День 3. Былое не возвращается

      Шторы на кухне так и остаются незадвинутыми, поэтому в окна врываются разноцветные отблески мегаполиса с его рекламными баннерами, яркими вывесками и просто цветастыми огнями окон соседних небоскрёбов. Александру раньше казалась раздражающей вся эта мишура, а сейчас странным образом успокаивает — может быть потому, что Тамерлану нравится.       Андроиды не способны испытывать эмоции.       Но разве то, как Лан замирает на секунду перед окнами, как поблескивают его глаза в полумраке и как взгляд постоянно соскальзывает на огни, что бы он ни делал, можно интерпретировать иначе? Это слишком похоже на восхищение.       В материалах дела по ОЛе было указано, что её разработчица изучала эмоциональный интеллект и стремилась сделать андроидов психологически подобными человеку. Судя по всему — что-то ей всё-таки удалось… — Прости, я пропустил обед, — Александру не хочется отпускать его руку. Пусть он и знает, что должен. — Осталось что-то для ужина? — Да, конечно, — Лан едва заметно вздрагивает от мягкого поглаживания большим пальцем по внутренней стороне запястья и слишком быстро выдёргивает руку, чтобы Александр поверил, что это всего лишь ради приготовления еды. — Ростбиф со сливочно-грибной подливой, картофельное пюре и салат из свежих овощей. Пожалуйста, садитесь, я сейчас всё подам. — Садись. Если уж мы начали на ты, — Александр усмехается и послушно устраивается за столом, позволяя Лану заниматься всем остальным. Тимофей не умел готовить.       Или просто об этом не сказал? — Это неправильно. — При чужих называй, как положено, — если уж они выяснили, что Тамерлан личность, а не просто программа, то и общаться с ним Александр будет так, как привык говорить с людьми. И плевать, насколько это неправильно. — А я хочу слышать «ты». — Я попробую, — он отворачивается, делая вид, что страшно занят готовкой, но Александр успевает заметить странное выражение лица, хотя и не может его расшифровать. Боль? Страх? Что-то ещё?       Не понять, однако ему всегда нравились загадки. И эту он тоже обязательно разгадает, только дайте время.       Нож стучит по доске чуть громче, чем это требуется, и металлическая ложка позвякивает, когда Тамерлан выкладывает картошку из кастрюли в тарелку. — Ты знаешь ОЛЮ? — сменить тему беседы посреди разговора излюбленный приём Александра. Чаще всего люди в такие моменты испытывают растерянность и невольно выдают себя, либо начиная неумело лгать, либо ляпая правду, прежде чем успеют подумать. Интересно, сработает ли с андроидом? — Я… да, — Тамерлан смотрит удивлённо, приподняв одну бровь, и эта человеческая мимика неожиданно делает для Александра намного легче примирение с мыслью, что им придётся сосуществовать ещё шесть дней. — Почему вы спрашиваете? То есть спрашиваешь?       Он поправляется быстро, но Александр всё равно поджимает губы и осуждающе качает головой. Попытка отстраниться не сработает, потому что Лан-андроид устраивает его гораздо меньше, чем Лан-личность. Даже если это всё равно не человек. — Что ты о ней знаешь?

***

      Одна из самых раздражающих вещей в бытии андроидом — то, что тебе больше не нужно есть (во всяком случае человеческую еду). Будь Тимка всё ещё человеком, он бы мог налить себе чай, долго крутить в руках чашку, отпивая по глотку, а там, глядишь, и надумал бы, что ответить на Сашкин провокационный вопрос. Но у него нет этого времени и нет возможности уклониться от ответа под благовидным предлогом, а зелёные глаза напротив становятся всё холоднее с каждой минутой… — Честно говоря, не так много, — в отношениях с Сашей честность не лучшая политика, если ты хоть на гран в нём сомневаешься, это Тимка помнит по прошлому опыту. Но в этот раз он выберет не сомневаться, а доверять. Просто потому, что — кому ещё? — Что ты хочешь о ней узнать? — Как вы познакомились? — Сашка смотрит серьёзно, но в его глазах прячется грусть: он знает. Он наверняка знает, как именно они познакомились. Только… Должен ли Тимка ему рассказать? — Мы… Я не помню. Когда очнулся, она была рядом, вот и всё, — ложь, ложь, ложь. Но если он признается в том, что Оля была на флэшке Оникса, которую он тогда не отдал Сашке, тот наверняка будет винить себя в произошедшем. И без того винил… А Тимофей не желает перекладывать свои идиотские поступки и ошибки на чужие плечи. Сам дебил, сам и понесёт ответственность. У Сашки без того довольно хлопот и причин для чувства вины. — Ты не помнишь своего прошлого? — ложечка, которой Саша мешает кофе, стучит о стенки чашки чересчур громко. Звонко. Острый звук ввинчивается в уши, причиняя боль, но Тимка не пытается даже снижать чувствительность слухового модуля, потому что от этой боли странным образом легче. — И… всё равно здесь? — Да, — лучше так. Легче. Тимофей Павлов умер тогда, два года назад, окончательно и бесповоротно. Об этом известно всем, это зафиксировано в документах, его тело кремировали, а цифровая копия… Разве это можно на самом деле называть жизнью? Тимка жалеет, что не способен на самом деле стереть воспоминания, что пришёл сюда, сам толком не зная зачем, что снова ворошит прошлое и трепет Александру нервы. Но, может быть, если он соврёт, если убедит его, что больше нечего искать, что больше ничего не осталось, Сашке станет по-настоящему легче? Хотя смешно, что в прошлый раз их отношения уже начинались снова точно так же. И тогда лишение воспоминаний ему совсем не помогло. — Но зачем? — лицо Сашки искажается болью, настоящей, неподдельной, острой, впивающейся и в Тимофея как нож в консервную банку. Вскрывающей и заставляющей отвечать, балансируя на тонкой грани между правдой и ложью во спасение. — Потому что она рассказала мне. Я хотел увидеть тебя. Изучал своё прошлое, смотрел записи с камер, следил за нашими свиданиями… Подумал, забыл ли ты меня? Всё ли у тебя хорошо? Не мог отделаться от этой мысли, хотя знал, что это неправильно. Искал информацию, о тебе, о своих друзьях, о том, кто я… Оля против того, чтобы я приходил сюда. Но ты выглядел… потерянным. Я не смог не прийти. — Ненавижу! — чашка летит в голову и Тимка рефлекторно уклоняется, отбивая её. Остатки кофе расплёскиваются по лицу, по одежде, и остаётся лишь радоваться, что он успел остыть. Осколки звонко раскатываются по кафелю пола. — Придурок! Долбанный ты кретин, Крыс! Сашка вскакивает из-за стола, бросается вперёд, сжимает его плечи, прижимаясь слишком близко… Тимка сглатывает, одновременно пугаясь этой вспышки и задыхаясь от влечения: сейчас Александр красив, потрясающе красив, как всегда, когда ярость зажигала в нём внутренний огонь, и раньше Тимке нравилось злить его, чтобы увидеть эти глаза, мечущие молнии, и оскал, нахмуренные брови… — Ненавижу, — пальцы впиваются в плечи, ногти в кожу — даже сквозь рубашку, и Тимке больно, только всё равно хорошо. Он позволяет прижимать себя, сам кладёт руки на плечи Сашки, осторожно касается его лица, проводит указательным пальцем по морщинке на лбу, и Сашка вжимается лицом в его ладонь, как кот, закрывая глаза, требуя ласки. — Почему ты не пришёл раньше… Почему опять не сказал… — Прости.

***

Должно быть, их связь по-настоящему проклята. Александр не верит в магию, однако это единственное, чем можно объяснить повторяющийся идиотизм ситуации: снова, второй раз они встречаются, когда Тимофей потерял память, и снова Александр влюбляется в него, не способный остановить процесс. Когда они заговорили в первый раз, в ресторане, куда пришли обсудить проект Оникса по преобразованию Новгорода, Александр был уверен, что никогда не пожелает, чтобы их с хакером, представившимся Крысом, связывало что-либо за пределами рабочих отношений. А через неделю задыхался под ним, вжимаясь лопатками в кровать и сгорая от любви. Когда Тимофей потерял чип памяти, забыв об их отношениях и связи, Александру показалось, что это всё разрушит и больше они никогда не посмотрят друг на друга, как на любовников. Что он выберет своих друзей и возненавидит Оникс. Но всего через три дня они целовались на крыше его комнаты и внутри снова плескалось ядовитое вино любви. И то же самое происходит сейчас: Александр целый день убеждал себя в том, что в цифровой копии не осталось ничего от Тимофея, ему прямо сказали, что даже воспоминания стёрты, но он всё равно цепляется за плечи Лана, готовый покрывать поцелуями знакомое лицо с виноватым выражением, задыхающийся от нежности и надежды… Если Лан ничего не помнит, значит они могут начать с начала? «Бред, Господи, какой же бред! Что начать? Он андроид! Это всего лишь цифровой слепок, лишённый последних остатков личности, даже воспоминаний! Что ты собираешься начинать с ним, кретин?» — Ты прости, — Александр отстраняется, проводит по лицу рукой, беря себя в руки, кусает губы. — Я не должен на тебя срываться. Я знаю, для тебя это не имеет значения, ты вообще мог не приходить… Спасибо, что всё-таки пришёл. Тимофей — Тамерлан, надо привыкнуть, — ещё более виновато улыбается, и кофе капает с кончика его носа. Смешной такой. — Всё в порядке. Я понимаю… Ну, или думаю, что понимаю. По крайней мере, пусть я не могу почувствовать сейчас эмоции, я помню, как это было. Хотя не помню событий, странно, да? Чувства есть, только они воспоминания. А воспоминаний нет, хотя они как раз единственное, что у меня записывается. — Иди умойся и переоденься, — Александр выдыхает, отступает ещё на шаг, старательно сосредотачиваясь на делах, а не на мыслях о том, что Лан это действительно, черт побери, Крыс, его Крыс, его Тимофей… Но, хоть разум всё понимает, сердце не способно отличить синтезированную любовь от настоящей. Так же, как Александр никогда не чувствовал, чем отличаются синтезированные фрукты и настоящие. Идиот.

***

Тимка смотрит в зелёные глаза Александра и не чувствует ни текущего по волосам и одежде кофе, ни влажной из-за этого ткани… Только какую-то острую, пронзительную нежность (которую он не должен чувствовать, ведь не должен же, да?), сжимающую сердце. Впрочем, может быть, это всего лишь программный сбой из-за того, что его сенсорная система была перегружена разлитым на него горячим напитком. Да, скорее всего. Это скоро пройдёт. — Давай я сначала осколки уберу. Где веник? — Я сам, — Александр берёт его за руку и как маленького ведёт к ванной. — Умывайся. Сейчас принесу одежду. Вообще-то андроидам положены специализированные костюмы, вроде униформы, и Тимка сейчас именно в таком, а сменный лежит в кейсе доставки, спрятанном за шкаф… Но почему-то напоминать об этом Тимка не решается. Просто покорно снимает костюм, складывает его в стиральную машину, а затем залезает в душ. У андроидов вообще-то хорошая защита от воды, особенно у новых моделей. — Кхм, — голос Александра срывается, а лицо стремительно краснеет, Тимка видит это в отражении на плитке и усмехается, но не успевает повернуться: — Оставлю здесь. Потом приходи в гостиную, договорим. Может это и неправильно, но Тимка чувствует, как жадно чужой взгляд скользит по обнажённой спине, пояснице, ягодицам и бёдрам, как Александр медлит, прежде чем выйти, и мучительно борется сам с собой, чтобы не остаться. Это должно отталкивать, потому что он только что узнал, что его бывший извращенец с тягой к роботам, но вместо отвращения внутри сладкая дрожь и желание, чтобы Александр проиграл собственным демонам. Хотя бы потому, что Тимка своим проиграть не способен. Сухая ткань льнёт к коже, и оказывается, что футболка со штанами намного приятнее навороченного универсального суперсовременного дышащего комбинезона из невероятно крутых материалов. Хотя это всего лишь дешёвый хлопок с легкой примесью синтетики. А может дело в том, что от одежды, даже выстиранной и высушенной, всё ещё пахнет Сашкой? Тимка смотрит на себя в зеркало, расположенное над раковиной, пугаясь собственной похожести на человека, а затем со смешком повторяет, прежде чем выйти в гостиную: — Никаких андроидов в твоей ванной, да?

***

Александр определённо сошёл с ума. Полностью, окончательно, без малейших шансов вернуть рассудок. Сбрендил, двинулся, вызывайте бригаду и увозите в дурку… Только это безумие ему нравилось. Пусть так, пусть это бред, галлюцинации, что угодно — только он мечтал об этом все последние два года, убивая сам себя и воя по ночам в пустой квартире от тоски. Ложь, что смог бы забыть. Ложь, что справился бы, что однажды отпустило б, что он сумел бы выбраться из этой зависимости, всё ложь! Александр всегда был слишком эмоциональным, слишком остро вспыхивал каждым чувством, потому и влюбившись требовал всё или ничего. Либо любовь, либо смерть. И сейчас, когда мир дал ему шанс хоть на секунду почувствовать возвращение этой любви, все логичные рациональные мысли сдавались под натиском эмоций. Можно было бесконечно повторять себе «Это всего лишь робот, всего лишь копия, он не сможет заменить тебе Тимофея, да и не должен» — сердце, глупое сердце, всё равно уже приняло Тамерлана, отчаянно толкая хозяина на глупости. Сколько бы Александр ни напоминал себе, что цифровая копия это убийство, что она лишь имитирует личность, это просто программа, которую можно изменить и которая не способна чувствовать, только изображать чувства… Он хотел Лана. Во всех смыслах — хотел его тело, хотел говорить с ним, хотел имитированных эмоций, которые не был способен отличать от настоящих. Хотел, чтобы Лан остался, чтобы вёл себя, как Тимофей, чтобы можно было забыть об ОЛе, о случившемся, о чём угодно, кроме того, что теперь Тимофей полностью, безраздельно, абсолютно принадлежит ему. И хуже всего, что, зная себя, Александр признавал: его мораль достаточно гибкая, чтобы позволить это. Чтобы найти оправдания. Чтобы придумать причины и убедить себя пойти на поводу своих желаний. Чтобы дать себе волю и, утешая собственный эгоизм, солгать, украсть, убить — что угодно, лишь бы Тимофей, в любом его виде, оставался с ним. Оставался якорем, который будет держать разум, не позволяя скатиться в саморазрушение или ненависть ко всему миру… — Всё в порядке? Знакомый голос врывается в мысли, заставляя поднять голову, поймать взгляд и задохнуться от того, насколько сейчас Лан… человечен. Если присмотреться — его внешность всё-таки отличается от Тимофея, как-то мягче, что ли, чуть гармоничнее, чуть правильнее, чуть-чуть идеальнее. Будто улучшенная версия. Но это не имеет значения, потому что Александр слишком хорошо помнит и воображение исправляет все возможные недостатки. — Да. Я… Задумался. — Ты убрал на кухне? — Разумеется. И убрал еду в холодильник, — глупость какая-то, говорить о бытовых вещах, когда им так многое нужно обсудить, только слов найти, чтобы продолжать разговор, не получается. Лан подходит ближе и осторожно садится на диван рядом. Сквозь тонкие домашние штаны Александр чувствует бедром жар его тела, но не отодвигается, наоборот, берёт за руку, рассматривает, изучая внимательно всего, с ног до головы. — Так лучше, не носи больше тот костюм. Хотя бы дома, — не приказ, просьба. Александр не чувствует себя в праве приказывать ему, и не только потому, что это Тимка, но и просто… Слишком много человеческого. Не важно, чьего. — Мне тяжело смотреть, когда ты притворяешься андроидом. — Хорошо, — Лан говорит тихо, потерянно, отводит взгляд, но не выдергивает руку — только пальцы подрагивают. Удивительно точная имитация для машины. — Но… Я ведь и есть андроид. — Не неси чушь! — Александр взрывается, как обычно быстро, яростно, сжимает в пальцах его руку, хватает за лицо, заставляя поднять подбородок и посмотреть в глаза. — Я не твой хозяин! И не смей снова притворяться тупой жестянкой, засранец, с меня хватит и того, что ты целый день издевался надо мной! Дёрнувшись, Лан выворачивается, точно ртуть выскальзывает из-под его рук, а через минуту Александр уже лежит на диване, подмятый горячим телом, прижатый, с руками, вывернутыми наверх и сцепленными за запястья… — Тогда кем мне притворяться, Саш? — их лица слишком близко, одежда слишком тонкая, вообще всё слишком, вся эта близость… — Собой. Притворись собой. Пожалуйста. Шёпот на грани слышимости, постыдный, потому что это проигрыш самому себе, и отчаянный, потому что это то, чего Александр на самом деле хочет. Ему нужен Тимофей и плевать, как именно он получит то, в чём нуждается.