Часть 3

Посейдон представления не имел, чего ожидать от новой встречи, но даже так Одиссей сумел его удивить. Маленький наглец так неожиданно спокойно отнёсся к тому, что оказался в руках своего заклятого врага. Ни истерик, ни словесных хитростей. Хотя характер этого несносного смертного за то время, пока они не виделись, определенно ни разу не улучшился. Просто собственная жизнь его теперь словно не волновала. Зато вот жизни предавшей его команды у бога зачем-то вымолил, пообещав покорность. Хотя совсем не такой покорности Посейдон от него желал и совсем другими методами планировал ее добиваться. Да и хватило обещанного послушания ненадолго. Одиссей словно не умел не провоцировать. Словно это текло в его крови вместе с морской солью и земной сладостью. Маленький царь Итаки будто не знал, когда стоит вовремя промолчать и не задавать неудобные вопросы, о которых бог предпочел бы забыть. Потому что сам не имел на них ответов. И напоминание о чужой вине и собственной ответственности с болезненной остротой отзывалось в груди уколом давнего гнева. Он все ещё должен был отомстить за слезы и страдания своего сына. Этого требовала и его репутация и законы справедливости. Покарать наглеца, осмелившегося искалечить Полифема и даже не оказать ему последнего уважения - быстрой и благородной смерти в бою. За одно лишь это Одиссея следовало утопить в собственной крови. Или швырнуть на ложе и дать отведать божественного гнева иным способом. А не любоваться милым личиком и испуганными глазами смертного. Посейдон всегда был склонен к резким сменам настроения, как море склонно к внезапно налетающим штормам. Но что-то внутри него сдержало первоначальное желание, куда более жестокое и кровавое. Ему хотелось отомстить... но совсем не хотелось сломать смертного ненароком, или напугать так, что тот больше никогда не осмелится открыть рот в его присутствии. Все-таки эта самоуверенная дерзость Одиссея была частью его шарма. Поэтому сейчас Посейдон смотрел не на истерзанное, покрытое ранами и укусами тело. Он любовался сложной картой островов и течений на крепкой груди Одиссея, где смешивались реальные места и настоящие шрамы и само течение его жизни. Это было красиво. Будто воспоминание. Или заклинание. Кровь уже почти запеклась, а выражение лица человека скорее было растерянным и задумчивым, чем испуганным. Посейдон щёлкнул пальцами, развязывая чужие путы. Пленник несколько мгновений напряжённо смотрел на него, прежде чем наконец пошевелиться. Затем нервно запахнул останки хитона и начал растирать затёкшие запястья. - Госп... - похоже, Одиссей вновь попытался отнестись к своей идее повиновения серьезно, но бросил слово на середине, словно оно горчило на языке. Посейдон невольно усмехнулся. Маленький царь все ещё слишком горделив, чтобы звать кого-то господином, даже бога? - Спаситель Кораблей, - выбрал тот вместо этого самый мягкий и доброжелательный эпитет Посейдона. - Если мне дозволено будет спросить... могу ли я узнать, что это было? Судя по осторожному подбору слов, на самом деле он хотел спросить нечто совершенно другое. Например, не сошел ли Посейдон с ума? Посейдон и сам бы хотел это знать. Противоречивые желания толкались в груди: он все ещё хотел мести, но не мог причинить настоящую боль, хотел полного обладания над этим крепким и в то же время изящным телом - но сама идея насилия вызывала странное отвращение. И у него даже не было времени разобраться! Условия Зевса были ясны - вскоре Одиссей должен был быть либо мертв, либо... официально представлен Олимпу как новый любовник Посейдона максимально унизительным способом. Боги вообще не признавались в любви вот так. Слова страсти могли звучать в тишине спальни, в уединении, когда нужно было очаровать и соблазнить... а потом отбросить как надоевшую игрушку и перейти к следующей. Но никогда признания не звучали даже перед другими людьми, предоставляя им догадываться о фаворитах бога лишь по его дарам и благословениям. И уж точно никто не признавался перед собратьями-богами, подчёркивая свою зависимость от кого-то, особенно от жалкого смертного, слепленного буквально из тлена под их ногами. А ведь Посейдон даже не был влюблен! Он предпочитал не походить на ветреных и наивных юнцов, таких как Аполлон или Гермес, которые раз за разом бездумно бросались в эту сладкую ловушку - и выходили из нее опаленные новой болью и с цветком или деревом вместо возлюбленного. Да даже Зевс, его заклятый младший братец, был вынужден пережить муки родов из-за того, что позволил своему сердцу размякнуть! Нет уж, спасибо. Посейдону хватило одного раза и одной маленькой креветки, чтобы заречься от этого навсегда. Даже его брак с Амфитритой был исключительно формальным и дружеским, что позволяло им обоим развлекаться на стороне в свое удовольствие. Тем временем молчание определенно затянулось. Посейдон почти почувствовал несвойственную ему нервозность - что могло закончиться очередной вспышкой эмоций, после которой на морской глади обычно остаются обломки затонувших кораблей. Вот почему с этим смертным все так непросто? Сложно ему что-ли заткнуться, улыбаться и действительно повиноваться, причем с удовольствием?! С большинством смертных Посейдону вообще обычно хватало просто "заткнуться" и "повиноваться". А тут... - Это было... - начал он со значительностью, которую не часто использовал даже на совете богов, скорее предпочитая ядовито-саркастичные ремарки. - Это было предупреждение. О том, что ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы и даже не для того, чтобы говорить вообще. Ты не просто обещал мне покорность! Ты принадлежишь мне, как последний раб, как питомец, отмеченный моим клеймом и предназначенный для моего удовольствия и в чем оно заключается тебя волновать не должно, даже если я пожелаю, чтобы ты ходил голым, выставляя напоказ свои шрамы, и носил ошейник с моим знаком, и подавал мне вино на пирах, как Ганимед Зевсу, и послушно сидел у моих ног и был, Кронос тебя побери, счастлив этим! Под конец его речь стала куда более жаркой, а от представленных картин сердце забилось быстрее, к тому же стало теплее в паху. Одиссей у его ног. По своей воле. Улыбающийся... Посейдон сам не заметил, как навис над вздрогнувшим смертным, а одна рука вцепилась в его рваный хитон, словно собираясь вновь распахнуть его. Остановил его взгляд Одиссея. Испуганный. Настороженный. Размышляющий? - И... всё? - тут же напряжённо спросил этот невозможный смертный. Посейдону захотелось его встряхнуть. Или поцеловать. Или и то и то и не важно в каком порядке. Но он лишь закатил глаза и заставил себя разжать кулак, в котором ветхая ткань уже рассыпалась на волокна. - Нет, конечно. Боги, ты же был учеником Афины, неужели сам не догадаешься, для чего богу может понадобиться смертный у ног? Ах да, богиня-девственница... - он мимолётно нахмурился, затем широко усмехнулся. - Но даже так ты не можешь не знать, чего я хочу. Хочу ласкать тебя на ложе, хочу познать тебя так, как познают женщину и даже глубже, хочу изучить твое тело как не удавалось ни одной любовнице, хочу нарисовать карту твоих шрамов не только когтями, но и поцелуями, хочу заставить тебя выгибаться подо мной и кричать мое имя. Не от боли, о нет! Хочу доставить тебе такое невероятное удовольствие, которого ты ещё не испытывал и которое не сумеет доставить больше никто. Посейдон сам не заметил, как собственные фантазии унесли его к недопустимой для божества уязвимости - искренности. А впрочем, так ли уж это важно? Он ведь и вправду этого хотел. И это лишь фантазии о плотских развлечения, ничего более. Пока звучание этих слов заполняло комнату журчанием могучего, но мирного, довольно урчащего потока, глаза Одиссея расширялись все больше. В них плавились изумление, шок, недоверия и растерянность. И что-то ещё, в самой глубине, едва различимое. Смущение? Замешательство? Но точно не отвращение. И этот лёгкий румянец на щеках смертного богу тоже определенно не почудился. И это молчание, звучащее словно райская музыка для его ушей. В кои-то веки ему удалось заставить "сереброязыкого" растерять все слова! Так и не дождавшись ответа и чувствуя приятное томление в паху, Посейдон с довольной улыбкой встал с ложа и одной рукой сгреб все ещё ошарашенно застывшего Одиссея вместе с его тряпьем, некогда по недоразумению называемым одеждой. - Думаю, тебя стоит привести в порядок, питомец. Прежде чем мы... продолжим.