом рот и продолжил недвижимо сидеть. Внутри вспыхнули ярость и почти детская обида. Он мысленно бранил Хирако всеми известными ругательствами. Унижение и восхищение переплетались в тугой тяжёлый узел, повисший в груди. Шинджи не просто знал о слежке. Он изменил правила, показывал то, что хотел сам, превратив Соскэ из наблюдателя в участника своей маленькой изящной мести.       Айзен ухмыльнулся, снял очки, чтобы протереть от засохших арбузных брызг. И когда те вновь засияли, он невозмутимо поправил их на переносице, поднимаясь с места.       Ванная в доме Шинджи была небольшой, но продуманной: деревянная кадка, ковш, каменный пол с отверстием для стока. Его влажная липкая юката валялась в углу. Оставшись полностью обнажённым, Хирако черпал холодную воду и опрокидывал на себя. Он мылся не спеша, с наслаждением проводя мокрыми ладонями по груди, животу, плечам. Вода стекала по телу, поблёскивая в тусклом свете лампы.       Позади скрипнула створка.       Шинджи даже не обернулся, стоя спиной к двери. Только выдохнул в темноту.       — Быстро ты. Я настолько был хорош?       Мокрый. Наглый. Обнажённый. Абсолютно спокойный. Вода скатывалась по коже, струилась по ногам, собираясь в лужицу.       Айзен стоял на пороге, даже не пытаясь отвести взгляд. Если Шинджи не стеснялся показывать, значит, он не должен был стесняться смотреть. Это просто.       — Капитан Хирако, если ваше представление окончено… могу ли я вернуться к своим делам в Готэе?       Шинджи расхохотался. Громко, заливисто, запрокинув голову.       — Готэй… Ох, бедный Соскэ, — выдохнул он, утирая мокрое лицо ладонью. — Ты серьёзно? Хочешь так легко слинять? У тебя сегодня одно дело — я.       Когда шум воды затих, он спокойно развернулся и подошёл к Айзену, который теперь не смотрел никуда, кроме глаз.       — Ты мне теперь должен. За каждый из этих чёртовых дней, когда ты решал, что можешь за мной следить, — улыбнулся Шинджи. — А сейчас принеси мне чистую юкату на свой вкус.       Айзен молча сверлил его взглядом, пока капитан не провёл мокрым пальцем по его щеке. Легко и неряшливо.       — В темпе, Соскэ, мне холодно.       В коридоре Айзен на секунду замер и зажмурился, сжав челюсти. Дрожь пробежала по спине. Внутри всё полыхало так, что мыслей не оставалось — только чуждое желание, унижение с примесью стыда и… предвкушение возврата долга. Чтобы капитан пожалел, что вообще заикнулся об этом.

***

      Юкату он выбрал самую простую, почти без узоров, пыльного графитового цвета. В ванную Айзен не заходил, только, не глядя, протянул руку в щель. Шинджи тут же выхватил одежду, не поблагодарив.       Соскэ ушёл в сад, решив скоротать время в ожидании капитана неглубокой медитацией.       Шинджи собирался очень долго. Чёрт знает, что он там делал, но когда вышел, на улице уже стемнело. Стрекот цикад стал громче, а в домах рядом зажигались фонари.       — Пойдём, — послышался из-за спины негромкий голос Шинджи.       Айзен обернулся и увидел капитана в выбранном им одеянии. На этот раз то было аккуратно подпоясано широким оби. Волосы Шинджи были высоко собраны с помощью резного когая. Откуда-то из рукавов доносился слабый аромат камфоры и сандала. Сейчас он выглядел свежо и серьёзнее, чем прежде.       Они ушли. И ночь уже окончательно вступила в свои права. Шинджи не объяснял, куда они направляются, просто молча двигался вперёд, и Айзен следовал за ним, чувствуя, как воздух окутывает кожу прохладой после духоты дня.       Дорога вела их прочь от города, мимо редеющих приземистых строений и рисовых полей, спящих под луной. Чем выше по тропе они поднимались, тем шире становилось небо. И, когда Шинджи наконец остановился, Айзен понял, почему.       Склон уходил вниз пологим скатом, поросшим мягкой травой. Над ними распахнулся бескрайний купол, усыпанный мириадами звёзд.       Шинджи опустился на траву, достал кисэру и не спеша раскурил её. Огонёк на мгновение осветил кончики его пальцев и лицо, высветлил скулы и заложил тени на веках. Он затянулся, выпустил дым вверх — тот смешался с холодным воздухом и растаял.       — Тут ты тоже впервые, не так ли? — хмыкнул Шинджи.       — Вы правы, капитан.       — Я знаю. Не хотел, чтобы ты пялился тут. Это… моё любимое место.       Айзен молчаливо выгнул бровь.       — Я впервые тут не один. Как тебе, Соскэ, м? Достойный вид?       — Вполне. Но всё зависит от того, для чего.       — Знаешь, — заговорил он, глядя в небо, — у людей есть забавное поверье: когда звезда падает, нужно загадать желание. И оно сбудется.       Айзен стоял в двух шагах, глядя на его макушку сверху вниз.       — Это чушь, капитан, — ответил он ровно.       Шинджи усмехнулся, не оборачиваясь. Сделал ещё затяжку.       — Конечно, чушь. — Он выпустил дым густой струёй. — Но чудеса случаются только с теми, кто в них верит. А люди… Вся их прелесть в том, что они верят. Даже когда верить не во что.       Айзен молчал какое-то время, глядя на его затылок, на линию плеч, на то, как ночной ветер шевелит рукава и уносит дым. Потом он наконец опустился на траву рядом.       — Вы звучите так, — начал он, и в его голосе впервые за день мелькнула тень той бархатистой иронии, — будто хотите меня очаровать. И поцеловать. Так, как вы обычно делали это с людьми.       Шинджи повернул голову. В темноте блеснули его зубы.       — Очаровал я тебя давно, Соскэ. — Он говорил тихо, почти лениво. — А целовать… Вот ещё… Ты ведь не человек. Мне твою рожу созерцать ещё долго.       Повисла пауза. Где-то вдалеке ухнула сова. Айзен смотрел на профиль Шинджи, освещённый холодным лунным светом.       — Что ж, — выдохнул он. — Тогда я могу быть спокоен.       Тогда Шинджи разлёгся в траве, закинув одну руку за голову. В другой лежала тонкая трубка. Он посмотрел Айзену прямо в лицо. Улыбка стёрлась. Взгляд стал острым, пронзительным, совсем непохожим на его привычный.       — Скажи мне, Айзен. — Голос его звучал тихо и уверенно. — Ты знаешь, почему ты стал лейтенантом именно пятого отряда?       Айзен замер. На секунду задумавшись над ответом.       — Нет, капитан, — ответил он так же ровно, как и всегда.       Шинджи смотрел на него не мигая. Потом криво усмехнулся.       — Ложь. И мы оба это знаем.       Айзен не повёл бровью. Даже не моргнул.       — Ты справляешься с работой хорошо, — продолжил Шинджи, и голос смягчился. — Очень хорошо. И все наши личные… подозрения, — он выделил это слово, — не должны этому мешать. В Готэе у каждого из нас есть роль, обязанности, ответственность. Мы не должны расстраивать дедушку Яму, совет. И нарушать баланс всех миров. Понимаешь?       Он помолчал, глядя куда-то в сторону, в темноту.       — А здесь, — Шинджи обвёл рукой небо, траву, их двоих, — мы никто. Поэтому я предлагаю…       Он перевёл взгляд на Айзена. Теперь в его глазах не было ни игры, ни вызова. Только тяжёлая усталость.       — Всё личное — решать здесь. И оставлять здесь.       Айзен молчал долго. Так долго, что Шинджи уже почти отвернулся, решив, что ответа не дождётся.       — Ну? — спросил он нетерпеливо. — Ты ответишь?       Айзен опустил взгляд на его руку, лежащую в траве, на тонкие пальцы, пахнущие табаком.       — Шинджи, — произнёс он негромко.       Просто. По имени. Без звания и формальностей.       Тот едва заметно замер. Только на это мгновение. Но Айзен это заметил.       Он протянул руку и взял его за запястье. Пальцы сомкнулись на тёплой коже, и пульс под ними дрогнул быстрее, чем должен был.       — Пока, — тихо сказал Айзен, чуть наклонившись, — я согласен.       И потянул его к себе.       Шинджи только смотрел — настороженно, слишком внимательно. На секунду показалось, что он сейчас усмехнётся, снова всё обратит в шутку, ускользнёт в последний момент или начнёт отбиваться.       Но не успел. Айзен поцеловал его.       Губы Айзена были твёрдыми и требовательными, рука скользнула Шинджи на затылок, притягивая ближе, не давая отстраниться. Шинджи на мгновение застыл от неожиданности — а потом ответил. Так же жадно и отчаянно.       Звёзды падали в небе над ними. Может быть, даже несмотря на то, что это всё и правда чушь, кто-то из них загадал желание, оставляя его на волю звёзд этого мира.       Когда Айзен чуть отстранился, между ними осталось расстояние в пару жалких сантиметров.       — Это, — шепнул Шинджи, — на «пока согласен» не особенно похоже.       — Отнюдь, к моему согласию это не имеет никакого отношения, — просто признался Айзен. — Я хотел сравнить, как вы целовали их и как поцелуете меня, — улыбнулся он.       Шинджи пару раз моргнул и снова откинулся на траву.       — Какая же ты тварь, Соскэ! — крикнул он в высокое небо.       Айзен рассмеялся и проговорил:       — Как неромантично, капитан.       — Говоришь, дела в Готэе были, да? Завтра утром жду от тебя подробный отчёт о всей проделанной работе, лейтенант.