FR-26V-16-03869

Флинс медленно открыл глаза. Он лежал на снегу и смотрел в бесцветное зимнее небо. Вокруг было холодно и совершенно тихо. Он не чувствовал, как мороз забирается под одежду, сковывает руки и ноги и сжимает в тисках легкие, вместо него ощущая лишь странную, звенящую пустоту. Слишком знакомую. Пустоту, которой не должно быть внутри живых людей, которая не должна до краев заполнять тело, словно пустой стеклянный сосуд, не оставляя после себя ничего, кроме тишины. Тишины вокруг, в голове и груди. В груди... Кирилл медленно поднял руку и опустил себе на ребра. Стука сердца и впрямь не было слышно. Разве что дело было в его окоченевших пальцах. Флинс поднес ладонь к лицу, перекрывая серое небо. Кожа выглядела бледнее обычного, но боли не было – тело не чувствовало вообще ничего. Он тихо выдохнул. В морозном воздухе не осталось ни облачка. Повернуть голову не составило труда. Кирилл царапнул щекой по ледяной корке, но понял это только по звуку. Поначалу он увидел лишь разметавшиеся по снегу собственные волосы, а затем поднял взгляд. Он лежал посреди заснеженной поляны, а вокруг темнел лес. Верхушки старых елей уходили высоко в небо, упираясь макушками в дымчатую сталь, а молодые елочки зеленели у самой земли, укрывая под собой островки земли, усыпанные рыжей хвоей. Кирилл не знал этого места. Все вокруг казалось нереальным, словно во сне, который вспоминаешь сквозь время и не можешь понять, что именно тебе снилось. Между темных стволов белел снег, перемешанный с упавшими еловыми ветками и корой, и Флинсом овладело странное ощущение, будто он знает, куда идти. Оно исчезло так же внезапно, как и появилось, но он уже поднялся со снега и сел, оглядывая себя и свою одежду. На нем были только брюки, сапоги и пальто. Это пальто словно явилось из прошлого: длинное, намного ниже колен, тяжелое... наверняка теплое. В детстве он надевал точно такое же: накидывал на плечи колючую темно-синюю ткань с отцовского плеча и ходил взад-вперед по коридору, довольный тем, как волочится следом за ним по полу королевская мантия. Ему нравилось чувствовать себя так ближе к отцу, который пропадал на вахте долгими зимними вечерами и не всегда возвращался к утру. Нравилось представлять, что вместо тяжелого старого пальто это папа его обнимает. Сам Кирилл никогда такое не носил. Всегда выбирал только черное, фасоном поуже и покороче, со стильными лацканами и тонким поясом, и вешал в шкафу вместе с кожаной курткой, чтобы не чувствовать въевшегося в подкладку запаха пыли, нафталина и горького табака. Сапоги были его. С острым носом и серебряными пряжками. На контрасте с пальто они смотрелись почти чужеродно. Он провел ладонями по лицу, убирая волосы с глаз, и огляделся. Кругом, насколько хватало взгляда, был только чистый белый снег. Как бы Флинс здесь ни оказался, он не оставил следов. Воздух по-прежнему звенел тишиной, когда он поднялся с земли. Не было ни ветерка, что пошевелил бы еловые ветви и тронул за волосы; лес казался застывшим, словно на картинке. Лишь хрустящий под подошвами снег выдавал, что реален. Уже не колеблясь, Кирилл сделал шаг. Затем второй, третий, – и ступил под сень высоких елей. Все равно ему было больше некуда идти. Ветви сомкнулись у него за спиной, и с одной из них с тихим шорохом осыпалась шапка снега. Флинс обернулся на звук, но лес уже вновь погрузился в тишину. За всю свою жизнь Кирилл побывал во многих лесах как в Снежной, так и за ее пределами. Он очень любил природу, любил оставаться с ней наедине и просто быть, слоняясь между деревьев или сидя на снегу, облокотившись спиной о поваленный ствол и глядя ввысь, где светилось среди голых верхушек голубое небо. Но, как ни старался, не мог вспомнить этого места. Самый обычный заснеженный лес. В голове по-прежнему было пусто. Флинс скользил взглядом по одинаковым темным стволам, изумрудной хвое и хрустящему под ногами влажному полупрозрачному снегу. На нем бы красиво играл солнечный свет – он однажды рисовал такую картину, – но солнца здесь не было. Как не было и луны, и боли, и холода, и, наверное, времени. Кирилл не мог представить, сколько прошагал так, петляя между деревьями, а дороги так и не было видно. Конечно, если она вообще здесь была. Он прокладывал себе путь сам, переступая через опавшие сучья и огибая старые пни. Пару раз ему чудилось, будто где-то журчал ручей, но поднимая голову и оглядываясь, понимал, что это лишь его воображение. Он все так же не чувствовал холода, что к этому моменту уже давно должен был жечь его голые пальцы, перехватывать горло, не замотанное шарфом, больно щипать за нос и за щеки, но зато прекрасно ощущал тяжесть пальто на плечах. Оно мешало идти, придавливало к земле с такой силой, словно было вылито из свинца: длинное, несуразное, чересчур широкое в плечах – даже в свои почти тридцать он так и не перерос отца. С каждым медленным шагом хотелось снять его все сильнее, но Кирилл понимал, что в одной тонкой нижней рубашке, спрятанной под низом, околеет уже через несколько шагов. Он не ощущал его на себе, но знал, что мороз – прямо здесь, трещит и скалится в прозрачном воздухе, и никуда не уйдет, пока не превратит его волосы в сосульки, а дыхание – в иней. Пальто хотя бы грело, пускай Флинс этого и не чувствовал. Он не знал, почему идет вперед, почему до сих пор не остановился, почему не лег в снег под одну из елок и не закрыл глаза, отдаваясь во власть зимней тишине и темноте. Почему вообще открыл глаза на той поляне, зачем повернул голову, разглядывая небо, а затем и заснеженный лес. Он пытался нащупать внутри себя что-то помимо пустоты, но не мог. Даже те редкие воспоминания, что приходили на ум осколками и обрывками, как запах отцовского пальто и мазки масла на холсте, не вызывали ничего, кроме равнодушного спокойствия. Душа застыла, словно поверхность темного озера, зеркальная и недвижимая, готовая схлопнуться над головой каждого, кто по неосторожности подойдет слишком близко или будет вглядываться в нее слишком долго. Флинсу просто хотелось почувствовать хоть что-то. Бесцельно странствуя среди заснеженных елей, он напоминал себе потерянного призрака, который не помнил, для чего остался на этой земле, и ощущение это было не самым приятным. Тишина и пустота – все, что от него осталось. Но в отличие от призрака, у него все еще было тело. Пальто не могло держаться в воздухе просто так, а вес его был слишком реальным, чтобы сохраниться только у Кирилла в памяти. У него были руки, которые прикасались к древесной коре, блестящему снегу, держали испачканную красками кисть, переворачивали страницу книги, сортировали отчеты, обнимали кого-то, запуская пальцы в мягкие волосы. У него были ноги, которые несли его через лес, время от времени утопая по колено в снегу и спотыкаясь о спрятанные в сугробах коряги, которые вели его всюду, куда звала его душа, всюду, где были красивые озера и расцветали красками закаты. У него были воспоминания, которые копились внутри одним-единым плотным комом, не способные прорваться сквозь пустоту. Воспоминания о чем-то… или о ком-то. О ком-то, кого Кирилл, должно быть, сильно любил. Впереди между стволами замаячил серый просвет. Флинс видел его и раньше, но лишь сейчас он, казалось, наконец приблизился. Куда он выведет? На дорогу? В город? На поляну? Может ли быть, что все это время он просто ходил кругами и в итоге вернулся туда же, откуда начал свой путь? Кирилл выпутался из ветвей молодой елочки, за которые зацепился подолом пальто, и устремился вперед, спотыкаясь о корни и глубокий снег. Последние ветки он раздвинул руками, выходя из-под сени елей к небольшой замерзшей реке. Припорошенный снегом лед сковал камни и несколько еловых лап, неосторожно склонившихся слишком низко к воде. Флинс присел у самого берега и провел по нему пальцами, счищая снег – а затем внезапно вспомнил это место. Алатырь, лето, отпуск в горах. Даже под ярким солнцем вода, бурная и кристально-чистая, по-прежнему оставалась ледяной. Кирилл тогда окунул в нее руку и едва не охнул от боли. А сейчас, проведя ладонью по льду, ничего не почувствовал. Но в тех горах не было такого большого и густого елового леса. Он продолжался сразу же за узкой горной рекой, но Флинс не стал переходить на другой берег – вместо этого развернулся и шагал вдоль воды, туда, куда, как ему казалось, стремилось течение. Медленно, то и дело путаясь в полах пальто и спотыкаясь о заснеженные камни и бревна. Холодное серое небо глядело на него сверху вниз. Тело не чувствовало усталости, но в голове постепенно нарастал тихий гул. Монотонный, изнуряющий, идущий словно изнутри, а не снаружи. Кирилл зажимал уши руками, но все равно слышал его: всепроникающий призрачный звук. На частоте, где звенел мокрый хрустальный ободок и гудели высоковольтные провода. Он не заметил, когда река справа внезапно закончилась, а над головой вновь сомкнулись деревья – среди елок появились березы, высокие и тонкие. Лес стал реже, светлее, но впереди все так же не было ни тропы, ни просвета. Флинс сделал шаг вперед и, внезапно оступившись, с плеском провалился по колено в воду. В неподвижной темной глади, словно в зеркале, отражались березовые стволы и серое небо. Он сделал шаг вперед, пытаясь разглядеть в ней собственное лицо, но по воде пошли круги, стирая отражение. В промокшем пальто и брюках Кирилл выбрался обратно на снег и медленно пошел вперед. Среди еловых стволов звенела морозная тишина. Болото было усыпано опавшей хвоей и заросло тусклой пожухлой травой. Тут и там виднелись упавшие в воду березы, торчащие со дна ветки и бревна. Островки снега становились все меньше, и перебираться с одного на другой Кириллу в мокрой одежде было все тяжелее. Слабо, точно боль после сильной анестезии или реальность после долгого сна, тело начинал охватывать холод. Так медленно, что он поначалу решил, будто ему кажется. И лишь когда снова оступился, соскользнув ногой в болото, понял, что оно ледяное. Холод вгрызся в ногу стальными тисками, и Флинс от неожиданности стиснул зубы, сдерживая стон. Оказалось, что мокрые брюки все это время противно липли к телу, а пальто тянуло вниз мертвым грузом. Выбравшись на снег, он на мгновение прислонился лбом к стволу, пережидая боль. Потом приоткрыл глаза и бережно провел ладонью по березовой коре. Она была гладкой и такой светлой, что казалась прозрачной. Сквозь нее проглядывался остальной лес и темное болото, перемигивающееся кругами на воде. На глубине скалились чьи-то лица, черными провалами глаз глядя прямо на Кирилла. Тот моргнул, отстраненно понимая, что у него начинаются галлюцинации. Скорее всего, он просто скоро потеряет сознание от переохлаждения, так и не найдя выхода из этого леса. Мысль была простой и логичной, но что-то в ней не давало покоя. Флинс вцепился в березу обеими руками, вдыхая морозный воздух. Почему-то он не мог позволить себе здесь умереть. Эта мысль казалась даже немного обидной. Пустота внутри откликалась, рвалась в груди; ей было больно и тесно. Так же, как и много лет назад. Хотелось просто закрыть глаза и больше не открывать. Лечь на снег, развеяться по ветру вместе с белыми хлопьями, соскользнуть в темную воду, чтобы неподвижная гладь, усеянная еловыми иголками, тихо сомкнулась у него над головой. Чтобы скалящиеся под ней лица исчезли. Чтобы он больше ничего не чувствовал. Тихая, умиротворенная смерть в объятиях природы. То, о чем он всегда мечтал. Всегда ли?.. Он неслышно выдохнул из легких последний воздух. Голова кружилась, тело ощущалось неподъемным, словно выточенным изо льда, но он заставил себя зажмуриться и, не думая ни о чем, оттолкнуться от березы и сделать шаг. Потом второй. Третий. Снег хрустел у него под ногами, разрывая покров тишины, направлял его сквозь темноту. Четвертый. Пятый. Шестой. Кирилл шел вперед, вытирая слезы с ресниц сразу же, не дожидаясь, пока они прольются и замерзнут у него на щеках. Холод кусал его за ноги, безжалостно жалил в лицо, хрустел костями. Седьмой. Восьмой. Девятый. Когда он открыл глаза, снега вокруг стало больше. Болото постепенно мелело, отступая от ледяных берегов. Несколько слез скатились вниз и сковали холодом щеки. Флинс тщетно тер их онемевшими пальцами, вглядываясь вперед, в просвет между елками. За ними белел снег, и, кажется, тропа. Пятнадцатый. Шестнадцатый. Двадцать второй. Кирилл вышел из леса к заснеженной железной дороге. Рельсы были пусты; вокруг виднелись лишь поломанные ветром березы и высокие заросли пожухлой травы. Далеко впереди темнел силуэт семафора, который не горел ни зеленым, ни красным. Пейзаж напоминал тот, что был виден из окна, когда поезд проезжал где-то между Морепеском и Сретоморозском: те же безжизненные снежные пустоши, поваленные деревья вдоль рельсов, которые никто не распиливал и не убирал, и глухой лес на сотни миль вокруг. До ближайшей станции отсюда было, наверное, около десяти часов пути пешком, а до ближайшего поселения – и того дольше. Кирилл неосознанно обхватил себя за плечи, разглядывая засыпанные снегом шпалы. Выходит, он в Снежной. Но почему так далеко от дома?.. Подул ветер, и начался снег. Флинс стоял и смотрел на рельсы. Боль и холод не вернули с собой память. В голове по-прежнему было пусто, как и вокруг. Дрожа на пронизывающем ветру, он перешел железную дорогу, то и дело оглядываясь по сторонам и щурясь от летящих в лицо хлопьев, и снова шагнул под сень облетевших деревьев. Холодное небо проглядывало в прорехи между ветвей, и Кирилл опускал голову, стараясь укрыться от этого равнодушного взгляда. У пальто не было капюшона, и снежинки оседали в спутанных волосах, таяли на ресницах. У него не было сил, чтобы их смахивать. У него не было сил ни на что, кроме как просто идти вперед. Переставлять окоченевшие ноги и не обращать внимания на судорогу, на то, как они подкашиваются при каждом шаге, грозя уронить его в снег и больше никогда не поднять. – Иллуги, прости... – вырвалось у него так тихо, что Флинс поначалу не расслышал собственных слов. По щеке вновь скатилась одинокая слеза и сорвалась вниз, расцветая на темно-синей ткани мокрым пятном. Снег усиливался. Кирилл, как мог, отряхнул от него волосы и обмотал их вокруг шеи вместо шарфа. Ели вокруг почти полностью исчезли. Теперь его со всех сторон обступали березы, и среди полосатых стволов Флинсу то и дело мерещился чей-то силуэт. Его имя все еще дрожало на губах обрывком теплого дыхания. – Иллуги, – позвал он вновь. Шепот снега стал ему ответом. – Иллуги! Морозный воздух драл горло, обжигал легкие. Кирилл пробирался сквозь снегопад, не прекращая звать и вглядываться в белую мглу. Пару раз ему почудилось, что впереди кто-то промелькнул, и это придало ему сил. Редкие, но густые еловые лапы хлестали его по щекам, осыпая фонтанами снега, но Флинс только ежился, чувствуя, как он попадает за воротник, и шел дальше. Пару раз ему казалось, что он снова стал призраком: летел сквозь лесной бурелом, не ощущая ни снега, ни холода. Но потом обмороженные пальцы вспыхивали болью, и Кирилл вытирал ими слезы, шагая вперед. Впереди, среди темных стволов и сугробов серого снега, ярко светился невысокий силуэт. – Иллуги… – прошептал Флинс, протягивая руку, но его пальцы поймали лишь воздух. Силуэт повернулся и, казалось, улыбнулся ему. А затем отважно пошел прямо сквозь снежную бурю. Он смотрел на него, уронив руки вдоль тела, а потом неуклюже, то и дело спотыкаясь об обледенелый край пальто и рыхлый снег, поспешил следом. Флинс не знал, сколько времени они шли и что творилось вокруг; он смотрел только на сотканную из яркого света фигуру, что вела его вперед сквозь снегопад. Ее образ так ярко отпечатался у него на сетчатке, что, когда он исчез, растворившись в воздухе, Кирилл не сразу это заметил. Между деревьями всего в нескольких шагах от него сиял широкий просвет, лучился ярким зимним солнцем и искрящимся снегом. За его спиной бушевала метель, но Флинс видел лишь чистое голубое небо без единого облачка. Закрыв глаза, он шагнул вперед. Фигура в коричневом полупальто стояла на краю обрыва, глядя вдаль, на синие силуэты гор, окутанные облаками. Легкий ветер гладил пепельно-красные волосы. Снег искрился на солнце, переливаясь перламутровыми искрами, и тихо хрустнул под подошвой сапога, когда Кирилл сделал шаг. Иллуги обернулся: солнце ярко блеснуло на его серьге, осветило лицо и широко раскрытые глаза. Флинс тут же замер на месте. – Что… с твоими глазами? Иллуги замер тоже и удивленно дотронулся пальцем до родинки. – А что с ними не так? Вместо знакомых темных омутов на Флинса глядели два горных озера такой чистейшей голубизны, что больно было смотреть. Яркие, как небо над их головами, и прозрачные, словно лед на Северном море. Солнечные лучи забирались под светлые ресницы и дробили их на бесчисленное количество осколков. – Господин Флинс? – нерешительно окликнул Иллуги, и дыхание вырвалось у него изо рта облачком пара. Чистый морозный воздух звенел вокруг них, кусал за щеки и нос, но как-то спокойно, по-особенному ласково, словно желая не убить, а подразнить; ветер качал мягкие еловые ветви и грозди рябины, схваченные легким морозцем. Кирилл хотел что-то сказать, но не смог. Он чувствовал, как ветер шевелит его челку, развевает волосы, а щеки пылают ярче заиндевелых ягод, и не только от холода. Весь холод вдруг куда-то исчез: истаял под солнцем, развеялся по ветру вместе с болью и пустотой. Он положил ладонь на грудь и ощутил, как стучит под ней сердце. Может быть, даже немного быстрее обычного. Иллуги стоял прямо перед ним, и солнце освещало его лицо. Блики играли на поверхности замерзшего горного озера, и Флинс потянулся к нему рукой. В следующую секунду его отбросило назад с такой силой, что перед глазами вспыхнула темнота. Он проехался спиной по ледяному насту, больно ударился головой. Мир на мгновение мигнул и погас. Краем глаза Кирилл увидел, как Иллуги пытается отползти от края обрыва, цепляясь руками за рыхлый снег. Его серьга поймала солнечный отблеск и сверкнула так ярко, что на секунду затмила собой солнце. – Кирилл, – испуганно выдохнул Иллуги, и Флинс вновь протянул ему руку, но не успел. В следующее мгновение все накренилось, и он соскользнул в пустоту.