Часть 1: Вечное сияние мутного разума

– Итак, Элио, добрый день, меня зовут Фелиция Морган. Расскажи, что тебя сюда привело. Элио поёжился в жёстком кресле и надвинул капюшон толстовки ниже. Кабинет казался каким-то болезненным: этот желтоватый свет, исходящий от настольных ламп на консоли позади неё; зловещие растения в суховатых на вид горшках, что спускали вниз свои цепкие паучьи лапы; большое арочное окно, от которого сквозило февральским морозцем. Впрочем, чего ещё было ожидать от кабинета «доктора»: это не аквапарк. Да и аквапарк ему был сейчас не по душе, разве что утопиться там в детском бассейне на потеху журналистам и комментаторам в сети. Он ещё раз поёрзал, уложив руки под себя, прижал ладони к шершавой обивке коленями – наждачная бумага, а не велюр, хоть сейчас стены ошкуривай перед покраской. – Да, собственно, не что, а кто… – с выдохом наконец произнёс он, избегая смотреть своему – ныне – терапевту в глаза. – Адам, мой друг, привёл. – Это он сидит сейчас за дверью? – уточнила доктор Морган и взяла с небольшого столика тёмного лакового дерева чистый блокнот с воткнутой в пружину ручкой. – Ага. Следит, чтобы я не сбежал. – А ты хочешь сбежать? – От трёх предыдущих терапевтов я уже сбегал, – фыркнул Элио и потёр небритый подбородок, устремив взгляд в пол. В предыдущие разы он записывался сам – по настоянию матери, потом друга, потом менеджера, но дольше пары сессий ничего не выходило, потому что… – Потому что всё налаживалось, и я не видел смысла ходить дальше. – Что налаживалось? – терапевт сделала первую пометку в блокноте, и Элио подобно жирафу, охочему до свежей листвы на высоте, попытался вытянуть шею, чтобы разглядеть, что она там накарябала. – Жизнь налаживалась, – удар на первую долю, а затем быстрое стаккато остальных слогов. – А что до этого в ней шло не так, что тебе трижды приходилось обращаться к терапевтам? – Примерно всё, – а теперь, наоборот, на последнюю, с акцентом как жирной точкой. – Попробуй перечислить хотя бы основные моменты. – Ну… работа, отношения… жизнь, – нарочно повторил он, будто вторую створку ставней перед ней притворял, не хватало только таблички «закрыто» на лбу. Доктор Морган отложила блокнот обратно на стол и посмотрела на Элио поверх очков. – Элио, мы можем просто молчать в течение часа. И тогда ты выйдешь отсюда, – еле заметный жест в сторону двери, – ровно таким же человеком, каким вошёл. А можем поговорить, на любую тему, какую тебе угодно. Это не гарантирует, что мы решим что-то из твоих проблем. И может быть вообще никак на тебя не повлияет. Но по крайней мере ты проведёшь этот час иначе, чем остальные до него. Решать тебе. Он задержал на ней долгий, испытующий взгляд, но терапевта, привыкшего работать с самыми разными пациентам, подобным было не испугать, поэтому она ответила ему тем же. Вот только опыта игры в «гляделки» со взрослыми у неё явно было в разы больше, как никак, так что через пару минут он сдался и уставился в окно на мрачный, словно пеплом овеянный город, нёсший на себе всю тягость конца зимы – холодной, тоскливой и беспросветной. Доктор Морган продолжала молчать, и это уже становилось физически некомфортным. В кабинете не было часов, тиканье которых можно было бы принять за метроном и начать выискивать в голове знакомую мелодию с совпадающим ритмом. Под ногами не поскрипывали полы, от звука которых можно было бы отстроить трезвучие. Полный ноль. Ничего. Как и он сам сейчас. Шумный выдох признания своего поражения спустя невыносимо долгие десять самых скучных в жизни минут, и только тогда: – Меня бросила девушка. Первый бросок пошёл. Доктор Морган медленно, словно вальяжная львица, добычу не желающая спугнуть, обратно подняла со стола блокнот, щелкнула ручкой, но чернила на бумагу не легли, лишь ещё один момент давящей тишины навис над кабинетом, будто она – гидравлический пресс, а он – тонна яблок, из которых нужно выжать сок. – Два месяца назад. Мы были вместе десять лет, – второй и третий мячики тоже закатились в лунку быстрыми, отрывистыми перебросами. – Расставание после такого длительного периода отношений – это всегда сложно. Элио разочарованно хмыкнул. Тоже мне новость. Расставание после любого периода – это сложно. Вот только он к этим сложностям уже привык. Прикрыл губы рукой, вывернув кисть так, чтобы упереться локтем в подлокотник кресла, и снова направил долгий невидящий взгляд на улицу. – Это не первый раз, – после ещё одной чрезмерно затянутой паузы наконец выпустил квартет слов в пустой воздух кабинета. – Вы уже расставались до этого? – интонация доктора Морган раз от раза не менялась, оставаясь всё такой же безразлично ровной, как писк монотонно гудящего кардиомонитора на хладном трупе. В ответ только кивок головой, не отводя руки от лица, а взгляда – от улицы. Там, за смазанной стеной дождя передвигались нечёткие силуэты, словно тени на заднике театральной сцены, а ему выпала роль безмолвного зрителя, который вообще приходить на спектакль так-то не собирался. – Много раз, – и снова тишина. – Много – это сколько в твоём понимании? Снова усмехнулся перед попыткой дать ответ и снова заговорил сквозь пальцы, всем видом выражая, как ему не хочется быть здесь, говорить с ней и говорить вообще. – Раз пятнадцать, может двадцать, я давно перестал считать… Вот теперь ручка внесла несколько пометок на бумагу, и Элио хмыкнул: не нужно было подглядывать, чтобы понять, что именно доктор Морган решила записать из его краткой, ни разу не обстоятельной речи. – Пятнадцать или двадцать расставаний за десять лет. После этого два месяца порознь и четыре сменённых терапевта. – Нет, – вот теперь её пришлось поправить, – предыдущие попытки были два года назад, потом год назад, и вот теперь. – Угу, – кивнула женщина и снова что-то записала. – Значит, не само расставание – причина, по которой твой друг привёл тебя сюда… – промежуточным итогом вынесла за скобки она, и Элио тут же удивлённо вскинул брови. – Я вроде бы только что сказал обратное. – …а цикличность этих расставаний, – закончила она, несмотря на его реплику. Она и в начале ему не очень пришлась по душе этим лепрозорию подобным кабинетом, а теперь так и вовсе стала вызывать неприязнь своим отстранённым поведением лекаря у постели больного проказой, чья участь предрешена, так что Элио убрал руку от лица и скривился. – Никакой цикличности не было, мы расставались и сходились в разные моменты и с разными промежутками. – Цикличность измеряется не только временем. Если вы уже много раз расставались, ты, должно быть, успел привыкнуть к таким повторениям, – пояснила она и описала окружность кончиком ручки в воздухе, начав с верхней точки, – расставание, примирение, расставание, а между ними могут лежать какие угодно отрезки, важны сами ключевые пункты. И раз ты обращался за помощью уже раньше, но потом, как ты выразился, жизнь налаживалась, в эти промежутки происходило что-то, что успокаивало тебя и помогало закрыть глаза на причины ваших расставаний. От её слов Элио и сам невольно сомкнул веки. Закрыть глаза на причины. Что ж, подмечено весьма точно, и это из той минималистской картины, которую он успел тусклой палитрой, редкими, скудными мазками нарисовать перед ней. – Что такого случилось в этот раз, что твой друг привёл тебя сюда? Хороший вопрос. Скорее всего, Адама в край достала Иден и то, как она обращалась с ним, с Элио, что он решил разрубить уже этот гордиев узел их чересчур запутанных отношений, извлечь его из этого, так называемого, цикла, не дать в очередной раз вернуться к ней. Чего сейчас так отчаянно желалось. – Ничего, – закрылся, сложил руки на груди и понурил взгляд. – Иден бросила меня в очередной раз, а Адам её ненавидит, вот и захотел, наверно, чтобы я к ней не возвращался. – А ты хочешь к ней вернуться? – Я всегда хочу к ней вернуться. – Расскажи мне о ней. Да уж… Как рассказать об Иден. Это история в десяти томах, и это если считать только по годам. А если записывать её подробными главами, чередуя его, её и сторонние точки зрения, медицинская карта самого мнительного ипохондрика с синдромом Мюнхгаузена останется тихо завидовать в сторонке. – Иден… моя первая девушка, – с выдохом всё же начал свою бесконечную повесть Элио. – Первая, с кем у тебя были серьёзные отношения? – слабый кивок в ответ. – И моя первая… – установки давали сбой, выговорить простейшее предложение казалось сложнейшей задачей, так что он попытался облечь содержание в наиболее приемлемую форму, – ну… в физическом плане. – Твоя первая сексуальная партнёрша. – Да, верно, – с небольшим облегчением отозвался он, в душе обрадовавшись, что подобные слова не пришлось выпихивать наружу из собственного рта. – До неё я, конечно, целовался с девчонками ещё в школе, но первый… раз у меня случился именно с Иден. – Если тебе пока некомфортно касаться этой темы, давай отложим её. Расскажи об Иден поподробнее, какой она человек. Какой Иден человек… этому тоже слишком трудно подобрать описание. Впрочем, вот Адам легко справился бы с этой задачей. Он бы сейчас высказал доктору Морган всё, что думает об Иден, не стесняясь в выражениях, вывалил бы на неё весь свой запас нецензурной лексики, присовокупив к ней пёструю гамму отработанных движений кистей в недвусмысленных жестах, а под конец разбил бы эту пару желтушных ламп для наглядности и от переизбытка ненависти. – Иден… особенная. Не такая, как остальные. – Это и отличает наших возлюбленных от прочих людей, – скептически отметила терапевт и вновь взглянула на него поверх очков, но Элио её фразу проигнорировал. – Она умная, талантливая, тонко чувствующая. Она видит этот мир иначе. И рядом с ней я сам становлюсь таким же, могу взглянуть на всё другими глазами. Рядом с ней у меня получается то, что не получается без неё. – Что именно? Он вновь усмехнулся, мрачно, удручённо, прикрыл глаза на мгновение, и сцепил руки в замок на коленях, невольно сильнее сжав пальцы. – Быть Весселом. Создавать музыку. – Ты считаешь Иден своей музой? – Это слишком банальное описание, оно не подходит для такой, как она. Иден… моё всё. Без неё я ничто. Без неё меня нет. – Но ты сидишь сейчас прямо передо мной, значит ты есть и без неё, – с лёгким наклоном головы возразила доктор Морган. Элио отмахнулся от терапевта: что она только понимает. Здесь сидит не он, здесь лишь та оболочка, которая осталась от него, после того как Иден в очередной раз ушла. Пустой, гулкий, бесполезный сосуд, только и ждущий момента, когда сможет вернуться к своей владелице, которая вновь стукнет коготком по тонкому костяному фарфору, замажет свежим слоем глазури все царапины, и тогда внутрь вновь вольётся поток живительной влаги, наполнит его до краёв и вернёт ему наконец ощущение цельности, нужности. Жаль, что сказать всё это вслух незнакомой женщине он никак не мог. Да и вообще никому не мог. – Давай начнём издалека, – безучастно-спокойным тоном предложила она. – Как вы познакомились? О, это длинная история. Но слишком красивая, памятная и дорогая сердцу, чтобы оставить её в стороне. *** Зал был наполнен толпой студентов. Кто-то тайком потягивал что-то алкогольное из фляжек, спрятанных под полами пиджаков – ещё не наученные горьким опытом первокурсники, кто-то открыто обнимался – нашедшие друг друга парочки второгодников, кто-то рьяно обсуждал последние новости, экзамены и просто музыку – будущие выпускники этого года. Элио держался в стороне и от первых, и от вторых, и от третьих. Идти сюда, на традиционный предрождественский концерт, он вообще не хотел, да и явился только потому, что тут должны быть преподаватели, отсматривающие промежуточные результаты своих студентов, и в неформальной обстановке можно было поговорить с кем-то из них насчёт своих успехов. На сцене постоянно сменялись выступающие, музыка не стихала почти ни на минуту. Рядом к стене привалился ещё один парень, по виду – первокурсник, и с таким же обречённым видом поглядывал на толпу вокруг. Некоторые вокалисты и группы звучали интересно, но большинство – весьма посредственно, на его вкус. В моде был гаражный рок, и так или иначе многие пытались вписаться в тренд. Элио же этот жанр особо не жаловал: он им сполна пресытился ещё в школе. Как и всем прочим. Слушать быстро надоедало, но и пообщаться было особо не с кем – однокурсники растворились в толпе где-то поближе к сцене, а некоторые и вовсе тусили за ней. Очередная группа с «The» в начале названия ушла, и теперь в лучах софитов собралась разношёрстная команда из барабанщика с третьего курса, неизвестной девочки-басистки и смутно знакомого гитариста, который вынес с собой барный стул. Через мгновение его заняла невысокая светловолосая девушка с поистине ангельской внешностью – мягкие локоны идеальными завитками спускались ниже плеч, лицо будто бы сияло лунным светом, а нежное платье цвета слоновой кости с оборками и воланами на викторианско-готический манер резко контрастировало с угольной шнуровкой под линией груди. Всё внимание Элио устремилось к сцене. Едва девушка взяла микрофон и дала знак остальным, последовала барабанная сбивка, аккуратный басовый риф и первые гитарные аккорды. А затем… затем она запела. – Кто это? – задал он риторический вопрос, понимая, что ответить на него банально некому, но следом сбоку неожиданно раздались слова. – Это? Иден, девчонка с первого курса, новая звезда потока, – проговорил смурной сосед по несчастью – несчастью оказаться в одиночестве на студенческом празднике жизни. Голос её наполнял зал подлинной магией. Он звучал пронзительно и насыщенно одновременно, тонко и мощно. Ни единой ноты мимо, ни единой неправильной интонации, все акценты на верных местах, всё плавно там, где должно быть плавно, и отрывисто там, где должно быть отрывисто. Волшебство истинного, врождённого таланта, сверкание бриллианта среди кучи дешёвой бижутерии. Все остальные на её фоне не просто меркли – они исчезали. Её образ, слова и трепетные звуки, которые выдавал её голос – всё соединялось так точно, прицельно, безупречно. Слух улавливал каждый мелизм и каждую отточенную фразировку, пока глаза вбирали в себя движение платиновых прядей, взмахи ресниц и бирюзу глаз. Элио и сам не понял, как оторвался от стены, с которой успел почти сродниться и срастить за последний час, и теперь стоял всего в нескольких метрах от сцены, любуясь редким, неземным зрелищем. И даже когда песня закончилась, а Иден с группой откланялась под грохот аплодисментов, он продолжал завороженно глядеть на точку, где несколько минут назад божественным вмешательством, силой самого провидения или судьбы сотворилось настоящее чудо. Он и не заметил, как Иден, спустившаяся со стула, с улыбкой и признательностью схватила гитариста за руку, помахала тонкой кистью залу и удалилась за кулисы. Лишь новые аккорды, уже не такие слаженные и не такие шелковистые в своем звучании, смахнули сахарную пыльцу словно щедрой феей рассеянную с его слуха и зрения, заставив смущённо отступить назад, но навсегда унести с собой совершенство этого мгновения, свидетелем которому ему посчастливилось стать. С того вечера он искал её взглядом повсюду – в учебных залах, в репетиционных студиях, в холлах общежития. Иногда казалось находил, замечал взлёт светлых волос порывом сквозняка тронутого где-то в дверном проёме или мелькнувшего за поворотом коридора, но потом неизменно оказывалось, что это была не она, а любая другая невысокая блондинка. За обедом в столовой опять сидел один, заняв стол возле стены, подальше ото всех, вот только как на зло прямо за соседним расположилась группа однокурсников, что-то наперебой обсуждавших, и их шум мешал сосредоточиться на собственных мыслях. Может, если бы в тот день они сели куда-то подальше, вся его дальнейшая жизнь пошла совсем по другому пути. – …бляяяяять, сука, и тут я понимаю, что это в тот же вечер, что и открытый микрофон. А я уже пообещал Иден снова ей подыграть. Самое красивое, самое желанное, самое ласкающее слух имя, выпорхнувшее в воздух всего в паре метров от него, тут же заставило оторвать внимание от тарелки с супом и осторожно покоситься на парней неподалёку. – Ну так откажись, – произнёс неизвестный ему веснушчато-рыжий паренёк. – Ты ебанулся? Прослушивание в группу, – автор первой реплики, в профиле которого Элио опознал Кевина, знакомого студента с параллельной специальности, успевшего заработать репутацию подающего большие надежды гитариста, слегка приподнял над столом одну ладонь, скруглив пальцы на манер чаши, – и студенческая вечеринка, – вторая рука резко взвилась в воздух и застыла значительно выше. – По-твоему, я дебил что ли? – Иден будет в ярости, – констатировал кто-то третий, скрытый за Кевином. – Да и пошла она нахуй тогда, всё равно заебала уже. До того крепко сжатая нижняя челюсть Элио чуть не рухнула на пол от подобного отношения к столь прекрасной девушке. Как только можно… – Ну тогда и скажи ей прямо, что едешь в Лондон, чё тебе терять. – Да я не хочу, чтобы она за мной увязалась. Подмените меня кто-нибудь, с меня вискарь. Или пара косяков, – совсем иным, более не надменным, а дружески-вопрошающим тоном к троице сидящих столом обратился Кевин, но ни на одном лице не мелькнуло и призрачного желания выручить друга: кто-то отвёл взгляд, кто-то нахмурил нос. – Я могу. Теперь все четверо повернули головы в сторону Элио, подавшего голос неожиданно для самого себя, будто язык его жил собственной жизнью и командам своего владельца не подчинялся. Протянулась недолгая пауза, во время которой трое собеседников Кевина смерили его сперва изучающим, затем испытующим и оценивающим взором, словно сверяясь с картотекой в своей голове и ища в ней ответ на вопрос «а кто вообще нахер такой?», пока сам Кевин медленно развернулся всем корпусом в его сторону, показательно широко расставил ноги и вальяжно облокотился на стол. – Ты? – спросил он с презрительной усмешкой в глазах, затем прищурился, вызывая в памяти имя, связанное с отдалённо знакомым лицом. – Элио, верно? – неровно-отрывистый кивок в ответ. – Ты вроде клавишник, на гитаре-то вообще играть умеешь? – очередной вопрос прозвучал свысока, с издёвкой, с вызовом. – Немного, – тихо отозвался Элио. Парни за столом покраснели, поджав губы, чтобы не прыснуть от подкатывающего откровенно оскорбительного смеха. Кевин ещё раз обвёл его взглядом, пока прикидывал шансы, возможные риски и выгоды, а затем немного изменился в лице, сменив самодовольное высокомерие на просто пренебрежительное, и цокнул языком. – Ладно, там всё равно любой пиздюк справится. Давай свой номер. Элио достал из рюкзака блокнот и ручку, нацарапал на листе цифры и протянул Кевину. – Но на вискарь и косяки не рассчитывай, это было эксклюзивное предложение для друзей, – снова указал на его место только что вырученный им парень, убрав записку в карман, и развернулся обратно к своим товарищам, когда те завели уже иной разговор. «В четверг в 7 вечера реп студия на цокольном этаже» – высветился на двухцветном экране старого мобильника текст от неизвестного абонента тем же вечером. Элио явился к указанному месту на 15 минут раньше. Открытый микрофон проходил в пятницу, так что много времени для репетиций Кевин ему не оставил. – Привет, – сказала Иден, уже разглядывая распечатки нот в своих руках, тонких, изящных, молочно-белых. – Привет… ээээ… я Элио, меня… меня Кевин попросил его подменить. – Да, я знаю, – ответила она, по-прежнему не поднимая на него глаз. – Ээээ… есть ноты? А то он их не скинул. – Вот, – не глядя протянула ему пару листов и отошла к барабанщику. Элио тут был никто не рад. Неизвестный второкурсник среди первогодок, высокий, нескладный, не вписывающийся ни в одну компанию, без яркой славы, спешащей впереди себя, отмеченный больше преподавателями, нежели кругом студентов. Рядом с Иден должен был находиться кто-то более выдающийся и талантливый. Как Кевин. Которого уже позвали на прослушивание в группу. Песня оказалась столь простой, что даже беглого взгляда на листы с нотным станом было достаточно, чтобы ухватить нужное всё – темп, настроение, идею. Они сыграли несколько раз, прежде чем Иден добавила свою партию. И тогда всё зазвучало. Он перебирал струны и параллельно про себя отмечал, в каких местах можно немного изменить мелодические ходы, чтобы украсить трек, в каких – сделать паузы для большего драматизма, а где нужно затихнуть, чтобы дать больше пространства для неземного вокала Иден. К концу часа, забронированного для репетиции, он уже был готов пустить в ход и свою основную, сонграйтерскую специальность, и подправить её текст, но решиться на такое было бы невозможно ни в этой, ни в любой другой вселенной, поскольку это означало бы унизить её творчество в глазах остальной команды. – А ты не так уж плох, – подытожила Иден, слегка вздёрнув одну бровь и наградив его довольным взглядом, след от которого лёг прямо на беспокойно трепетавшее в груди сердце. «Завтра я буду ещё лучше. Для тебя» – с этой мыслью он благодарно улыбнулся, с ней же шёл в свою комнату в общежитии, с ней же всю ночь правил ноты, доводя партию до совершенства. – Я немного её доработал, посмотри, – сказал, едва ли не заикаясь от волнения, пока они стояли за кулисами в ожидании своего выхода на сцену. – Что? – острые льдинки бирюзовых глаз впились прямо в лицо, заставляя съёжиться от морозных уколов, разбежавшихся по коже. – Кто тебя просил?! Мы вчера уже всё отрепетировали! – змеёй зашипела Иден, перелистывая помятые листы, но с каждым движением по горизонтали испещрённых точками пяти линий, колючие эмоции, осевшие на её чертах, всё быстрее исчезали, сменяясь удивлением. В конце концов она протянула ему бумагу обратно с недовольным «ладно», под слоем которого слишком очевидно читалось «это слишком хорошо, чтобы отказываться». И овации, спелыми фруктами с плодоносящих ветвей-рук сорванные, стали тому подтверждением. Хоть все лавры и достались Иден, как автору и исполнительнице, Элио выпало нечто куда более значимое – её улыбка. *** – Когда мы ушли за кулисы, она посмотрела на меня так… как никто не смотрел до неё, – Элио замолчал, уставившись в окно, за которым ветер гонял мусорный пакет по тротуару, подхватывая вверх, а затем опуская вниз, подбрасывая его под ноги неловко жмущимся в сторону пешеходам. – А на следующее утро я нашёл записку под дверью. Она написала: «Тень в моей музыке». – Что ты почувствовал в тот момент? – доктор Морган пометила что-то у себя в блокноте и щёлкнула ручкой. Лицо Элио, наполовину скрытое капюшоном толстовки, будто ещё больше погрузилось во тьму – и внешнюю, от зыбкого сумрака кабинета в предвечерний час, и внутреннюю. – Что влюбился. Окончательно. Возможно навсегда. Слова о столь светлом и радостном чувства были сказаны слишком мрачно, настолько, что сгустившиеся по углам духи грядущей ночи окрепли и смелее выступили в тускло освещённый центр комнаты, загораживая собой слабые лучи настольных ламп.