Часть 2

Секрет раздражающей осведомленности Зевса оказался до смешного прост - он всего лишь спросил у Аида. Посейдон, конечно, тоже спрашивал, но он только удостоверился, что Одиссея нет среди печальных теней умерших. А вот его братец, явив внезапную и несвойственную ему сообразительность, попросил хозяина теней сообщить, если беглец вдруг объявится. И вечно занятый владыка мертвых спустя какое-то время вдруг отчитался: Одиссей недавно спускался в его владения... живым! Что само по себе, конечно, было тем ещё нонсенсом, достойным удивления. И, кажется, сейчас хитроумный царь Итаки вновь намеревался отправиться туда же, но теперь уже самым естественным и окончательным образом. Посейдон в обличье чудовищного коня возвышался над ночным морем. Лунный свет серебрил его крутую шею, а угольно-черную гриву трепал соленый ветер. Даже бессмертные кони из его собственной колесницы, с их белопенными гривами и бронзовыми копытами, не могли мчаться так же быстро, как он сам - творец, отец и высший идеал совершенства всех лошадей. И все равно ему казалось, что он едва не опоздал. Потрёпанный корабль, последний осколок былого флота Одиссея, сиротливо темнел впереди. Он плыл без руля и ветрил, зарываясь носом в темные ночные волны и порой рискуя перевернуться. На палубе, тускло поблескивая в лунном свете, виднелись подозрительные пятна. От них разило едва запекшейся кровью - тяжелым, сладковатым запахом бойни. Из чрева трюма доносился громкий, надрывный храп смертельно уставших людей. И только одна невысокая фигурка была привязана к мачте, бессильно обвиснув в путах. Посейдона всегда втайне забавляло, что Одиссей, этот кошмар Трои и любимец Афины, был самым миниатюрным в своей команде и буквально терялся на фоне своих же здоровяков-гребцов. Впрочем, то, чего ему недоставало в росте и ширине плеч, он обычно с лихвой компенсировал самоуверенностью, находчивостью и хитростью. Но не сейчас... Сейчас сердце Одиссея билось устало и сбивчиво, а дыхание слетало с губ прерывистыми вздохами. Почему он, царь и капитан, был привязан к мачте словно пленный варвар? Неужели команда наконец взбунтовалась? Долго же они собирались... Посейдон отчасти ожидал, что после гибели большей части флота оставшиеся в живых мигом выкинут Одиссея за борт, как утратившего доверие капитана и желанную (о, боги, какую желанную!) жертву для разгневанного бога. Так эти глупцы легко могли бы купить себе спокойное, тихое плавание домой. Но, на свою же беду, они оказались слишком уж верными этому маленькому хитрецу. Черный конь мягко, почти невесомо поставил тяжелое копыто на палубу и тотчас неуловимо перетек в иную, более удобную форму - человеческую фигуру, слишком высокую и массивную, чтобы действительно быть человеком. Ночной ветер вновь привычно запутался в лазурно-черных волосах, колыхнул складки белоснежного хитона и затих, присмирев. Одиссей, кажется, спал. И Посейдон на мгновение замешкался, вдруг ощутив обычно не свойственную божеству лёгкую робость. Как он отреагирует? Что скажет, как посмотрит - с ужасом? С мольбой? С этой своей невыносимой, дерзкой усмешкой? Впрочем, сперва стоило бы убедиться, что его драгоценный враг не отправится к Аиду прямо сейчас! Посейдон шагнул вперед и одним движением, полоснув тонкими, но острыми как бритва когтями по веревкам, перерезал путы. И невольно хмыкнул, обнаружив, что Одиссей был не просто привязан к мачте, а еще и связан - отдельно и очень старательно, по рукам и ногам. Похоже, команда отлично знала о фантастической изворотливости своего капитана и боялась ее до дрожи. А бог теперь получил просто великолепно, по-царски упакованный подарок. Его довольная усмешка превратилась в оскал, когда Посейдон вдруг понял, что Одиссей не спит, а без сознания. И что под его потрёпанным хитоном скрывается старательно, но наспех перевязанная глубокая рана. Для бога залечить ее было делом одного мгновения, одного усилия воли. Но сама мысль о том, что кто-то посмел ранить его... врага? добычу? - почему-то вызвала в груди такую слепящую, чудовищную ярость, какой он не испытывал даже когда этот наглец ослепил Полифема. Небо в мгновение ока заволокло тяжелыми тучами, море вздыбилось штормовыми валами. Бог, прижимая к себе бессознательное тело, исчез с палубы за секунду до того, как первый вал обрушился на судно, ломая мачту как щепку. Глупцы упустили свой единственный шанс. Причем упустили его задолго до этого момента. *** - Ох, моя голова... - Одиссей открыл глаза. И с трудом подавил вопль. В его жизни за десять лет войны под стенами Трои было немало жестких пробуждений. Боевая тревога посреди ночи, пожар в собственном шатре от шальной стрелы, лёгкая пробудительная пощёчина тяжёлой рукой богини. Но все они бледнели перед этим моментом. Потому что прямо над ним с довольной острозубой усмешкой склонился главный кошмар всех его последних скитаний. Посейдон. Одиссей инстинктивно попытался отшатнуться и с ужасом обнаружил, что по-прежнему связан. Вот только мачты за спиной не было. Вместо нее он лежал на чем-то невероятно мягком, утопая в ворохе тканей и подушек. А обстановка, которую он успел заметить краем глаза, отчасти загороженная широкой спиной бога, совсем не напоминала ни бушующее море, ни унылые асфоделевые луга подземного мира. Скорее это была... комната? Роскошно обставленная, пахнущая солёной морской свежестью, и абсолютно незнакомая. - Где я? - прохрипел он с той наглостью, что рождается от отчаяния. Наглость, продиктованная простой мыслью: раз его до сих пор не убили и не выпотрошили, то и за простой вопрос вряд ли прикончат. Посейдон повел плечом, словно сбрасывая напряжение. - В моем дворце. На дне. - он сделал паузу, словно смакуя эффект. - А что, ты предпочел бы отправиться к моему братцу? Под братом бог, скорее всего, имел в виду Аида. И был полностью прав. Одиссей вообще не особо надеялся, что очнётся. Он это не заслуживал. Не после осознания, что он натворил и кем теперь стал. Идея стать монстром, чтобы выжить, казалась спасительной соломинкой ровно до того мгновения, когда кровь соратников впервые запятнала его руки и он увидел взгляды своей команды. Своих братьев. - Где моя команда?! - Одиссей рванулся в путах, забыв об осторожности. Посейдон посмотрел на него с удивлением, затем его взгляд на миг стал рассеянным, обращенным внутрь себя, словно он прислушивался к голосу далекого шторма. - Тонут, - равнодушно бросил он, пожав плечами. - Они еще живы?! - Одиссей почувствовал отчаянное, самоубийственное желание - вскочить, схватить бога за грудки и трясти, требуя ответа. Похоже, путы были сейчас единственным, что спасало его от неминуемой гибели. - Ненадолго, - на губах Посейдона зазмеилась довольная, острая усмешка. - Шторм, который я им подарил, слишком хорош. Опять шторм. О, великие боги... Неужели их жестокость не знает предела? Неужели судьба не может сжалиться над маленьким итакийским отрядом, так давно затерянным вдали от дома... - Останови его! Пожалуйста! - вырвалось у Одиссея прежде, чем он даже успел подумать. Голос вновь сорвался на хрип. Он должен был так поступить. Как царь, отвечающий за своих людей. Как командир, приведший их к этому печальному итогу. Как друг, наконец! Он обязан был попытаться сохранить хоть кого-то из тех, кто когда-то ему доверился. Посейдон изумлённо моргнул. Пожалуй, это было уникальное зрелище - бог, настолько сбитый с толку и озадаченный, что на миг растерял всю свою надменность. Он даже склонил голову набок от удивления, изучая проступившие в уголках глаз своего пленника предательские слезы. - Но почему? - в голосе бога слышалось не только удивление, но даже что-то похожее на лёгкую обиду. - Они предали тебя. Связали. И едва не убили. Интересно, почему его заклятого врага это вообще волновало? Одиссей отвёл взгляд: - Я... заслужил это. И не хочу им смерти. Пожалуйста! Я что угодно сделаю, только не убивай их! Это была глупая мольба, порождённая отчаянием. Одиссей и так был в руках своего врага - связанный и беспомощный. Не было ничего, что Посейдон не смог бы получить от него и без всяких просьб, одной лишь силой. И никаких мешков с ветрами на этот раз. Никаких хитростей. Никакого шанса на побег. Посейдон долгое мгновение рассматривал его, и лицо его было странным - без привычного высокомерия, лишь с лёгким раздражением. Так смотрят на упрямого ребенка, который настаивает на заведомо глупом, совершенно неразумном решении. Затем в глубине лазурных глаз бога мелькнула какая-то тень, на тонких губах зазмеилась новая довольная усмешка. - Хорошо. Я сохраню им жизнь. - кивнул он и подался вперед, нависая над Одиссеем, - Но в обмен я жду от тебя полного повиновения. Во всем. Тебе ясно? Странное требование для связанного пленника, который и так полностью в твоей власти. Одиссей чувствовал подвох, но, не видя выбора, лишь кивнул, глотая вдруг ставшую горькой слюну: - Да... Конечно. Я буду повиноваться тебе, о Колеблющий землю. В глубине глаз Посейдона вспыхнула и тотчас погасла странная, почти мальчишеская радость, прежде чем его взгляд вновь затуманился, обратился внутрь, к шторму. - Корабль уже не спасти, - произнес он тоном врача, констатирующего смерть пациента. - Но я выкину их на ближайший остров. Один, два, три... Тридцать шесть? - бог вскинул бровь в ехидном удивлении и посмотрел на Одиссея с укоризной. - Было же сорок три. А ты, оказывается, не очень хорош в сберегании даже той жалкой малости, что я тебе тогда оставил. Одиссей закусил губу до крови, чтобы не выплюнуть в это красивое надменное лицо что-нибудь ядовитое. В гибели его людей Посейдон был виноват ничуть не меньше, чем он сам. Ну, разве что кроме Эльпенора, которого сгубило собственное пьянство и глупое падение с крыши дворца Цирцеи. Но и в этой дурацкой смерти Одиссей, как царь и командир, видел часть своей вины... - Ну что ж, думаю они будут более чем счастливы в этом маленьком раю, - Посейдон странно усмехнулся и вновь повернулся к Одиссею. Его глаза мерцали отнюдь не кровожадностью, а каким-то загадочным интересом. Таким, что от него Одиссею невольно хотелось зарыться в подушки на кровати и притвориться одной из них. Таким взглядом не смотрят на врагов и пленников. Да и... кровать? Не тюремная камера, не пыточная, не какая-нибудь сырая пещера, но комната и кровать?! Это намекало... намекало на... Одиссей отчаянно мотнул головой, отбиваясь от этой мысли. Разве так поступают с тем, кто ослепил твоего сына и не убил его, когда следовало бы? Он мог бы потянуть время, заявить, что не верит богу на слово, потребовать подтверждения жизни команды - но был ли в этом смысл? Одним лишь тем, что вообще выслушал его просьбу, Посейдон уже сделал куда больше, чем от него ожидалось. Да и вряд ли бог стал бы устраивать такой спектакль ради жалкого смертного. Связанного и беспомощного жалкого смертного. Посейдон был уже совсем близко - слишком близко! Он не стал вновь нависать, вместо этого сел на кровать рядом, но его нечеловечески высокая фигура все равно довлела над человеком, словно скала над морем. И этот взгляд... высокомерный, собственнический, и в то же время наполненный жадным интересом. И... почти любованием? Посейдон поднял руку. Медленно. Осторожно. Не будь он богом, Одиссей мог бы даже сказать "неуверенно" - но такие слова никак не относились к богам. Одиссей невольно вздрогнул, когда прохладная ладонь коснулась его щеки, мягко скользнула по скуле, даже почти не потревожив запекшийся там свежий синяк от удара. Вздрогнул он не от страха даже, а от того, каким приятным оказалось это лёгкое прикосновение. Боль от синяка и головная боль, настолько привычная, что Одиссей уже и забыл о ней, вдруг отступили. И только сейчас он вспомнил, что вообще не чувствует рану, хотя повязки на ней все ещё бугрились под хитоном. - Так лучше, - мягко усмехнулся Посейдон. Тонкие пальцы, украшенные устрашающими полупрозрачными когтями, невесомо смахнули с ресниц так и не пролитые слезы. Одиссей невольно плотнее вжался в кровать. Он не мог сбежать. Более того - обещал повиноваться. Но это! Была ли это игра? Издёвка? Какой-то трюк? Да зачем?! Бог и так мог получить от него все, что пожелает! Прохладная ладонь вновь прижалась к его лицу, скользнула по щеке, спустилась к шее - и Одиссей забыл как дышать. Пальцы бога с его невероятными когтями невесомо скользили как раз там, где под тонкой кожей отчаянно билась жилка... Посейдон вгляделся в его лицо - и негромко фыркнул: - Ты правда думаешь, что я хочу убить тебя... вот так? Прямо здесь? Одиссей не смог бы ответить "да", не посрамив свое почетное звание Воина Разума, пусть и бывшего. Но именно такая паническая мысль сейчас колотилась где-то в глубине его души. - Но... - осторожно начал он. - Разве я не "презренный грек" и "мнимый праведник"? Разве вы меня не ненавидите? Посейдон удивлённо посмотрел на него, а потом вдруг... рассмеялся: - Ненавижу тебя? Я?! Не многовато ли чести, козявка? Я уже давно и думать забыл о той нашей встрече и разговоре! Но раз уж ты напомнил... Бог задумчиво побарабанил кончиками когтей по его шее, каким-то неведомым чудом не прокалывая кожу, но посылая полчища холодных мурашек по спине Одиссея. Тот отчаянно сглотнул вставший в горле ком, вновь ощущая себя как тогда, в море, когда волчья стая его войска "плавала с акулой" - и все закончилось кровью и обломками на волнах. Посейдон следил за ним все с тем же напряжённым интересом, но теперь к нему прибавилось нечто иное. Нечто тёмное, древнее, хищное. Как у акулы, почуявшей добычу. Одиссей завозился в путах, ощущая себя беспомощным под взглядом хищника. - Я могу повиноваться вам лучше, - осторожно попытался намекнуть он. - Если меня развязать. Улыбка Посейдона показала куда больше клыков, чем это казалось возможным для человеческого рта, глаза загорелись. Он окинул взглядом связанное по рукам и ногам тело перед собой: - Ну что ты. Меня и так все устраивает. А теперь лежи смирно, маленький наглец. Ты очень вовремя напомнил, что должен заплатить. Кровью. И один коготь почти невесомо заскользил по шее вниз, оставляя за собой тонкое жжение едва ощутимой царапины. Наткнулся на ворот хитона и легко разрезал и без того потрепанную за время путешествия ткань. Одиссей замер, словно статуя, мысленно проклиная свой слишком длинный и, похоже, уже не такой уж и серебряный язык. А ещё то, что руки ему связали за спиной, оставляя всю грудь в распоряжении хищного божества. Хитон распался на две половинки, та же судьба ждала и повязки, под которыми не обнаружилось раны, лишь засохшая кровь. Одиссей чувствовал себя блюдом, сервированным для поедания. Посейдон усмехнулся ему - неожиданно ласково. И коготь вновь заскользил по коже, неглубоко вырисовывая неведомые узоры. Это было не так уж и больно для тренированного воина, привыкшего к ранениям. Капельки крови скользили по коже, царапины жгло от крупинок вездесущей морской соли, которую в дальнем походе негде и нечем было смыть. Куда весомее и страшнее было ощущение своей полной беспомощности. Подвластности. Открытости и уязвимости перед непреодолимой силой. Божественной силой. Посейдон говорил, что не убьет его "так". Но не обещал, что не убьет вообще. А пока лишь задумчиво вырисовывал сложные, непредсказуемые узоры, изучая чужое тело лёгкими прикосновениями когтей, прослеживая старые шрамы и, вероятно, добавляя новых. Его лицо в этот момент было зачаровывающим. Хищное желание ослабло, словно растаяло, сменившись странной задумчивой завороженностью. Посейдон был красив, да, как красивы все боги. Но его красота была иной. Необузданной. Хищной. Неправильной. Немного слишком острые черты, чуть тонкие губы и слишком много слишком острых зубов. И едва заметный полупрозрачный рисунок чешуек на скулах, острые кончики ушей, проглядывающие сквозь неукротимые волны лазурных локонов. Это лицо не было создано для мягкости. Но что-то было в его выражении сейчас, что Одиссей окончательно поверил, что его не убьют. Не сегодня. Жжение. Боль. Непредсказуемость. В конце концов это стало привычным. Почти приятным. Почти ли?.. Одиссей сам не заметил, как шевельнулся под чужой рукой, когда коготь на мгновение замер, выбирая путь. И получил внимательный, ещё более заинтересованный взгляд. Он просто подчинялся. Старался держать опасного морского владыку в хорошем расположении духа. И что, что у самого Одиссея страх давно растворился в других ощущениях и странное тепло скопилось внизу живота? Странно было бы, если бы этого не случилось после более чем десяти лет воздержания. Он просто подчинялся. Словно у него вообще был выбор. Но за словами определенно стоило последить в дальнейшем. Если он переживет это маленькое развлечение бога, явно стоившее Одиссею нескольких седых прядей. И весомого напряжения в паху под чудом уцелевшей набедренной повязкой.