8. Кто не совершал безрассудств

      Шинджи ещё с неделю преследовали неоднозначные взгляды отряда, лишённые такта расспросы о каллиграфии от старших офицеров. Его шутки и показное безразличие хлестали наотмашь в ответ. Но под всем напускным росла несвойственная тревога. Он чувствовал, что все смотрят иначе… Не так, как раньше. Не так, как смотрят на Соскэ. Или… всё это ему просто казалось.       На тренировки он больше не совался. Вместо них предпочитал подремать, просто сидел у себя или завтракал отдельно от всех. Соскэ сослал работать в библиотеку и общался с ним записками. Благо… возможно, это вовсе не благо, а главная проблема: лейтенант был чересчур самостоятельным.       Редкие поручения Шинджи писал сам, стараясь вывести каждый символ максимально кривым, жирным и уродливым. Потом якобы случайно задевал невысохшую тушь ладонью. Он не знал, зачем это делает, но даже на расстоянии хотел усложнить жизнь Айзену всеми доступными способами. Формулировки выходили сухими, грубыми и не требовали ответов, но те всё равно поступали. Их Шинджи сжигал в пламени свечи, даже не разворачивая. Какой смысл переводить бумагу на вежливости, не пронимающие адресата?       От безделья капитан затеял уборку в кабинете: вычистил письменные принадлежности, рассортировал документы и отчёты по датам, избавился от накопленного мусора и стёр пыль со всех полок. Долго косился на стол, за которым сидел Соскэ. Там был идеальный порядок, а ещё очень куце и пусто. Ни привычной кипы свитков и папок, из-за которой торчала только макушка, ни запаха крепкого чая.       Переглядываться и обмениваться колкостями тоже было не с кем. Скучать по очкастому он не мог. Пожалуй, было просто тошно одному. Это ощущалось по-дурацки странно и невозможно жалко. Капитан перестал пялиться на стол, тяжело вздохнул, подошёл к нему и нехотя смахнул тонкий слой пыли.       В этот момент створки сёдзи резко разъехались. Хирако растерянно поднял глаза, но из щели торчала всего-то незнакомая взъерошенная голова.       — Ты ещё кто? Стучать не научили?       — Капитан Хирако, извините. Я…              Глазами Шинджи уже вовсю скользил по форме к гербу. Это был кто-то из отряда Сюнсуя.       — Вижу. Чего тебе?       — Капитан Кёраку просит вас зайти к нему. Это срочно. Он посылал документы вашему лейтенанту уже три раза, но вы ничего не передаёте обратно.       — Документы?.. Три раза?       Шинджи задумчиво почесал затылок. Видимо, сжигал он именно их, а не письма от Соскэ.       — Так точно. Формальности, но нужна ваша печать.       — Понял. Передай, что я занят. Зайду, как освобожусь.       — Есть, капитан. Хорошего дня. Извините…       — Ага. Проваливай уже, — ответил Шинджи, стискивая пальцами тряпку.       Створки тихо закрылись, и она полетела прямо в них.       Он всё ещё стоял у стола Айзена, гипнотизируя выдвижной ящик.       «Ладно. Всё твоё — моё», — мысленно позлорадствовал Хирако и потянулся к нему.       Тот не поддался. Шинджи начал аккуратно и осторожно, но сам не заметил, как стал дёргать изо всех сил. Применение кидо тоже оказалось тщетным. Ящик словно был зачарован от любого вмешательства, кроме грубой силы. Тогда, уже абсолютно не жалея древесину, Хирако схватился за дзампакто, используя меч в качестве лома. Не выдержав капитанского усердия, ящик шумно рухнул на пол.       Шинджи уселся под стол и принялся по-хозяйски перебирать содержимое. Там был тот самый пузырёк камелиевого масла, от одного взгляда на который по спине пробежали мурашки. Ещё старые трактаты по тактике ведения боя, записи о редких заклинаниях, которые Шинджи ни о чём не говорили, книги о каких-то камнях и бестолковые заметки лейтенанта. В общем, ничего примечательного. Скука смертная. Под стать хозяину.       Хирако рылся в этом ворохе, сам не понимая, что хочет отыскать. Но когда он перетрясал всё по второму кругу, откуда-то выпала тонкая книжица, больше напоминающая бульварную брошюру, чем серьёзные научные труды. Шинджи подцепил её пальцами, незамедлительно раскрыл и не поверил своим глазам. Он перелистывал страницу за страницей, задерживаясь на некоторых дольше, с особым интересом. Брови то поднимались, то хмурились, закладывая морщинку. А дойдя до определённого места, Хирако нервно отбросил книжку прочь.       Он закусил губу и подумал: «Чёртов больной извращенец, Соскэ!»       Щёки вспыхнули. Подобные картинки нисколько не смущали Шинджи, но это была не та обычная сюнга, сюжеты которой уже приелись. Художник явно был искушённым, талантливым и имел богатую фантазию. И что хуже, судя по всему, фантазия лейтенанта не сильно отставала. Недолго предаваясь ханжеству, капитан вновь потянулся к изображениям.       Внутри разливалось тепло, и всё тяжелело; сердце колотилось, а во рту пересохло. Картинки были хороши. Но как только мысли о них начали перемешиваться с мыслями об Айзене, собрав волю в кулак, Шинджи выругался и поднялся. Он задрал голову кверху и, глубоко дыша, стал нарезать круги по кабинету.       Капитан, наконец, посмотрел на пол. Ящик лежал там же, где и развалился, одна доска треснула вдоль, содержимое было раскидано по циновкам, а пузырёк с маслом закатился под стеллаж.       «Всё. Конец. Заметать следы бессмысленно», — пронеслось оглушительно.       Шинджи скривился. Он мог бы попытаться. Теоретически. Но что? Найти столяра? Смешно. Собрать ящик и склеить кидо? Реставрация мебели не его конёк. Можно было бы найти точно такой же стол, выкинуть этот и сделать вид, что так и было, — но Шинджи прекрасно знал: Айзен заметит. Этот очкастый будто и правда имел четыре глаза. К слову, их и иметь было не нужно, чтобы увидеть отсутствие стола целиком, не говоря уже о выдранном ящике.       — Да и плевать, — произнёс Шинджи вслух, потирая переносицу.       Пусть видит. Пусть знает, что Хирако рылся в его вещах. Пусть бесится. Это он, Шинджи, тут капитан, кабинет — его, в конце-то концов. А лейтенант — всего лишь лейтенант. Пусть сам и краснеет потом.       Убедившись в собственной правоте, капитан перешагнул через бардак и покинул кабинет.

***

      Этот вечер в Сейрейтее выдался душным. Снаружи уже темнело, когда Шинджи направился к Сюнсую, не пытаясь унять раздражение. День был испорчен, превратился в какой-то балаган, вдобавок и Кёраку со своими бумажками… Мог и сам зайти, не развалился бы. Тот ещё лентяй…       Хирако, как и следовало ожидать, не стал утруждать себя ни стуком, ни предупреждением. Он сдвинул сёдзи в сторону и шагнул внутрь, уже раскрывая рот для приветствия, — но не проронил ни звука.       Кёраку был не один.       За низким столиком, среди свитков, чашек, стоящих у зажжённой лампы, напротив сидел Укитакэ. Бледнее самой бумаги, как обычно, с мягкой утомлённостью. Перед ним стоял чай, к которому он, кажется, не притрагивался. Кёраку что-то говорил вполголоса с доброй улыбкой и держал флакон с микстурой. Второй рукой аккуратно касался кончиков пальцев Дзюсиро. Но, когда Шинджи вошёл, их руки одновременно отдалились.       Хирако нахмурился и отвёл глаза, словно ничего не видел. Повисла неловкая пауза. На лице Кёраку мелькнула тень досады. Укитакэ закашлялся, прикрыв рот ладонью, — то ли от смущения, то ли от болезни. Он первым улыбнулся и вежливо кивнул. Кёраку обернулся через плечо.       — О, капитан Хирако! Всё никак стучаться не научитесь, — протянул он. — А я уж думал, ты совсем забыл.              Шинджи молча прикрыл за собой створку и только теперь перевёл взгляд с одного на другого.       Никаких неуклюжих жестов: ни наигранных поз, ни стыдливой возни. На плечи Дзюсиро было наброшено хаори Кёраку, поверх его собственного, словно это было чем-то обыденным.       Шинджи задержался на этом. И на том, как Сюнсуй, не глядя, придвинул к Укитакэ чашку ближе, как зная, что тот снова забудет сделать глоток; на том, как они глядели друг на друга, думая, что не делают этого вовсе.       Не служебный долг. Вернее, не только он. Не дружба. Не простая привязанность. И уж точно не выхолощенное уважение, которым в Готэе обычно прикрывали всё, выходящее за пределы устава.       Между ними было иное. Что-то до обидного цельное, тихое и тёплое. Но настолько естественное, что Шинджи даже не пришло в голову задуматься, замечает ли это кто-то ещё. Какая разница? Он замечал.       — Ну? — бросил он грубее, чем хотел. — Бумаги где?       Кёраку чуть приподнял бровь, но улыбка никуда не делась.       — Торопишься?       — Угу.       — Прости. Мы, наверное, и правда засиделись. Сюнсуй говорил, что отправлял запрос уже несколько раз, — выдохнул Укитакэ.              — Отправлял, — отозвался Шинджи. — Только не мне.       — Твоему лейтенанту, — уточнил Кёраку, вытягивая из вороха нужные документы. — Но, видимо, Соскэ решил, что дела восьмого отряда не заслуживают ответа.       — Мой лейтенант трудится сейчас в библиотеке. Это… не его вина. А я был занят, — выпалил Шинджи.       — Чем же? — невинно поинтересовался Укитакэ. — Уж не тренировками ли? Все в курсе о вашем поединке.       — Чего?       — Ну как же. — Кёраку откинулся на подушки, явно наслаждаясь моментом. — Говорят, ты отвлёкся раньше времени и пропустил удар.       — Я поддался, — процедил Шинджи сквозь зубы.       — Конечно-конечно, — согласился Укитакэ. Его взгляд стал абсолютно понимающим и сочувствующим, отчего хотелось провалиться сквозь землю ещё сильнее. — Кёраку вот тоже раньше поддавался, жалел меня.       — Разумеется, я же не знал, вдруг ты развалишься, — кивнул тот и протянул бумаги Шинджи. — Но Соскэ, вообще-то, не похож на того, кого задело бы поражение… Странно у тебя там всё, Хирако. Наводи порядки.       Шинджи моргнул.       «Странно»…       Ему вдруг показалось, что в комнате стало душно и что оба смотрят на него слишком пристально. Без насмешки даже, а хуже. В их лицах смешались тревога и жалость.       Укитакэ чуть склонил голову, разглядывая его лицо, и всё же спросил:       — Шинджи, у тебя точно всё нормально?       Он криво усмехнулся.       — А что, должно быть нет?       — Нет, — спокойно ответил Дзюсиро. — Просто ты выглядишь… усталым.       — А ты выглядишь больным, но я же молчу.       Повисла пауза.       Колючая фраза сорвалась быстрее, чем он успел обдумать её уместность. Укитакэ не изменился в лице.              Шинджи сразу ощутил укол детского удовлетворения. И тут же — ещё более мерзкого стыда.       — Хирако, — строго произнёс Кёраку.       Всего одно слово. Даже не упрёк. Но в нём было столько сдержанной защиты, что Шинджи захотелось развернуться и уйти немедленно.       Потому что вот это тоже было у них. Не показное благородство. Не обязанность или дежурная вежливость — а бережное внимание. Право вступиться без позора за сам этот порыв.       Шинджи сжал бумаги в руке. Он не смог бы так. Не здесь. Ни с кем. Не в этой жизни. И уж точно не с тем, кто нычет порнографию в умных книжках. Внутри что-то звякнуло, брякнуло и вдребезги разбилось от негодования.       — Я всё прочту, поставлю печать и пришлю обратно, — сказал он резко.       — Хорошо. Сам? — кивнул Кёраку.       — Посмотрим.       Дзюсиро неожиданно улыбнулся — горько, но по-доброму. Не держа обиды за этот выпад.       — Спасибо, что зашёл, Шинджи.       — Не за что, — буркнул он. — Счастливо оставаться.       Он развернулся и быстро, едва не зацепив рукавом створку, вышел, не попрощавшись как следует.       Уже шагая прочь, Шинджи поймал себя на мысли, которую тут же захотелось послать к чёрту: дело было не в Кёраку, не в Укитакэ и не в том, что он увидел. Их отношения, какими бы ни были, его не касались. А всей злобе не оставалось ничего, кроме как направиться на самого Шинджи.       На улице стало прохладнее, уже стемнело. Капитан потёр ладонью нос, чтобы согреть, съёжился и уверенными шагами пошёл к кабинету.

***

             Шинджи замер в паре метров от порога. Сёдзи были прикрыты неплотно, хотя он оставлял их иначе. Сквозь щель лился тусклый свет лампы. Он не сдержался и стукнул себя свёртком по лбу. Но в ту же секунду вернул лицо, чтобы идти дальше.       За своим столом сидел Айзен, лениво перелистывая сюнга. Ящик валялся всё там же, на полу, по-прежнему в плачевном состоянии, в котором Шинджи его и оставил.       Соскэ поднял на него глаза. Выражение было абсолютно спокойным. Не то чтобы он ждал кого-то другого, но капитан имел привычку входить так нагло, будто каждый проём существовал только для того, чтобы бесцеремонно врываться, — а сейчас он только перешагнул и замер на мгновение, окидывая кабинет взглядом, полным презрения и усталости.       — Добрый вечер, капитан.       Шинджи фыркнул что-то себе под нос и пронёсся к рабочему месту, полностью игнорируя лейтенанта.       — Как вам… книга? Интересная подборка изображений, не находите? Художник явно знал толк в… анатомии.       — Ску-у-учно, — протянул Шинджи как ни в чём не бывало.       — У меня есть «История Сейрейтея» в трёх томах. Иллюстрации, правда, отсутствуют.       — Вот и читай её сам.       — Ах да, — продолжил Айзен, откладывая брошюру, — ещё один вопрос, капитан. Почему вы трижды проигнорировали запросы капитана Кёраку? Документы, насколько я вижу, вы всё же забрали. А что с моими экземплярами?       Шинджи сидел и смотрел на Айзена — долго, не мигая, с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.       — Думаю, это не твоё дело.       — Я так понимаю, моего тут вообще ничего нет, — усмехнулся Соскэ.       Тишина сгущалась. Шинджи постукивал пальцем по колену. Потом цокнул языком и театрально вздохнул.       — Догадливый. Зачем припёрся?       — Решил проведать. Без вас работа совсем не идёт.       — Да ты обнаглел, Соскэ.       — Хотите, чтобы я ушёл?       — А если и так? — Шинджи подпёр подбородок, и улыбка его стала шире. — Что будешь делать? Сбежишь снова в библиотеку или рискнёшь остаться?       Айзен медленно поднялся из-за стола. Движения его были плавными, размеренными. Шинджи сразу это заметил. И оттого разозлился ещё сильнее.       — О, гляди-ка, встал, — протянул он, откидываясь на спинку. — Прогресс. Обычно ты только пялишься.       Айзен не ответил. Он остановился ровно напротив. Так близко, что Шинджи пришлось задрать голову. И это тоже бесило.       — Ближе не хочешь подойти? — Хирако растянул губы в издевательской ухмылке. — Может, на колени ещё встанешь? Тебе идёт. Ты вообще создан для того, чтобы стоять на коленях и пресмыкаться, Соскэ. Почтительный лейтенант, образцовый подчинённый, моя гордость. А на деле — просто…       Он замолчал. Ведь Айзен действительно обошёл стол и опустился на колени. Прямо перед капитаном. Без тени подобострастия, как будто так и надо. И смотрел снизу вверх всё тем же тёмным внимательным взглядом, от которого у Шинджи перехватило дыхание.       — Ты… Какой ты жалкий.       — Я слушаю, капитан, — произнёс Айзен ровно. — Продолжайте. Вы говорили, что я «просто» кто?       Шинджи сглотнул. Он хотел сказать что-нибудь едкое: про очки, про уродливую физиономию, про то, как он его бесит, — но слова застряли на полпути. Потому что руки Айзена легли на колени, развели и медленно поползли вверх по бёдрам.       — Убери руки, — прошипел Шинджи, но сам не пошевелился.       — Зачем? — Айзен улыбнулся, и в голосе появилась вкрадчивая, омерзительно ласковая интонация, от которой хотелось одновременно врезать ему или застонать. — Вы же не хотите, чтобы я их убирал.       — Я хочу, чтобы ты заткнулся и проваливал.       — Неправда.       — Ты… обнаглел, Соскэ.       — Вы повторяетесь. — Айзен чуть сжал пальцы на бёдрах, и Шинджи непроизвольно дёрнулся, пытаясь изобразить, что отстраняется. — И я всё ещё здесь. Значит, вам нравится.       Айзен подался вперёд, и теперь его влажное горячее дыхание касалось ткани хакама.       — Ты что, решил мне отсосать?       — Уверены, что хотите получить ответ?              Шинджи зажмурился. Стиснул зубы. Вцепился пальцами в деревянные подлокотники.       — Таскаешься за мной, как привязанный. Смотришь. Ждёшь. Думаешь, я не замечаю? Думаешь, мне льстит? Противно. Ты мне противен. Ты и твои дурацкие…       — Вы врёте, капитан, — заметил Айзен, подняв глаза. — И у вас плохо получается. Потому что ваш рот говорит одно, а тело — совсем другое.              Шинджи разомкнул губы для возражения, но Айзен не слушал. Его пальцы скользнули к поясу, поддевая узел.       — Эй! — Хирако дёрнулся, но лейтенант перехватил его запястья.       Соскэ поднялся и приник к шее, чуть ниже уха, туда, где кожа была тоньше и чувствительнее.              — Продолжайте, капитан, — прошептал Айзен, и его дыхание обожгло дорожку поцелуя. — Врите ещё.       — Я не…       — Лжёте, — повторил он, и ладонь легла на горло Шинджи. — Ведь тут, — он чуть надавил, пульс забился под пальцами, — вы говорите совсем другое.       Шинджи задыхался. От унижения. Оттого, что Айзен был прав. Абсолютно, до тошноты прав. Воздух стал тяжёлым и вязким. Он смотрел в глаза Айзена — глубокие, голодные, но странно мягкие. И ненавидел себя за то, что не может отвернуться. За то, что тело деревенеет с каждым ударом сердца, а внизу живота разливается жар, пульсируя в такт чужому дыханию.       — Доволен собой? — выдавил он.       — Я думаю, — Айзен провёл большим пальцем по кадыку, заставляя Шинджи судорожно сглотнуть, — что вы слишком много говорите, капитан. У вас такой… выдающийся рот. А вы используете его только для трёпа. И забываете чувствовать.       — Чего? Чувствовать? — Шинджи нервно усмехнулся. — Что я должен чувствовать? Как ты лапаешь меня или как пускаешь слюни?       — Например. — Айзен чуть сжал пальцы на горле, и смешок Шинджи оборвался хрипом. — Или вот это.       Он наклонился и поцеловал. Так, что Шинджи захлебнулся воздухом и вкусом чужих губ. Пока капитан даже не пытался прийти в себя, Айзен стягивал одежду. Ткань расходилась с тихим шорохом, обнажая плечи, бёдра, живот.       — Я тебя ненавижу.       — Знаю, — ответил Соскэ и легко провёл ладонью по рёбрам. — Но это не мешает вам хотеть меня.       — Ничего я не…       — Тогда почему вы не кричите? — Айзен посмотрел ему прямо в глаза. — Почему не зовёте на помощь, не пытаетесь ударить? У вас есть ноги, руки. У вас есть голос. У вас есть рэйацу, в конце концов. Но вы сидите здесь и позволяете мне делать с вами всё это.       Шинджи открыл рот. Закрыл. Отвернулся, уставившись в стену.       — Потому что ты… тупой, — выдавил он наконец. — И всё равно не поймёшь.       — Что именно?       Он не ответил. Просто зажмурился, чувствуя, как горят щёки, как колотится сердце, как горячие ладони Айзена скользят по телу с жаждой изучения.       — Ну давай! Сделай уже хоть что-нибудь, Соскэ, — вырвалось само. — Покажи, на что способен. Или ты только и можешь болтать и пялиться?       — Уверены? — улыбнулся Айзен.       Шинджи сглотнул, но голос ещё оставался ровным.       — Да!       Айзен поднял Шинджи за запястья. Теперь они стояли друг напротив друга.       — Не пожалеете?       — Что за идиотский допрос?       — Ответьте.       — Даже если пожалею, ты об этом не узнаешь.       Соскэ кивнул и склонился за капитанским поясом — тот лежал рядом, снятый вместе с хаори и кимоно. Шинджи проследил за его рукой и хмыкнул:       — Ха! Свяжешь меня, серьёзно? Никакой изобретательности. Пожалуй, я тебя уволю к чёртовой матери, если мне не понравится.       Айзен промолчал. Он обошёл сзади, запустил пальцы в волосы Шинджи и собрал их в тугой хвост, крепко перевязывая на затылке, вызывая ноющую боль. Потом взял запястья, завёл их за спину и обмотал той же тканью, сплетая узел так, что хвост оказался притянут к рукам. Свободный конец пояса он перекинул вперёд через плечо. Шинджи невольно запрокинул голову, поддаваясь силе действия пут.       — Хреново вяжешь, — прошипел он.       — Как умею, капитан, — голос Айзена раздался прямо над ухом, — не сомневаюсь, что вы можете лучше. Но сейчас вы слишком много говорите, это мешает.       С этими словами он обошёл Шинджи спереди, держа свободный конец пояса.       — Высуни язык, — попросил Айзен.              Шинджи только вопросительно выгнул брови. Челюсть напряглась, играя жевательными мышцами. Потом медленно, словно против воли, рот приоткрылся, и показался кончик языка.       — Полностью.              Пришлось послушаться. Шинджи шумно выдохнул и сделал, представляя, как нелепо выглядит со стороны.       Пояс впился в уголки губ, грубо ложась поверх языка, прижимая его книзу. Свободный конец Соскэ привязал к уже протянувшимся по спине узлам. Рот Шинджи оказался раскрыт, он не мог его сомкнуть. Не мог ничего сказать: вместо слов вырывались только влажные сдавленные звуки, которые сразу же подавлялись.       Айзен выпрямился. Отступил на шаг, чтобы посмотреть на свою работу: обнажённое тело Шинджи, освещённое теплым светом лампы, выгибалось посреди кабинета. Связанный, с запрокинутой головой и раскрытым ртом, он замер в ожидании. Взгляд капитана метался между яростью, унижением, страхом и возбуждением.       — Я сейчас, — шепнул Айзен и самодовольно улыбнулся.       Он отошёл, чтобы поднять с пола укатившийся пузырёк с маслом.       Тишина давила на уши Шинджи. Он слышал только собственное громкое прерывистое дыхание. Слюна скапливалась под языком, пропитывая импровизированный кляп. Он пытался сглотнуть, но не мог. Первая капля потянулась по подбородку и упала на грудь. Прохладная и противная. Шинджи снова зажмурился.       Когда Айзен вернулся, то встал за спиной. Было слышно, как открывается стеклянный флакон. Затем тонкой струйкой масло потекло между лопаток. Шинджи вздрогнул, но не издал ни звука. Масло стекало, огибая позвонки и собираясь в ложбинке на пояснице, а потом тянулось ниже, меж ягодиц.       Ладони Айзена сперва легли на плечи, на участки кожи, не покрытые переплетением ткани. Тёплые сухие руки начали медленно распределять масло. Круговые движения — от шеи к лопаткам, от лопаток к выступающим рёбрам. По ним совсем легко скользили ногти, вызывая щекотку и волну мурашек. Шинджи дёргался и мычал, рвано дыша. Мышцы под пальцами Соскэ каменели и расслаблялись от настойчивого давления, и так снова и снова.       Когда руки опустились на бока и поясницу, Айзен вдруг резко обхватил узкую талию, сжал и провёл большими пальцами вдоль позвоночника вниз, до самого копчика. Хирако выгнулся, насколько мог; вырвался глухой стон.       Пока намасленные руки гуляли по Шинджи, внутри него царил хаос. Мысли носились с такой скоростью, что казалось, голова вот-вот треснет, не выдержав борьбы здравого смысла и желаний. Он ненавидел Соскэ и того себя, который допустил происходящее. Всё было так неправильно, мерзко. А он стоял в унизительной позе, дрожал, пытался глотать слюни и так отчаянно отвергал то, что впервые отсутствие возможности говорить и огрызаться дарило странное облегчение, чужое и абсолютно идиотское. Всё должно было быть наоборот…       Эти руки знали, куда и как нажимать, где гладить, чтобы тело замерло и ждало, а сознание раскалывалось и мучилось от бессилия. Или он только оправдывал себя этим, чтобы не остаться наедине с той правдой, где его используют. Как тряпку. Но, даже если он сейчас и был ею, жуткое внимание Соскэ, его выверенные касания превращали тряпку в драгоценный шёлк.       Хирако не понимал, что должен делать: можно ли уже сдаться или сопротивляться нужно до последнего? Обманывать себя дальше, что щёки горят из-за злости, коленки дрожат от сквозняка, а расползающаяся тяжесть в животе и эрекция — это физиология и рефлексы.       Ладони Айзена сместились на бёдра. Он сжимал, гладил, надавливал на напряжённые мышцы. А потом неожиданно шлёпнул. От возмущения Шинджи рыкнул и толкнулся всем весом в его грудь. Тот тихо усмехнулся и шепнул в затылок:       — Прости. Я никогда этого не делал.       Одна рука скользнула вперёд, между ног, пальцы сомкнулись на члене, вырывая громкое мычание. Айзен двигал ладонью размеренно, сжимал у основания и проводил до головки.       Пояс, стягивающий рот, окончательно намок, потемнел и потяжелел. Слюна тянулась тонкими длинными каплями по подбородку, шее, груди, сливаясь с потом и маслом. Эта смесь медленно стекала, делая хлюпающие звуки внизу всё звонче.       Когда рука вдруг остановилась, Шинджи протестующе простонал, попытался податься бёдрами вперёд, но Айзен уже отпустил. Он подхватил капитана под локти. Тот неловко покачнулся, но его удержали и поволокли к столу.       Одним порывистым движением Соскэ смахнул всё: книги, бумаги, судзури, — оно с грохотом полетело на пол. Шинджи изумлённо распахнул глаза. Айзен перехватил этот взгляд и на мгновение замер, будто сам удивляясь тому, что сделал. А потом уложил капитана на спину.       Кромка стола врезалась в лопатки Шинджи, а голова свесилась вниз, шея выгнулась ещё сильнее. Мир перекувыркнулся: видно было потолочные балки, край стеллажа и склонившегося Айзена в перевёрнутой перспективе. Радужки у того были уже почти чёрными, дышал он теперь тоже тяжело и неровно.       Соскэ наклонился ниже. Прижался губами к ключице: долго, мокро, с лёгким укусом в конце. Потом он выпрямился, зашуршала ткань хакама. Хирако не смотрел, но ясно понял, что произойдёт дальше.       Головка не коснулась губ. Член Айзена сразу скользнул в раскрытый рот. Легко и плавно, благодаря обилию слюны. Шинджи поперхнулся первым же толчком, горло свело, но Соске не остановился. Только взялся за связанный хвост и начал двигать бёдрами. Свободная рука легла на грудь капитана, оглаживая рёбра, живот — всё, кроме самого важного.       Шинджи извивался на столе и хрипел. Его ноги покачивались в такт толчкам где-то внизу, член истекал смазкой и вздрагивал, но Айзен не касался его. Казалось, что это длится бесконечно.       Слюна бежала по щекам, попадала в нос и на веки. Шинджи не мог нормально дышать — только когда Айзен выходил почти полностью, он еле втягивал воздух, чтобы в следующий миг тот снова вытеснился, не успев добраться до лёгких.       Темп стремительно нарастал. Становился быстрее, жёстче. Дыхание Соскэ совсем сбилось, из груди вырывались низкие хриплые звуки. Он отпустил волосы и обеими руками обхватил горло Шинджи. Большие пальцы давили на тонкую шею совсем рядом с гуляющим кадыком, остальные крепко сжимали её полностью.       Глаза Хирако широко распахнулись от интенсивного и неожиданного ощущения.       — Не дыши, — приказал Айзен сорвавшимся на шёпот голосом.              Шинджи перестал даже пытаться глотать воздух.       Соскэ вцепился в горло крепче. Мягкая теснота и жар ласкали его, сужаясь в мелких пульсирующих судорогах, в отчаянной потребности дышать. Он сделал ещё несколько резких толчков — и замер, войдя полностью, упираясь в плотную горячую стенку. Прокатившись по телу, волна удовлетворения выплеснулась в глотку. Он кончал долго, чувствуя, как горло под пальцами сокращается в агонии.       А потом из Шинджи вырвался лишь сдавленный, булькающий стон. Тело выгнулось, бёдра дёрнулись последний раз, и он кончил. Семя прерывистыми каплями попадало на живот, грудь, на его собственное лицо и пальцы Айзена.       Тот не сразу отнял руки. Секунду или дольше просто смотрел. Лишь потом моргнул. Будто очнувшись, он отпустил и медленно вышел.       Хирако лежал неподвижно, веки его были закрыты. По красному лицу растекались разводы слюны и спермы. Грудь тяжело вздымалась. Пояс во рту уже ослаб, поэтому кое-как ему удалось произнести:       — Развяжи.       Голос был сиплым, сломанным.       Айзен потянулся к узлам. Сперва он дёрнул не с той стороны, и ткань только сильнее впилась в уголок рта. Он раздражённо выдохнул сквозь зубы и лишь со второй попытки заставил слушаться руки. Сначала освободил рот, запястья и, наконец, волосы. Те рассыпались, бесшумно падая на пол.       Капитан не шевелился. Лежал, запрокинув голову, уставившись в потолок. Айзен ходил туда-сюда и откуда-то достал платок, который смочил водой из кувшина. Он опустился рядом и принялся вытирать лицо Шинджи. Слишком долго тёр губы, не замечая, что движения повторяются. Спохватившись, отвёл взгляд и перешёл к щеке.       Он тщательно вытер грудь, живот, не проронив ни слова. Закончив, поднял капитанское хаори и укутал Шинджи. Потом подхватил того на руки, сел на пол, привалившись спиной к столу, и прижал к себе.       Шинджи не обнимал в ответ. Просто прислонил голову к плечу Айзена. Его пальцы вцепились в край хаори и держались за него, как за последнюю соломинку.       Прошло много времени. Айзен гладил его по волосам, распутывая пряди после узлов.       — Ненавижу, — выдохнул Шинджи сквозь зубы. Голос был глухим, безжизненным. — Тебя. Себя. Это тело. Это… отвратительно. Мерзость.       Айзен ничего не ответил. Он продолжал гладить медленно и самозабвенно. Словно нуждался в этом больше, чем капитан. А потом преждевременно наклонился — ещё до того, как понял, чего хочет сам Шинджи. Поцеловал коротко, неуклюже, и почувствовал, как чужое тело напряглось.       Шинджи моргнул. Взгляд его всё ещё был рассеян, но он явно цеплялся за реальность, постепенно возвращаясь в неё. Губы шевельнулись, и он попытался выдавить усмешку — вышло плохо, но это оказалось большее, на что он сейчас способен.       — Чёрт… — Голос охрип, но с особым усердием изображал бодрость. — Ты… видел это? Я… Ты ведь даже не трогал… а я…              Шинджи осёкся, сглотнул и закашлял. Слова «я кончил» застряли, он не смог их проговорить. Вместо этого только слабо махнул рукой, завёрнутой в полы хаори, отгоняя собственное признание.       — Забудь, — выдохнул он уже тише. — Просто забудь, что это было. И главное — не обольщайся, Соскэ. Это… ничего не значит.       Айзен молчал. Ладонь сжималась на затылке Шинджи. Пауза затягивалась, и в ней было слышно, как гулко бьются два сердца.       — Для вас, может быть… — начал Соскэ очень тихо, потом прервался и после произнёс уже ровнее: — То, что вы скажете, будет ложью. Поэтому можно ничего не говорить.       Шинджи дёрнулся, как от пощёчины. Но не отстранился.       — Я не понимаю, — прошептал он, и теперь в голосе не осталось ни бравады, ни злости — только растерянность. — Не понимаю, что с этим делать. Это всё… паршиво.       Он выдохнул последнее слово так, будто оно весило тонну. И замолчал, вернув голову на плечо Айзена.       — Я тоже не знаю, что делать, — совсем неслышно прошептал он.       Плечи Шинджи дрогнули от смешка.       — Соскэ чего-то не знает, — пробормотал он. — Запиши. Отметь в календаре. Это исторический момент.       Уголок губ Айзена немного поднялся.       — Непременно. Как только освобожу руки.       Шинджи слабо фыркнул. Больше для вида, чем для выражения недовольства.       Айзен наклонился ниже, почти касаясь губами уха. Шинджи замер, чувствуя, как дыхание греет кожу.       — Это мерзко. И хорошо. Мне понравилось, — прошептал лейтенант.       Шинджи снова перестал дышать.       А потом он вдруг выпрямился, отшатнулся, вскочил с колен Айзена так суетливо, что хаори слетело с плеч. Щёки пылали — даже в полумраке кабинета было видно, как краснота заливает скулы и шею.       — Соскэ! — Голос сорвался на возмущённый шёпот. — Где ты вообще этому научился?! Ты же говорил, что никогда не…       Айзен остался сидеть на полу. Он смотрел на Шинджи снизу вверх с лёгким недоумением.       — Читал. И думал… В реальности оказалось хуже… Или лучше… Сюнга и эротические сборники страдают некоторыми неточностями и преувеличениями.              Шинджи замер. Открыл рот, закрыл. Отвёл взгляд.       — Тьфу! Зануда, — пробормотал он глухо.       Капитан потянулся за кимоно, оделся, накинул на плечи хаори, запахивая поплотнее. Сделал стремительный шаг к выходу, но задержался. Айзен поднялся, чтобы проводить, подошёл ближе и заправил за ухо выбившуюся прядь.       — Спокойной ночи, Соскэ.       — И вам.       Шинджи ушёл. Сёдзи за ним сомкнулись с тихим стуком. Айзен остался посреди разгромленного кабинета. На губах застыла едва заметная улыбка. Он ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на то место, где только что был капитан. Потом медленно обвёл глазами кабинет.       Книги, сметённые на пол. Судзури, перевёрнутая, с разбрызганной по татами тушью, впитавшейся в циновки. Бумаги чудом уцелели, белой стопкой сбившись в углу.       А на поверхности столешницы темнело пятно — очертания лопаток и две округлости ягодиц. Масло въелось в древесину, оставляя влажный, блестящий в свете лампы след. Шинджи отпечатался даже на мебели.       Айзен уставился туда, потом снова на лужу туши.       Он не думал. Совсем. И в тот момент, когда падала судзури, и когда он сбрасывал всё, даже когда укладывал Шинджи на столешницу — никаких мыслей. Ни о порядке, ни о последствиях, ни о том, что кабинет запомнит и потребует уборки. Он смотрел на капитана.       Айзен прикрыл веки. Помнился только рот Шинджи. Жаркий, послушный в бессилии. Его узкое горло сжималось, когда не могло глотнуть воздух, и принимало до конца, хотя тело противилось. Он не мог ничего сказать — и это молчание оказалось самым красноречивым. Он не требовал сдержанности. Можно было сжать горло, прервать вдох, двигаться глубоко и быстро, а он оставался податливым. Дарил удовольствие, которое Соскэ не с чем было сравнить. Потому что с Шинджи всё ощущалось иначе. Острее. Ярче.       Он вновь посмотрел на масляный отпечаток.       — Кажется, — произнёс он ошеломлённо вслух, — я потерял голову.       Айзен поднял и аккуратно поставил судзури на стол, ровно по центру. Провёл пальцем по масляному следу, что уже впитался. Пятно, которое он, возможно, никогда не захочет отмыть.       «Безрассудно», — мелькнуло в голове.       Соскэ вышел с этой мыслью. Коридоры были пусты и сейчас казались длиннее, чем обычно. Лунный свет сочился сквозь сёдзи, расчерчивая пол бледными размытыми полосами. Айзен шёл быстро, бесшумные шаги становились шире. Он не думал о том, что скажет, вообще ни о чём не думал. И это было самым странным.       Удаляющаяся спина капитана виднелась во внутреннем дворе. Хаори, накинутое наспех, сползло с одного плеча, открывая часть шеи. Волосы, всё ещё влажные после всего, были небрежно скручены в хлипкий жгут, готовый распуститься от любого прикосновения.       Шинджи не оборачивался на звук шагов. То ли не слышал, то ли делал вид.       — Капитан.       Плечи качнулись. Он медленно повернул голову, и в лунном свете Айзен увидел его: всё ещё румяного, с припухшими губами, с глазами, такими ясными и усталыми.       — Соскэ? — Голос прозвучал хрипло, но Шинджи тут же попытался придать ему привычную ленивую интонацию. — Чего тебе ещё?       Айзен не ответил. Он подошёл ближе и ждал, что Хирако отшатнётся. Но тот не шелохнулся, только подбородок задрал выше, моргал, и в зрачках зажёгся упрямый вызов.       — Соскэ, ты меня напрягаешь. У тебя выражение такое, будто ты сейчас мне двинешь либо…       Он не договорил. Айзен шагнул вплотную и занёс руки, но только у щёк Шинджи понял, что не знает, хочет ли удержать его, погладить или снова поцеловать. И просто обхватил лицо капитана ладонями. Те были тёплыми, совсем немного влажными. Подушечки пальцев осторожно легли на скулы. Глаза Шинджи расширились, и он замер, как замирает испуганная птица.       Айзен наклонился и поцеловал его. Он касался губ мягко и бережно, чувствуя через них, как Шинджи не решается отвечать. Наконец тот выдохнул, и руки, до этого безвольно висевшие вдоль туловища, медленно поднялись и легли на запястья Соскэ.       Это было неловко и неудобно. У Айзена затекла шея. Капитан был ниже, и ему пришлось чуть склониться, ломая привычную осанку. Носы щекотно столкнулись под странным углом, и на секунду они оба застыли, понимая нелепость позы. Шинджи издал смешок, слегка повернув голову. Айзен сделал то же, и поцелуй стал глубже, правильнее.       Тусклый серебряный свет заливал их обоих, делая кожу Хирако почти прозрачной. Айзен чувствовал под пальцами его частый неровный пульс. И впервые просто целовал.       Шинджи первым отстранился. Ресницы подрагивали, а щёки горели так, что Айзен ощущал жар кожей.       — Ты… — начал было капитан. Открыл глаза, посмотрел на Айзена. — Да ты совсем тронулся!       — Наверное.       — Идиот! Это безрассудно! — Голос Шинджи сорвался на шёпот, но яростный. — Здесь ходят, вообще-то, Соскэ! Ты вообще думаешь, что творишь?!       — Нет, — честно признался тот.       — Ты…       Шинджи не мог подобрать слово. Замолчал, прикрыл рукой рот и уставился куда-то в сторону, на замысловатую тень от старой сливы.       Айзен глядел, как ветер колышет пряди, как поблёскивают в лунном свете ресницы, как пальцы, прижатые к губам, слегка сжимаются.       — Я не думал, — повторил он тихо.       Шинджи резко повернулся.       — Чего?!       — Я не думал. Когда вышел из кабинета. Когда шёл сюда. Когда целовал. Я ни о чём не думал.       Шинджи смотрел на него, и в его взгляде медленно проступало нечто, похожее на недоумение с примесью ужаса.       — И как тебе это?       — Странно.       — Кошмар.       Айзен сделал шаг вперёд. Шинджи тут же вскинул руку, упираясь ладонью в грудь.       — Стоять! Не смей!       Тогда совсем тихо прозвучало:       — Спокойной ночи, капитан.       Шинджи не ответил. Только резко кивнул, не глядя, и, почти бегом, поторопился скрыться.       Айзен остался стоять посреди двора. Ночной прохладный воздух пах цветущими деревьями.       «Безрассудно»… Из уст Шинджи слово звучало совсем иначе. Почти очаровательно.       Он не успел сделать и десятка шагов в сторону кабинета, как за спиной послышалось знакомое шарканье. А потом ладонь сжала запястье — крепко и требовательно.       — Соскэ!       Шинджи уже стоял перед ним, тяжело дыша — то ли от быстрой ходьбы, то ли от чего-то ещё. Волосы совсем растрепались. Он смотрел на Айзена снизу вверх и не отпускал его руку.       — Лампу потушил в кабинете? — спросил он.       Айзен моргнул. Вопрос был настолько неожиданным, что он на секунду завис.       — Она… затухла сама, — ответил он. — Масло кончилось.       Шинджи прищурился, изучая его лицо.       — А кабинет? Закрыл?       — Кидо.              Повисла пауза. Шинджи всё ещё держал его за запястье, и Айзен чувствовал, как подушечки пальцев настойчиво вдавливаются в кожу.       — Ладно, — выдохнул Шинджи и дёрнул его за руку. — Пойдём.       Он развернулся и зашагал, увлекая Айзена за собой. Ни объяснений, ни привычной колкости — только сутулая спина, развевающиеся волосы и рука, которая не разжималась ни на секунду.       Айзен опешил. Даже не нашёлся с комментарием. Он понял, что идёт за Шинджи молча уже второй поворот подряд и не пытается ни задержать, ни спросить.       Они остановились только у покоев капитана. Шинджи толкнул створки, втащил Айзена внутрь и лишь тогда разжал пальцы.       Было темно. Только свет улицы слабо лился серебром на татами, оставляя на полу длинные тени. У Шинджи пахло камфорой и ещё чем-то, что было неотъемлемой частью этого пространства. Запах самого Хирако, наверное.       Капитан стоял к нему спиной, тяжело дыша. Плечи его поднимались и опускались, кулаки сжимались и разжимались. Он молчал.       Айзен ждал. Сам не знал, чего именно.       — Это тоже безрассудно, — произнёс наконец Шинджи. Голос прозвучал как-то печально, словно он говорил сам с собой. — То, что я тебя сюда привёл.       Хирако шагнул к Айзену, медленно поднял руку, преодолевая невидимое сопротивление, и снял с него очки. Сложил их, убрал на полку.       — И это, — прошептал Шинджи, подаваясь вперёд, — тоже.       И поцеловал.       Сбивчиво, пробуя на вкус и чужие губы, и собственную смелость. Ладони легли на плечи Айзена, впиваясь ногтями в ткань, притягивая ближе. Тот позволил Шинджи вести, задавать ритм, и просто положил руки ему на талию.       — Хочешь остаться? — прошептал наконец капитан. Голос дрогнул на последнем слове, и он тут же добавил, отводя взгляд: — Если нет — я пойму. Это всё… Я просто… Нет, знаешь, вообще-то, тебе лучше свалить…       — Да, — перебил его Айзен.       — Просто… «да»? — Шинджи моргнул всего один раз.       — Просто «да».       Хирако замолчал и прищурился.       — Тогда… оставайся.       Он отступил на шаг, провёл ладонью по лицу и кивнул куда-то в сторону футона, не глядя на Айзена. Тот был уже расстелен. Видимо, Шинджи и не убирал его.       Капитан быстро переоделся в тонкую юкату и лёг первым, повернувшись на бок, спиной к Айзену, из-за остатков смущения или из-за привычки лежать одному. Соскэ разделся и опустился рядом. Несколько мгновений они не касались друг друга. Но Шинджи подвинулся назад, совсем чуть-чуть. Спина задела грудь Айзена. Тот понял без слов: приблизился, обнял поперёк живота, уткнулся носом в затылок.       Другая рука Соскэ сама потянулась к волосам. Пальцы погрузились в пряди, начали медленно перебирать их, распутывая оставшиеся мелкие узелки. Шинджи не шевелился, только дыхание его становилось глубже и ровнее.       — В кабинете там… ужас… порядок наводить теперь, — пробормотал он в подушку.       — Уберу утром.       — Завтра тренировка. Ты опоздаешь. Придётся мне.       — Не опоздаю.              Шинджи хмыкнул.       — Конечно. Ты же идеальный лейтенант.       — Пытаюсь выполнять свою работу.       — Вот это, если что, в обязанности не входит, — буркнул капитан.       Пальцы Айзена гладили висок, обводили ухо, спускались на шею и возвращались обратно. Шинджи чуть повернул голову, подставляясь под прикосновения, и Айзен заметил, как дрогнули ресницы — он закрыл глаза.       — Соскэ, — позвал он вдруг, — ты умеешь стричь волосы?       Айзен на секунду замер. Вопрос был настолько неожиданным, что он переспросил:       — Стричь?       — Ну да. Волосы. Умеешь или нет?       — Да. Я стригусь сам.       Шинджи резко обернулся, локоны выскользнули из пальцев Айзена. Взгляд пробежался по аккуратной причёске лейтенанта, по прядям, обрамляющим лицо. Капитан изучал в темноте его несколько секунд, потом фыркнул и снова отвернулся, укладываясь обратно.       — Они путаются, — буркнул он в подушку. — Достали уже… Подстрижёшь?       — Почему вы сами не?..              Шинджи притих и скованно пожал плечами.       — Неудобно. Не знаю. Не получается. Пытался несколько раз — выходило дерьмово. А другим… — Он запнулся. — Не хочу, чтобы трогали. Поэтому и хожу с длинными. Чтобы не стричь часто.       Айзен смотрел на его голову, на то, как кончики, выгоревшие на солнце, рассыпались между ними. Шинджи доверял не просто тело, не просто стыд. Волосы. То, что можно испортить одним неверным движением.       — А чёлка? Вы же носите чёлку.       — Чёлку я сам. Каждый раз. Поэтому она всегда разная и кривая. — Он замолчал, потом добавил грозно: — Что, не заметил?       Айзен тихо рассмеялся.       — Я думал, так задумано. Что это… образ.              Шинджи резко обернулся через плечо, сверкая глазами.       — Образ?! Ты серьёзно? Я, вообще-то, мучаюсь, всегда надеюсь, что получится ровно, а ты думал, это часть образа?       — Прошу прощения, капитан. — В голосе Айзена всё ещё звенела улыбка. — Теперь я буду знать.              Шинджи буркнул что-то неразборчивое, снова уткнулся в подушку. Плечи расслабились.       — И чего? — спросил он глухо. — Стричь будешь?       — Подстригу, — ответил Айзен просто. — Если вы хотите.              Шинджи кивнул, не оборачиваясь. Потом добавил:       — Хочу.       Айзен опять запустил пальцы в волосы с новым чувством. Он представлял, как будет держать ножницы, как будет срезать кончики, как капитан доверчиво сядет перед ним. Скользнула и мысль, как он отсекает их по самые плечи, как красный от злости Хирако орёт и хватается за голову… Айзен не сдержал смешок.       — Эй, я ведь и передумать могу, — пробубнил Шинджи, толкаясь локтем.       — Я знаю.       Они замолчали. Айзен лежал и думал о стрижке, о масляном пятне на столе, о туши на татами и о том, как Шинджи втащил его в свою комнату и снял с него очки.       Прошло ещё немного времени. Дыхание рядом стало совсем ровным. Айзен продолжал гладить голову, смотрел в темноту под потолком и чувствовал, как тепло чужого тела просачивается сквозь юкату, как под ладонью мерно вздымается и опускается живот.       — Соскэ, — пробормотал Шинджи уже сквозь сон, — ты ещё здесь?       — Да.       — Ладно… — Он зевнул, поёрзал, устраиваясь удобнее. — Всё-таки… я тебя не уволю. Пока.       Айзен прикрыл веки, но не спал. Слушал, как цикады за окном ведут бесконечную песню, и не думал ни о чём, кроме тепла в руках.       Это было… безрассудно.       Ему нравилось это слово.