Вернутся к фанфику
Часть 21. Прилив.
25 июля 2026, 15:02Они вернулись со скалы порознь. Эйгон улетел раньше — его ждали в замке, ждали дела, которые не терпели отлагательств. Висенья задержалась на вершине ещё ненадолго, глядя, как Балерион растворяется в серой дымке над морем. Губы всё ещё помнили его поцелуй. Внутри разливалось тепло — тихое, глубокое, непривычное. Она не хотела расплескать его поспешностью.
Когда Вхагар коснулась земли во дворе, солнце уже клонилось к закату. Совет должен был начаться совсем скоро. Висенья быстрым шагом прошла в свои покои, сменила полётный костюм на строгое тёмно-синее платье с высоким воротом, убрала волосы в тугой узел. Ни капли духов. Ни единого намёка на кокетство. Сегодня она шла не обольщать.
Стена, которую они возводили месяцами разлуки, дала трещину там, на скале. И теперь она не собиралась позволить ни времени, ни обстоятельствам, ни его проклятой совести заделать эту брешь. Ей нужно было больше, чем его сердце. Сердце — оно трепетное, уязвимое, оно вечно твердит о долге и вине. Ей нужен был его разум. Его доверие. Место не только в его постели, но и рядом с его троном. Она хотела помочь ему тем, чему научилась за месяцы в Эссосе — читать людей, видеть то, что прячется за словами.
Коридоры Драконьего Камня встретили её привычным холодом. Когда она свернула к залу совета, стражники у массивных дубовых дверей вытянулись по струнке. Она заметила, как расширились их глаза, — леди Висенью здесь не ждали.
Двери были закрыты.
На мгновение она замерла. Старая привычка — та, что приказывала прятаться, избегать, наблюдать со стороны — кольнула где-то под рёбрами. Раньше она бы развернулась. Раньше она предпочла бы молчание. Но та Висенья осталась в Эссосе, в душных ночах и горьких слезах. Эта Висенья вернулась.
Короткий выдох. Плечи расправлены.
— Откройте, — её голос прозвучал ровно.
Тяжёлые створки поплыли в стороны. Гул голосов внутри оборвался на полуслове.
Десятки глаз уставились на неё. Старые лорды, советники её отца, военачальники. На мгновение она прочла в их взглядах всё: недоумение, любопытство, скепсис.
Эйгон сидел во главе стола. Его лицо было маской правителя — сосредоточенное, серьёзное. Но когда он увидел её, маска дрогнула. В тёмных глазах мелькнуло удивление — он совершенно не понимал, почему она вдруг пришла сюда. Она заметила, как он выпрямился, будто невидимая рука потянула его вверх.
Стражник прокашлялся и объявил зычно:
— Леди Драконьего Камня, Висенья Таргариен.
Члены совета поднялись. Медленно, неуверенно — но поднялись все.
Висенья слегка склонила голову.
— Прошу прощения за беспокойство, — произнесла она, и её голос мягко разнёсся под каменными сводами. — Не успела к началу заседания.
Повисла пауза. И тут заговорил самый старый из советников — лорд Армон, тот самый, что служил ещё её отцу и помнил Висенью девочкой с деревянным мечом. Он медленно распрямился, и его морщинистое лицо озарилось тёплой улыбкой.
— Что вы, леди Висенья, — проскрипел он. — Мы всегда рады вас видеть.
Она позволила улыбке стать чуть шире.
— Благодарю вас, — она снова кивнула. Затем перевела взгляд на мужа, и её тон стал иным — в нём появилась та особая интонация, которую слышал только он. — Я бы хотела поприсутствовать на заседании совета. Если, конечно, лорд Драконьего Камня позволит мне.
С этими словами Висенья присела в реверансе. Плавно, изящно — но без намёка на подобострастие. Скорее ритуал, знак уважения, предложение игры, правила которой известны лишь двоим.
Эйгон молчал секунду дольше, чем следовало. Она видела, как он пытается осмыслить происходящее. Его брови едва заметно сошлись к переносице — не от гнева, от смятения. Что она задумала?
— Конечно, я не против, — наконец произнёс он, и голос прозвучал ровно, хотя в глубине его всё ещё таился вопрос. — Если моя жена проявляет интерес к государственным делам, то для неё будут созданы все условия.
Он указал рукой на единственное пустое место за столом - в дальнем конце.
И тут произошло нечто, чего она не ожидала. Лорды, сидевшие по ту же сторону стола, переглянулись — и как один поднялись. Молча, без единого слова, они сдвинулись на одно место к краю, освобождая стул прямо возле Эйгона. Старый лорд Армон, кряхтя, подвинулся последним и бросил на Висенью взгляд, полный значения. Ты дочь Лорда. Твоё место здесь.
У неё перехватило дыхание. Не от удивления — от благодарности.
— Благодарю вас, муж мой, — произнесла она и прижала руку к сердцу, слегка склоняясь в сторону Эйгона. Затем повернулась к совету: — И вас, уважаемый совет.
Она опустилась на стул. Поймав взгляд Эйгона, Висенья улыбнулась ему одними глазами. В его взгляде всё ещё читался немой вопрос, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Любопытство. И — где-то глубоко — тепло.
Он хлопнул ладонями по столу:
— Что ж. Продолжим совет, раз все теперь на своих местах.
_____________________________________
Почти три часа пролетели незаметно. Висенья сидела молча, не проронив ни слова, но её взгляд скользил по лицам, фиксируя каждую деталь. Вот лорд Торрен отвёл глаза, когда речь зашла о налогах с восточных деревень. Вот мейстер закусил губу — что-то знает, но молчит. Вот молодой сир Эдрик нервно постукивает пальцем по столу при упоминании патрулей у побережья. Эйгон вёл совет твёрдо, но Висенья видела: он слишком сосредоточен на содержании слов, чтобы читать между ними. А она умела. Этому её научил Эссос — видеть то, что прячется за словами.
Когда последний вопрос был решён, Эйгон объявил совет закрытым. Первым встал лорд Армон. Он обошёл стол и, приблизившись к Висенье, бережно взял её руку в свою, сухую и морщинистую.
— Ваш отец гордился бы вами, — тихо сказал он и коснулся губами её пальцев.
У неё сжалось горло. Она молча кивнула.
Остальные потянулись следом. Наконец двери закрылись за последним советником, и они остались одни.
Висенья повернулась к Эйгону всем корпусом. Он сидел, опершись локтем о стол, и смотрел на неё выжидающе.
— Рассказывай, — произнёс он мягко. — Откуда возникло это желание?
— Хочу помочь тебе, — она не стала играть. — Разделить с тобой эту ношу. На твоих плечах слишком много груза ответственности.
— Ты не обязана, — покачал он головой. — Это мой долг.
Его ладонь легла поверх её руки.
— А мой долг — быть твоей опорой во всём, — Висенья накрыла его пальцы своими. — И я хочу быть твоей опорой. Быть твоей твёрдой землёй под ногами.
Она смотрела ему прямо в глаза. Без вызова. Без притворства. Открыто.
Эйгон выдохнул — длинно, прерывисто, словно сбрасывая гору с плеч.
— Я не заслуживаю тебя.
Он поднёс её руку к губам и поцеловал.
— Не говори так, — прошептала Висенья.
Её пальцы скользнули по его щеке. Она ощутила, как дрогнули его ресницы, и Эйгон прикрыл глаза, подаваясь навстречу прикосновению. Дракон, склонивший голову перед своей всадницей.
Она поднялась. Он открыл глаза, и в них мелькнуло беспокойство — уже уходишь?
Но она обошла стол и опустилась прямо ему на колени.
— Ты заслуживаешь всего, что у тебя есть, — произнесла она, обвивая рукой его шею. — Ты мой лорд. Мой муж. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы облегчить твою ношу.
Она поцеловала его. Мягко, но чувственно. В поцелуе было обещание, и Эйгон ответил на него — жадно, благодарно, прижимая её к себе.
А потом он уткнулся лбом в её грудь и замер. Просто задышал. Тяжело, глубоко, словно пытался втянуть в себя её силу, её тепло. Его плечи расслабились. Руки, сжимавшие её талию, перестали быть стальной хваткой воина и стали просто руками уставшего мужчины.
Висенья зарылась пальцами в его волосы. Гладила медленно, от висков к затылку, и он льнул к ней, как огромный кот.
— Эйгон, — прошептала она, не прекращая гладить.
— М-м-м?
— У меня есть некоторые наблюдения. Я могла бы поделиться с тобой, если ты готов меня сейчас выслушать.
Он мгновенно поднял голову. Мгновение назад — уставший, ищущий утешения, а теперь — собран, внимателен, взгляд остёр.
— Конечно. Говори, я слушаю.
Она пересела на соседний стул и выложила всё. Без прикрас, без намёков — чётко. Лорд Торрен отводит глаза при упоминании восточных налогов — возможно, что-то скрывает. Мейстер явно знает больше, чем говорит, о состоянии защитных сооружений — стоит вызвать его отдельно. Сир Эдрик нервничает при разговорах о патрулях — может, у него конфликт с кем-то из побережья? Проверить. А лорд Армон — верен, но болен, и это надо учитывать, распределяя нагрузку.
Эйгон слушал, не перебивая. Когда она закончила, он откинулся на спинку стула и несколько мгновений просто смотрел на неё.
— Висенья… — он покачал головой. — Как жаль, что тебя не было рядом после смерти отца.
— Жаль, — согласилась она. — Но теперь я рядом. И надеюсь, что моё присутствие на советах принесёт плоды. Если, конечно, мой лорд разрешит мне и дальше посещать заседания.
В её голосе промелькнула лёгкая, почти дразнящая нотка. Эйгон усмехнулся краем губ:
— Ты ещё спрашиваешь?
— Хочу услышать от тебя.
— Тогда да. Я хочу, чтобы ты была рядом. На советах. И не только.
Она улыбнулась. Мягко, но с той самой искоркой, что обещала нечто большее.
— Пойдём к морю? — предложила она, и её голос стал вдруг тягучим, обволакивающим. — Прямо сейчас.
Эйгон нахмурился:
— Но на улице уже темно.
— В этом и есть вся суть.
Она подалась вперёд, и слова потекли из неё, словно сладкое вино:
— Мы можем ненадолго вернуться в прошлое. Только теперь я буду знать, что на меня смотришь именно ты.
Пауза. Всего одна секунда, за которую Эйгон перестал дышать.
Она увидела, как дрогнул его кадык. Как расширились зрачки, затапливая радужку чёрным. Воспоминание ударило в него — она знала это точно. Та ночь. Та луна. Её кожа, светящаяся в серебряном свете, и он — юноша, до смерти напуганный собственным желанием.
— Висенья, — его голос сорвался в низкий рык.
Она вскочила. Схватила его за руку и потянула вверх.
— Ты же понимаешь, — произнёс он, медленно поднимаясь, — что в этот раз я не убегу, как много лет назад?
— Я этого и не хочу, — ответила она, глядя ему в глаза.
Её пальцы скользнули к ремню его брюк. Рывок — и он качнулся вперёд, к ней.
— Висенья…
Она отскочила. Смех — лёгкий, серебристый, дразнящий — сорвался с её губ.
— Поймай меня, — бросила она через плечо и выбежала из зала.
Он кинулся за ней.
Они неслись по коридорам, и их смех эхом отскакивал от древних стен. Она вела его не через главные ворота, а через сад — туда, где старая тропа спускалась к берегу. Той самой тропой, по которой она столько раз убегала к морю одна. Теперь она бежала не одна.
Ветви цеплялись за одежду, каменные ступени мелькали под ногами. И вот — берег. Тот самый. Шорох гальки, шёпот прибоя, серебряная лунная дорожка на чёрной воде.
Висенья остановилась там, где волны лизали камни, и повернулась к нему. Отступила на шаг. Ещё на один.
И начала раздеваться.
Первым упал пояс. Потом — туфельки. Пальцы неторопливо расстегнули застёжки на платье, и тёмно-синяя ткань соскользнула с плеч, легла у ног. Висенья осталась в тонкой сорочке, и лунный свет сделал её полупрозрачной, бесплотной, словно морской призрак.
Эйгон стоял в десяти шагах от неё и смотрел так, будто от этого зрелища зависела его жизнь.
Висенья вынула из волос заколку. Серебристые пряди рассыпались по плечам, а затем одним плавным движением она стянула сорочку.
Луна обняла её всю. Нагую. Открытую. Его.
— Ты прекрасна, — выдохнул Эйгон.
Висенья улыбнулась — медленно, чувственно. И, развернувшись, пошла в воду.
Она ступала плавно, не вздрагивая от прохлады, которая лизнула щиколотки, колени, бёдра. Море было не ледяным — ранняя осень ещё хранила летнее тепло, — но ночной воздух уже холодил кожу, и от этого контраста всё ощущалось острее. Она уходила всё дальше, пока вода не сомкнулась над ключицами.
Тогда она нырнула.
Эйгон невольно шагнул вперёд. Мгновение — и она вынырнула ближе к берегу, вскинув голову. Выходила из моря, и каждый шаг открывал её заново — блестящую, светящуюся, совершенную.
Он протянул руку. И в последний миг остановился — пальцы замерли в дюйме от её плеча, сжались в кулак.
Она взяла его руку, расправила пальцы и повела его ладонью по своему телу. От ключицы. Вниз — по груди, по изгибу рёбер, по животу. Ниже — на бедро. Его ладонь была горячей и шершавой, и от этого контраста с прохладной, влажной кожей у неё перехватило дыхание.
— Пойдём со мной, — прошептала она.
— Висенья…
— Позволь, я раздену тебя.
Она приблизилась вплотную, и её губы коснулись его челюсти — чуть ниже уха, там, где бился пульс. Эйгон замер.
Её пальцы нашли застёжки его камзола. Одна пуговица. Поцелуй в шею. Вторая. Губы скользнули ниже, к ключице. Третья. Четвёртая. Она опускалась вместе с одеждой — на колени прямо в мелкую гальку, — и её поцелуи прокладывали дорожку по его открывающемуся телу. Грудь. Живот. Пряжка ремня.
Когда он остался обнажённым, Висенья поднялась и взяла его за руку. Молча повела в воду.
Они зашли по пояс. Волны мягко бились об из тела, разбиваясь на тысячи лунных искр.
— Я будто в своём самом желанном сне, — прошептал он.
— Тогда давай не будем просыпаться, — ответила она.
И прижалась к нему.
Поцелуй обрушился, как гроза — яростно, неистово, отчаянно. Он целовал её так, будто только в этот миг понял, что она настоящая. Что она здесь. Что все месяцы молчания и боли остались позади, за чертой прибоя. Её губы были солёными от морской воды и сладкими от чего-то невыразимого.
Его руки заскользили по её спине, чувствуя, как напрягаются мышцы под мокрой кожей. Опускались ниже, обводили изгибы. Ладони накрыли её грудь, и Висенья выдохнула в его рот — горячо, прерывисто. Большие пальцы очертили круги, и она выгнулась навстречу, вжимаясь в него всем телом.
— Тише, мой дракон, — прошептал он, хотя сам дрожал не меньше.
Его пальцы скользнули вниз — медленно, невесомо, едва касаясь. Она чувствовала их путь каждой клеткой: по рёбрам, где кожа всё ещё хранила вкус соли, по животу, который дрогнул под его ладонью, по нежной впадине талии. Вода делала каждое прикосновение скользящим, почти призрачным, и от этого контраста — обжигающий жар его рук посреди прохладного моря — у неё кружилась голова.
Он не просто касался. Он изучал. Медленно, благоговейно, словно впервые в жизни получил право дотронуться до божества.
Сначала кончики пальцев лишь скользнули по внутренней стороне её бедра — легко, дразняще. Затем прошли вдоль паха, едва задевая, и Висенья почувствовала, как мышцы живота свело сладкой судорогой. Он остановился там, где её тело было самым чувствительным, где сосредоточилась вся жаркая, пульсирующая жизнь. Не надавил. Просто положил ладонь — тёплую, широкую, укрывающую. И замер.
— Дыши, — шепнул он, и она поняла, что забыла как.
Его пальцы начали двигаться — сперва медленно, очерчивая круги у самого основания, там, где, казалось, и не было ничего, кроме нежной, трепещущей плоти. Один палец скользнул между складочек, и Висенья судорожно втянула воздух. Он был таким горячим, таким уверенным. Он не просил — он знал.
Средний палец двинулся вдоль неё, медленно раздвигая влажные лепестки, пока не нашёл ту самую точку — крошечную, припухшую, дрожащую от желания. Он коснулся её самым кончиком, и Висенья закусила губу, подавляя стон. Он начал ласкать её там — медленными, влажными кругами. Подушечка пальца скользила по чувствительному бугорку, то надавливая, то ослабляя давление, то двигаясь быстрее, то почти замирая, позволяя ей самой подаваться бёдрами навстречу.
Затем он позволил себе больше.
Средний палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, проникая в самую глубину. Она была горячей, влажной, узкой, и он застонал, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг него, как она принимает его, как хочет больше. Палец двигался — внутрь и наружу, — задавая ритм. Ладонь оставалась снаружи, надавливая на чувствительную точку, пока большой палец продолжал ласкать её там — по кругу, без остановки, без пощады.
А потом он добавил второй палец.
Висенья вскрикнула.
Этот звук — громкий, резкий, полный забытого удовольствия — разнёсся над водой и, как ей показалось, отразился от скал, прокатившись эхом по всему берегу. Её тело на мгновение выгнулось дугой, пальцы впились в его плечи, а из груди вырвался то ли стон, то ли всхлип. Два пальца внутри — это было почти невыносимо. Растяжение, наполненность, чувство, которого она не испытывала так давно, что почти забыла, каким оно бывает.
Она закусила собственную ладонь, пытаясь заглушить себя, — но Эйгон мягко перехватил её запястье и отвёл руку в сторону.
— Не надо, — прошептал он хрипло. Его глаза встретились с её глазами. — Я хочу слышать тебя. Каждый звук. Не прячься от меня.
Она всхлипнула и заглянула ему в лицо. В лунном свете его черты казались высеченными из камня — резкими, прекрасными, родными. Его пальцы всё ещё были внутри неё, неподвижные, но давящие так глубоко и сладко, что перед глазами плыло.
— Я так скучала по тебе, — прошептала она сбивчиво, не узнавая собственный голос. — По твоим рукам. По твоим прикосновениям. Мне кажется… мне кажется, моё сердце остановится, когда мы соединимся полностью. Когда ты будешь внутри меня по-настоящему.
Он на мгновение замер. Затем наклонился и коснулся губами её лба — нежно, почти благоговейно.
— Тогда я буду буду держать тебя так крепко, что ты забудешь, как дышать без меня, — прошептал он.
Она всхлипнула и подалась бёдрами навстречу. Её тело задвигалось в ответ — не просто принимая, но требуя. Она насаживалась на его пальцы снова и снова, в том ритме, который был нужен именно ей. Эйгон двигал рукой вместе с ней, в унисон, встречая каждое её движение толчком навстречу. Его пальцы входили глубоко и влажно, заполняя её так плотно, что она чувствовала каждую костяшку, каждый сустав, каждое движение. Вода вокруг них пошла кругами, заплескалась о бёдра, смешиваясь с её стонами.
Висенья привстала на носочки, чтобы насаживаться ещё глубже, чтобы каждое скольжение отдавалось во всём теле, и Эйгон мгновенно отозвался — изогнул пальцы внутри, подстраиваясь под новый угол, находя ту точку, от которой у неё темнело в глазах. Его ладонь тёрлась снаружи, надавливая на чувствительное место при каждом движении.
— Да, — выдыхала она. — Да, вот так…
— Возьми, что хочешь, — прошептал он, наблюдая за ней с жадным восхищением. Его свободная рука легла на её бедро, направляя, помогая. — Я весь твой.
Она двигалась, стонала, запрокидывала голову к звёздам, а он вторил каждому её движению — входил пальцами, когда она опускалась, выходил, когда она приподнималась, и снова заполнял её до предела, до той грани, за которой начиналось безумие. Она слышала свой голос будто со стороны — прерывистый, хриплый, полный такого неприкрытого желания, какого она никогда себе не позволяла.
И наконец он надавил изнутри на ту самую тайную точку — нежно, но неумолимо, — и Висенья сорвалась.
Оргазм накрыл её не волной — лавиной. Медленной, глубокой, сокрушительной. Она выгнулась назад так сильно, что макушка почти коснулась водной глади, и на мгновение перед глазами оказалось всё небо — бесконечное, усыпанное звёздами, перевёрнутое. Волосы рассыпались по воде серебристым веером, и звёзды дрожали в мокрых прядях. Тело трепетало в его руках, а внутри всё сжималось и отпускало, пульсировало, горело. Он не останавливался — вёл её через пик, мягко, бережно, пока последняя судорога не отпустила её. Его пальцы всё ещё были внутри — не двигались, просто оставались, давая почувствовать наполненность, продлевая наслаждение, не давая упасть с высоты слишком резко.
Она медленно выпрямилась и встретилась с его взглядом. Он смотрел на неё — жадно, благоговейно, словно стал свидетелем чуда. Его пальцы всё ещё были влажными — не от морской воды.
Висенья взяла его руку. Поднесла к губам. И не разрывая зрительный контакт, обхватила губами сразу два пальца — те самые, что только что были внутри неё. Медленно, чувственно провела языком по обоим, собирая с них вкус — её вкус. Солёный, как море. Терпкий, как желание.
А затем скользнула губами до самого основания пальцев — медленно, глубоко, одним долгим движением. Так, как сделала бы с ним самим.
И в этот же миг её свободная рука скользнула под водой. Пальцы нашли его — твёрдого, горячего, пульсирующего. Она провела вдоль всей длины — от кончика до основания, — в том же ритме, в каком её губы скользили по его пальцам. Медленно вниз. Дальше. Два движения — одно над водой, другое под ней, — зеркальные, сводящие с ума.
Эйгон замер. Она видела, как расширились его зрачки — до края, до черноты. Как дрогнула жилка на шее. А затем его пальцы погрузились в её мокрые волосы на затылке и сжались — не грубо, но крепко. Он замер так, удерживая её, будто якорь, не дающий упасть в бездну. Она чувствовала, как подрагивает его ладонь, как тяжело и рвано он дышит.
— Проклятье, Висенья… — его голос был низким, звериным, сорванным.
Она медленно выпустила его пальцы из губ, но руку под водой не убрала — задержалась, легко сжимая, напоминая о том, что ждёт его еще.
— Это лишь обещание, — прошептала она. — Иначе ты не доберёшься до своих встреч завтра даже к обеду. А лорду Драконьего Камня нельзя пренебрегать делами.
Он шумно выдохнул, упираясь лбом в её лоб.
— Ты жестока.
— Я практична, — она коснулась губами уголка его рта. — Завтра. После того, как ты разберёшься со всеми делами. Мы вернёмся к этому.
— Мы обязательно вернёмся к этому, — повторил он, и это прозвучало как клятва.
Она наконец убрала руку, и он тихо, почти незаметно выдохнул — не то с облегчением, не то с сожалением. Они выбрались на берег, вода стекала с них ручьями, одежда намокла у кромки прибоя, но никого это не волновало.
Одевались быстро, не прихорашиваясь, — почти все в замке уже спали, и встретить кого-то в коридорах было маловероятно. Висенья натянула платье, не застёгивая бесчисленные пуговицы, просто стянула его поясом. Волосы так и остались мокрыми, рассыпавшись по плечам. Эйгон набросил рубашку, не заправляя, камзол оставил расстёгнутым. Он уже застёгивал ремень, когда Висенья заметила, что тот сидит как-то неловко, топорщится, и перевела взгляд ниже. Затем подняла глаза на Эйгона и изогнула бровь.
Он поймал её взгляд, усмехнулся криво и развёл руками:
— Вот видишь, на какие жертвы приходится идти ради трона. Теперь я точно не усну.
Висенья фыркнула — тихо, коротко, но в этом фырканье было больше тепла, чем в иных словах.
— Бедный лорд Драконьего Камня. Столько страданий.
— Ты даже не представляешь, — он бросил на неё взгляд, полный притворной муки, но в уголках губ уже пряталась улыбка.
Она подошла ближе, поправила ворот его рубашки — просто чтобы коснуться ещё раз.
— Потерпи до завтра. Обещаю, оно того стоит.
— Придётся поверить тебе на слово, — он поймал её пальцы, поднёс к губам и поцеловал. — Идём. Пока я не передумал и не утащил тебя обратно в море.
Они поднялись по тропе через сад — той самой, по которой она столько раз убегала одна.
На полпути к замку он остановился. Притянул её к себе и поцеловал — глубоко, тягуче.
— Спасибо, — сказал он, когда они оторвались друг от друга. — За всё. За совет. За море. За то, что вернулась.
— Ты же мой дракон, — ответила Висенья, и в её глазах заплясали отблески факелов. — Разве я посмею быть вдали от тебя?
Он улыбнулся. Открыто, беззащитно — так, как улыбался только ей.
Взявшись за руки, они вошли в ворота. Замок спал. Коридоры были пусты, и их шаги звучали приглушённо, словно сердце огромного каменного зверя. Висенья чувствовала тепло его ладони, и от этого простого прикосновения внутри разливался покой — глубокий, непривычный, почти забытый.
Они свернули в восточный коридор, ведущий к её покоям, и тут из бокового прохода выскользнула фигура. Молодая служанка с кувшином в руках — должно быть, несла воду для утреннего омовения. Она подняла голову, увидела их — и замерла на полушаге. Кувшин качнулся, едва не выплеснув содержимое.
Перед ней стояли лорд и леди Драконьего Камня — растрёпанные, мокрые, в незастёгнутой одежде. Висенья с распущенными волосами, с которых ещё капала вода, в платье, небрежно стянутом поясом. Эйгон с взлохмаченной головой, в незаправленной рубахе и расстёгнутом камзоле. Оба улыбались — той особенной, рассеянной улыбкой людей, которые только что были счастливы и ещё не вернулись обратно в реальность.
Служанка застыла, забыв поклониться. Её взгляд скользнул по их лицам, по сплетённым пальцам, по растрёпанным волосам Висеньи, по влажным прядям, прилипшим к её шее, — а затем опустился ниже. И замер на брюках Эйгона, которые топорщились весьма красноречиво, несмотря на все его попытки застегнуть ремень.
Щёки служанки вспыхнули алым. Она открыла рот, закрыла и, кажется, забыла, как дышать.
Эйгон проследил за её взглядом. Затем медленно, с абсолютно невозмутимым лицом скрестил ладони на уровне паха — прикрываясь, словно стражник, застигнутый без доспеха.
— Кажется, нас раскрыли, — негромко заметил он, и в его голосе промелькнула усмешка.
Служанка наконец очнулась и склонила голову так низко, что едва не уронила кувшин.
— Лорд Эйгон… леди Висенья… простите, я… я не…
— Доброй ночи, — мягко произнесла Висенья, и в её голосе прозвучало не раздражение, а заговорщическое веселье.
— Да, доброй ночи, — добавил Эйгон, всё ещё держа руки перед собой.
Служанка попятилась, споткнулась о подол собственного платья и скрылась за поворотом быстрее, чем, вероятно, позволяли приличия.
Эйгон и Висенья переглянулись. Она приподняла бровь.
— Кажется, завтра весь замок будет знать, что лорд Драконьего Камня ходит по коридорам в непотребном виде.
— «В непотребном виде»? Ты делаешь успехи в самокритике, мой лорд.
— Ну, должен же я признавать очевидное, — он покосился на собственные ладони, всё ещё прикрывающие пах. — Хотя, знаешь, я бы предпочёл, чтобы очевидное не так бросалось в глаза.
Висенья тихо рассмеялась. Коротко, искренне — тем смехом, которого в этих стенах не слышали, кажется, целую вечность.
— Зато теперь, — сказала она, беря его под руку и увлекая дальше по коридору, — тебе придётся пережить ночь, полную страданий, и заседания совета, и встречи с вассалами. И только потом ты получишь то, чего ждёшь.
— Я запомню это, — пообещал он. — И потребую возмещения. С процентами.
— Я на это и рассчитываю.
Они подошли к дверям её покоев. Эйгон не спешил разжимать пальцы. Поцелуй на прощание — долгий, томный, полный невысказанного. Она чувствовала, как он задерживает дыхание, как его ладонь скользит по её талии.
— Завтра, — напомнила она.
— Завтра, — эхом отозвался он.
Наконец он отступил на шаг.
— Спи, Висенья.
— Спокойной ночи, мой лорд.
Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Губы горели. Тело всё ещё помнило его прикосновения. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце, и улыбнулась в темноту.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!