Вернутся к фанфику

Часть 4

17 февраля 2026, 01:56
Вечер в доме Конхо всегда напоминал минное поле. Давящая тишина типовой квартиры, где каждый звук — от скрипа половицы до звона ложки — казался лишним. Отец Конхо, вечно хмурый мужчина с тяжелым взглядом, не был богачом, но своей строгостью мог заморозить воздух в комнате. Конхо старался бесшумно проскользнуть на кухню, чтобы выпить воды, но отец уже сидел там, сжимая в руках остывшую кружку чая. — Опять шлялся где-то? — голос отца прозвучал сухо, без тени интереса, только с привычным осуждением. — Был в школе, — коротко бросил Конхо, не глядя на него. Отец медленно поднял глаза, и в них блеснуло то самое горькое разочарование, которое Конхо ненавидел больше всего на свете. — В школе... — Отец усмехнулся, и эта усмешка была больнее удара под дых. — Учителя говорят, ты только и делаешь, что возишься со своей гитарой. О будущем ты не думаешь, оценки ниже плинтуса. Весь в сестру. Конхо замер, так и не донеся стакан до рта. Упоминание сестры всегда действовало как оголенный провод. — Не трогай её, — процедил он, чувствуя, как желваки заходили под кожей. — А что «не трогай»? — отец резко поставил кружку на стол, так что вода выплеснулась на скатерть. — Она была такой же бездарностью. Вбила себе в голову мечты о творчестве, о свободе... И где она теперь? В земле. Такая же никчемная трата времени и жизни. И ты идешь по тому же пути. Никакого стержня, никакого ума. Просто еще один неудачник в моей семье. — Я не она, — Конхо развернулся к нему, его голос дрожал от сдерживаемой ярости и старой, незаживающей боли. — И я не ты. — Именно, — отец встал, оказываясь почти вплотную. От него пахло усталостью и дешевым табаком. — Ты — ничто. Ты даже не можешь выбрать нормальный университет. Если не возьмешься за голову, пойдешь работать на завод или в охрану, как последний отброс. Я не собираюсь кормить бездельника, который только и умеет, что извлекать шум из куска дерева. Ты — такая же ошибка, как и она. Конхо ничего не ответил. Если бы он заговорил, он бы либо сорвался на крик, либо разрыдался от этой несправедливости. Он просто развернулся и вышел из кухни, чувствуя, как слова отца впиваются в спину каленым железом. Запершись в своей комнате, он упал на кровать, не зажигая свет. Гитара в углу казалась сейчас не спасением, а немым укором. Он схватил телефон, экран которого осветил его бледное, искаженное болью лицо. Ему до боли, до физической тошноты нужно было подтверждение, что он — не ошибка. Что он не такой, каким его видит отец. Он набрал Сонхёна. — Сонхён-и... — прошептал он, когда услышал тихое «алло» на том конце. Голос Конхо надломился. — Скажи мне... скажи, что я чего-то стою. Пожалуйста. Просто скажи это. На другом конце трубки повисла тяжелая, вязкая тишина. Сонхён молчал, и для Конхо эта пауза длилась вечность. В темноте своей комнаты он слышал только собственное рваное дыхание и бешеный стук сердца. Молчание Сонхёна, обычно такое комфортное и понимающее, сейчас казалось Конхо подтверждением его самых страшных мыслей. — Что, и ты тоже? — Конхо горько усмехнулся, и этот звук больше походил на всхлип. — Тоже молчишь, потому что сказать нечего? Ты тоже думаешь, что я ничто, Сонхён-а? Что я просто... бездарность, которая только и может, что шуметь? Голос Конхо сорвался на последнем слове. Он зажмурился, чувствуя, как по щеке всё-таки скатилась одна-единственная горячая слеза. — Конхо... — Наконец послышался голос Сонхёна. Он был тихим, ровным и таким глубоким, что Конхо невольно затаил дыхание. — Дыши. Просто дыши вместе со мной. Слышишь? Сонхён заговорил медленно, растягивая слова, будто укутывая Конхо в мягкое одеяло. — Я молчал не потому, что мне нечего сказать. Я просто пытался представить, какую боль тебе причинили, раз ты задаешь мне такие вопросы. Конхо-я, послушай меня внимательно. Ты — самое живое, что есть в моей жизни. В тебе столько силы, столько честности, сколько нет ни в одном  отличнике из нашей школы. Конхо слушал, вцепившись пальцами в простыню. Дрожь внутри него начала постепенно утихать, подчиняясь этому спокойному ритму. — Ты не ничто, — продолжал Сонхён, и в его голосе появилась та самая стальная уверенность, которую Конхо так ценил. — Ты человек, который заставил меня почувствовать музыку, а не просто читать ноты с листа. Ты защищаешь тех, кто слабее, ты умеешь любить так, как никто другой. Если бы ты был бездарностью, я бы не сидел ночами, переписывая твои черновики, просто чтобы еще раз прикоснуться к тому, что ты создал. Сонхён сделал короткую паузу, и Конхо почти физически почувствовал его нежную улыбку на том конце провода. — Твой отец видит только оболочку, Конхо. Он видит цифры и правила. Но я вижу тебя. Я вижу парня, который умеет делать мир громче и ярче. Ты — моя музыка. Понял? Конхо уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как лед в груди окончательно тает. Слова Сонхёна смывали яд отцовских упреков, оставляя после себя только чистую, тихую благодарность. — Понял... — едва слышно прошептал он. Конхо сжимал телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он отчаянно закидывал голову назад, глядя в темный потолок, и судорожно сглатывал, пытаясь запихнуть ком, стоящий в горле, обратно. Он ненавидел эту слабость. Он не хотел реветь Сонхёну в трубку — не потому, что не доверял, а потому, что это казалось окончательным поражением. Если он сейчас разрыдается, значит, слова отца победили. Значит, он действительно сломлен, действительно «ничто». — Конхо-я, я здесь. Я никуда не уйду, — голос Сонхёна в динамике звучал как тихий шелест листвы, такой контрастный по сравнению с громом, который только что метал отец на кухне. Конхо зажмурился. Слёзы всё равно просачивались сквозь ресницы, горячими дорожками стекая к ушам. Он дышал рвано, через нос, стараясь, чтобы Сонхён не услышал этих унизительных хрипов. — Помнишь ту старую скамейку за школой? — продолжал Сонхён, не требуя ответа, просто заполняя собой пустую и холодную комнату Конхо. — Помнишь, как мы сидели там в первый раз, и ты пытался казаться таким грозным, а у самого на куртке зацепилась веточка? Ты тогда был таким настоящим. И сейчас ты такой же. Ты — это не слова твоего отца. Это то, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Конхо слушал, и с каждым словом Сонхёна ледяные тиски на его груди чуть-чуть ослабевали. Он перевернулся на бок, сворачиваясь калачиком на кровати, и прижал телефон к уху так плотно, будто пытался пролезть сквозь провода к этому спокойному голосу. — Просто слушай мой голос, — тихо шептал Сонхён. — Сейчас есть только я и ты. Ты слышишь? Я сейчас перелистываю тетрадь... слышишь шуршание? Я смотрю на твой медиатор, который ты мне подарил. Он лежит у меня на столе. Он такой же упрямый и прочный, как ты. Конхо наконец сделал первый глубокий вдох, который не оборвался судорогой. Слезы больше не текли, оставив на лице лишь соленые следы. Голос Сонхёна был его якорем. Сонхён просто рассказывал какие-то мелочи: о том, какой чай он заварил, о том, что завтра обещали туман, о том, какую глупую ошибку он нашел в своих нотах. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений.  Он просто был рядом, выстраивая вокруг Конхо невидимую стену, через которую не мог пробиться ни один ядовитый упрек отца. Постепенно дыхание Конхо выровнялось. Тяжелое оцепенение сменилось густой, сонной усталостью. — Сонхён-а... — хрипло выдохнул он, и это было первое слово за вечер, в котором не было боли. — Не затыкайся. Поговори еще немного. Пожалуйста. — Конечно, — отозвался Сонхён с той самой интонацией, от которой в груди у Конхо становилось тесно от нежности. — Я буду говорить, пока ты не уснешь. И даже когда уснешь.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!