Часть 2: Её супер-бывший

Адам снова остался ждать под дверью, отказался ехать домой на любых условиях, сказал, что уйдёт отсюда либо через час вместе с Элио, либо в сопровождении полиции, с руками в наручниках, и никак иначе. – Добрый день, Элио. – Добрый день, доктор Морган, – на безучастном выдохе ровно поприветствовал он в ответ. – Как прошла эта неделя? – Точно так же, как предыдущая, никак, – отчаянно хотелось съязвить, показать, что от их прошлого разговора не было никакого толку, и от этого тоже не будет, но реплика вышла какой-то смазанной и неточной. – Тебя снова привёл твой друг, – констатировала очевидное Фелиция. – Ага. – Он за тебя переживает. – За альбом он переживает, – саркастично отбил её слова Элио и опять уставился в окно, отворачиваясь от правды, которую сам прекрасно знал: Адам тут ради него, а альбом – вторичен. Доктор Морган сию реплику мудро проигнорировала. – О чём хочешь поговорить сегодня? О чём ему хотелось поговорить сегодня… Да ни о чём. О том, как найти и вернуть Иден. Но вряд ли терапевт оценит такое желание. Лицо её на протяжении всего часа их первой встречи оставалось абсолютно непроницаемым, без единой – положительной или отрицательной – эмоции, но что-то подсказывало ему, что сейчас тема возвращения к Иден может вызвать в нём перемены, но при этом вряд ли понравится. Как никогда не нравилась никому из его окружения и задолбала уже примерно всех. Возможно, поэтому-то он здесь и оказался. – В прошлый раз мы остановились на записке, которую Иден написала тебе после вашего концерта, – сверившись с записями в блокноте напомнила ему доктор Морган, чем нарушила очередную затянувшуюся паузу. – «Тень в моей музыке» – звучит весьма поэтично, но разве «свет в моей музыке» не было бы более выразительным вариантом? Предположение заставило наконец Элио посмотреть терапевту в глаза. Глупое предположение. Она совершенно ничего не мыслила в их отношениях – это понятно, но видимо ещё и в искусстве и творчестве, раз высказалась подобным образом. Элио опять заёрзал на своём шипастом кресле и метнул в Фелицию острый взгляд исподлобья. – Свет – это сама Иден. А я – лишь её тень. И она сразу это увидела. – Хорошо, тогда расскажи, как ваши отношения развивались дальше, – доктор Морган опять никак не стала комментировать это самоуничижительное заявление и предложила новую тему. – Вы стали играть вместе? – Нет. Кевина не взяли в ту группу, и он, конечно, не стал уступать мне своё место рядом с ней. – Они не расстались после той поездки? – Нет, – снова резко бросил свой ответ ей в лицо, – Я ждал ещё полгода. До самого конца летних каникул. Только на моём третьем и её втором курсе мы начали встречаться. – Чья это была инициатива? – Не могу сказать… – глаза непроизвольно устремили свой взор в пол, будто там можно было найти ответ, – я увивался за ней повсюду, за эти полгода я превратился в её поклонника, ходил на каждое выступление, не пропускал, даже если болел. Осенью, когда у них с Кевином всё закончилось, за ней бегал уже весь колледж. Но она выбрала меня. – Расскажи о Кевине, каким он был. Странный вопрос, это тут ещё к чему. С Кевином у Иден не было ничего серьёзного, он – так, персонаж десятого плана, чьё имя даже не укажут в кре́дитах. Пришлось основательно покопаться в памяти, чтобы мутными разводами воспроизвести на поверхности черты человека, лишь слегка знакомого, давно исчезнувшего из поля его зрения и по большей части забытого. – Я мало что о нём помню. Кевин был… ну, заметным. – Заметным? – повторила доктор Морган и что-то записала в блокноте, Элио опять коротко кивнул. – Угу. Высокий, спортивный, – визуальный силуэт проявлялся в обрывках воспоминаний более отчётливо, нежели его непосредственное наполнение. – Думаю, многим девчонкам он нравился. После Иден он быстро нашёл себе новую подружку, если мне не изменяет память, – Элио приложил пальцы к виску, будто так было проще выудить из мозгового хранилища хоть что-то существенное. И кое-что даже нашлось. – Парни с потока считали его талантливым. К тому же его пригласили на прослушивание, а это жирный маркер. Я не знаю, где он сейчас и что с ним. – Нынешняя судьба Кевина нас не интересует, – тут же мягко, но настойчиво остановила неверное развитие его мысли терапевт, – каким ты его запомнил? – Ярким. Перспективным, скажем так, – он пожал плечами, нивелируя значимость выведенного описания. – Многие хотели играть с ним в одной группе. Я считал, что он словил звезду на этой почве. – Кевин производил впечатление популярного студента, – переформулировала его утверждение Фелиция, прежде чем начать короткий словесный пинг-понг. – Верно. И отношения с Иден только добавляли ему очков. – А когда они расстались и начались уже ваши отношения, это добавило очков тебе? – Определённо. – Ты знаешь, почему они расстались? – Из-за измен. Все об этом говорили. Тогда я думал, что это Кевин ей изменял. – Почему ты так думал? – Ну… – теперь он уставился на неё таким взглядом, будто приходилось объяснять, сколько будет два плюс два, – он же был популярным, как вы выразились. А Иден… вся такая степенная, правильная на людях. Я решил, что он хотел… скажем так, перехода их отношений на следующий уровень. – Физической близости, – прояснила вслух доктор Морган под новый благодарный кивок со стороны Элио, хоть и с поджатыми губами. – А она, как я думал, берегла себя для кого-то особенного. Кевин же, наверно, не хотел ждать. А когда вокруг ещё столько девушек… – Почему тогда Иден выбрала его, как ты думаешь? Вот это был уже по-настоящему странный вопрос. То есть, ответ как бы и лежал на поверхности, и как будто нет. Кевин был знаменит на курсе, теперь Элио это точно вспомнил. Вся эта его бравада в отношении Иден, постоянные слухи о нём, которых он и не стеснялся вовсе. Вполне логично, что талантливая, красивая Иден выбрала его. Но на глубине чудилось какое-то подспудное «но». – Ну… он же был популярен, – повторил свою же реплику заевшей на репите пластинкой. – А затем Иден стала встречаться с тобой. Пользовался ли ты аналогичной популярностью в колледже? – задала уже откровенно наводящий вопрос доктор Морган и выжидающе посмотрела на него поверх очков. – Я? Да вы что, – усмехнулся Элио и убрал руку от лица, – Иден была первой, кто вообще посмотрел в мою сторону за полтора года, это уже после неё меня, что называется, нанесли на карту. – Как ты думаешь, что общего было у тебя и Кевина? – У нас? Вы смеётесь что ли? – смех вышел поддельным и натужно-нервным. Но одновременно с защитной реакцией в голове произошла ещё одна, уже другого, почти что химического, характера, когда нейроны принялись выстраиваться в новую цепочку, формируя неожиданные выводы. – Элио, у всех есть свой определённый типаж, который привлекает нас в наших партнёрах, – теперь уже пустилась в объяснения сама доктор Морган. – Если Иден последовательно выбрала сперва харизматичного Кевина, а затем малозаметного тебя, значит, что-то всё же вас объединяло. Настал его черед основательно задуматься. Что общего у них могло быть? Рост? Смешно. Музыка? Так этим занимался весь колледж. Мысли взбудоражено носились по голове, отталкиваясь то одной идеи, то от другой, пытаясь зацепиться за что-нибудь, пока не наткнулись на слово из собственной же характеристики. – Она… считала нас обоих талантливыми? – проговорил неуверенно он, выдавая сразу целую палитру мимических выражений на своём лице – и вздёрнутая бровь, и прищуренный глаз, и скривлённые губы. Доктор Морган вместо ответа только посмотрела на него поверх очков. – Ты сказал, что Иден ждала кого-то особенного для первой физической близости. Почему, как ты думаешь, Кевин не подошёл под это определение? – Я не знаю… – Мы нашли то, что объединяло тебя и Кевина в глазах Иден, но было и отличие, которое стало для неё решающим в этом вопросе. – Может она боялась подцепить от него какую-нибудь заразу, – Элио попытался отшутиться, но взгляд терапевта подсказывал, что смеяться сейчас никто не будет. – У меня нет ответа на этот вопрос. – Тогда давай порассуждаем и попробуем его найти. Элио надвинул капюшон на лоб и скрестил руки на груди. Одно то открытие, что этого павлина Кевина и его самого что-то объединяло, уже вызывало дискомфорт, заставляло усомниться в собственной «особенности» для Иден. Но именно об этом и спрашивала доктор Морган, поэтому, спрятавшись за стеной внешней отгороженности, он принялся раздумывать. Они были разными буквально во всём. Кевин был вполне уверенным в себе, привлекательным, обладал широким кругом друзей и знакомых, тогда как Элио подружился всего с несколькими парнями с потока, с которыми поддерживал связь и ныне. Кевин учился на отделении исполнительского мастерства, а Элио выбрал основным направлением написание песен. Кевин участвовал в каждом событии, которое попадалось на пути, соглашался на любые предложения, если они были ему выгодны, даже на то прослушивание, которое совпало с открытым микрофоном… – Может, он не бросался помогать ей при каждом удобном случае… – опять несмело предположил Элио, нашарив в собственном разуме единственную мало-мальски стоящую ниточку. – Ты сказал, что во время того разговора в столовой он отозвался о ней пренебрежительно. – Я не помню дословно, что он сказал, – с прежней безотрадной интонацией и замкнутостью в себе ответил он. – Но ты помнишь ощущение, которое в тебе вызвала его реплика. – Да. Я возмутился. – Как бы ты повёл себя при аналогичном выборе в тот момент? – Я бы не поехал в Лондон, – вот теперь твёрдо и уверенно сказал Элио. – То есть, Кевин не спешил подстраиваться под Иден, ставя в их отношениях себя на первое место, – заключила доктор Морган и опустила взгляд обратно на блокнот, чиркая в нём новые записи ручкой. – Но они расстались не по этой причине, – тут же запротестовал он, а у самого руки непроизвольно дрогнули, замок, удерживавший их вместе, тревожно разомкнулся. – Да, ты думал, что Кевин изменял Иден, так оно и было? Ооооо, а вот и кроличья нора. Элио весь съёжился, будто выпил уменьшающее зелье и теперь тонул в безразмерно огромном кресле, подлокотники которого уже не обнимали с двух сторон, а отодвигались на расстояние, измеримое несколькими метрами. – Теперь я думаю иначе, – он глубже погрузился в колкую бархатистость обивки, желая отодвинуться от доктора Морган, её вопроса и всей этой темы, неизменно причинявшей гадкую боль, унять которую прямо сейчас, в этой извечной тишине кабинета без спасительных ритмичных звуков, не представлялось возможным. – Эта сложная тема, и мы можем вернуться к ней позднее, – то, с какой проницательностью терапевт улавливала признаки его дискомфорта, обнадёживало, хоть и не дарило желанного чувства безопасности. – Давай тогда обсудим то, какой Иден представала на публике. Ты сказал, она вела себя подчёркнуто правильно. – Да, – согласиться на смену темы было легко, уж слишком отвратительным выглядел предыдущий её изгиб, так что Элио немного выдохнул на этом контрасте. – У Иден был… можно сказать, пунктик на этой правильности. Она всегда говорила, выглядела и вела себя идеально. – В чём это выражалось? – Во всём. У неё был… как я предполагаю, некий образ правильной девушки в голове. Особая эстетика. И она к ней стремилась. Всегда такая женственная, воздушная, – воспоминания овеяли его лицо ореолом лёгкого сияния, взгляд затуманился, глядя сквозь предметы и стены перед собой, – никакой чрезмерной косметики, никакой вульгарности. Порядок во всём – от одежды в гардеробе до записей в телефоне. И в речи: она всегда ругалась на меня, если я нецензурно выражался рядом с ней и вскоре отучила совсем. Она говорила, что слова отражают содержание, а моё содержание слишком… благородное, чтобы я портил его подобными пошлостями. В итоге, именно благодаря ей я научился облекать простые вещи в красивые фразы. – Она помогала тебе писать тексты? – выдвинула логичную гипотезу доктор Морган после столь многословной речи. – Нет-нет, моё творчество от своего она всегда строго отчуждала, – на этот раз слова он подкрепил не только жёсткой интонацией, но и рукой, двинувшейся наотмашь от себя. Такое необычное слово заставило доктора Морган опять пристально взглянуть на Элио и внести новую строку в свои записи. – А в чём выражалось её правильное поведение? А вот и самый сложный вопрос. Правильность поведения Иден, точнее «правильность», состояла из стольких «кирпичиков», что описать все вместе и каждый в отдельности не представлялось возможным. – Она… ух, это сложно рассказать. Она всегда держалась так, будто… у неё всё под контролем, всё идёт по её плану. Любые промахи прятались за тщательно отрепетированными ответами. Она стремилась быть лучшей на курсе, лучшей на выступлении, а если ей это не удавалось, она всегда поздравляла тех, кто её обошёл. Улыбалась, мило беседовала с людьми, интересовалась ими, задавала вопросы, старалась быть участливой, давала советы. Она умела нравиться людям, и все, кто не знал её слишком близко, моментально на это покупались. – А те, кто знал её ближе? Мрачная тень опять легла на его лицо, будто солнце скрылось за горизонтом, передумав освещать город в положенные оставшиеся часы. – Они видели, что именно скрывается за этим фасадом. *** Декабрь из ненавистно-промозглого месяца вдруг стал самым ярким и жарким в году: каждую ночь он просыпался в поту от тех снов, что кружили его в своём горячем танце. В них был он и Иден, уже две недели как его Иден. Ну или почти. Потому что две недели назад он впервые пригласил её на свидание, и она согласилась. А потом ещё один раз, на два других приглашения между ними ответив отказом: сослалась на занятость перед концом семестра. Об этих двух встречах моментально узнал весь поток, и теперь в коридорах вместо невидящих, смотрящих сквозь взглядов, его встречали удивлённо-заинтересованные, с вопросом «что она в нём нашла?» на дне зрачков. Что она в нём нашла, могла сказать только сама Иден, но она лишь смеялась в ответ и таинственно отводила глаза, вызывая тем ещё больше пересудов. Во время рождественских каникул они переписывались денно и нощно по электронной почте, после них – стали садиться вместе в столовой, ходить за ручку после занятий. Больше всего Элио удивляла реакция Кевина: ему казалось, тот должен был злиться на него, метать искры глазами всякий раз, когда встречал бы их вместе, но взамен он сперва ухмылялся и как-то подозрительно качал головой, а потом и вовсе перестал обращать на них внимание. Но играть с Элио и дальше Иден наотрез отказалась. Аргументировала тем, что её музыка – про её вокал, и она не хочет затмевать его способности – клавишника, гитариста или автора песен. Поэтому в творческом плане она пойдёт своей дорогой, а он – своей. – Не расстраивайся, мой милый, мы можем создавать свою музыку вместе, но она будет только для нас двоих, – прошептала на ухо, когда Элио пришёл в репетиционную студию и увидел нового парнишку с гитарой вместо себя или Кевина. Он согласно кивнул и побрёл к себе, работать дальше над выпускным материалом. Её отказ тонкой иглой вошёл куда-то под сердце и на поверхности выступила первая рубиновая слеза. И всё равно всю зиму Элио не ходил, а словно летал в паре сантиметров над землёй, парил в воздухе, носимый невидимыми крыльями, что выросли за спиной от нежных поцелуев, украденных с губ Иден в завершении каждого свидания. Весна подходила к концу, дальше его ждала магистратура, а Иден – третий курс. Дела её шли неважно: волна первых успехов схлынула, и теперь, чтобы заслужить высокие оценки от преподавателей, действительно нужно было прилагать весомые усилия, к чему она, привыкшая к лёгким победам, не была готова. К тому же её статус самой желанной девушки потока заметно пошатнулся после начала их отношений. В мире взрослых их бы назвали мезальянсом. – Ты самая талантливая на курсе, у тебя всё получится, – Элио сидел в её комнате на старом стуле и смотрел, как Иден мечется из угла в угол, получив табель с оценками за семестр. Она оказалась в середине списка. – Тебе легко говорить! – выкрикнула она. – На твоём отделении нет такой бешеной конкуренции, как у вокалистов, да и ты всегда сможешь зарабатывать на жизнь, продавая свои песни, а не исполняя их. Тонкие пальцы впивались в предплечья, оставляя на молочной коже розовые ленты царапин, волосы облаком взмывали в воздух, но теперь оно чудилось грозовым даже в своём пепельном отливе. Расстройством изрешечённая, она принялась обвинять в своей неудаче всех вокруг: и учителя-де бестолковые, и однокурсники бездарные, и никто – никто! – не замечает, какая она на самом деле… – А как же я? – спросил поражённо, стараясь не выдать лицом, насколько сильно уязвили его эти слепо брошенные в порыве гнева слова. Иден замерла на месте, захваченная посреди движения, перевела взгляд на него и слегка посветлела. – Кроме тебя, конечно, – она подошла и успокаивающе погладила его по щеке. – Ты – единственный, кто видит меня. – А ты единственная, кто видит меня, – Элио опустил веки, приластившись к её раскрытой ладони. – Ты веришь в меня, даже больше чем я сама, – продолжила Иден, садясь к нему на колени и обвивая шею руками. – Без тебя я бы сдалась. Элио обнял её за талию, вдыхая знакомый аромат духов – ваниль и что-то горьковатое, как осенние листья. Сердце стучало ровно, заглушая укол от её ранних слов. «Писать на продажу». Как будто ему этого хотелось. Как будто у него самого не было амбиций добиться успеха. Но говорить об этом сейчас значило только сделать ей больнее. А он… он потерпит, ничего страшного, лишь бы Иден оставалась с ним. Сейчас и впредь. – Мы встретимся летом? – спросил, зарываясь в тонкие пряди пушащихся волос. Она встала и взглянула на него с прежним льдом в глазах. – Я тебе говорю про свои проблемы, а ты мне про что? Про лето? А можно хоть немножко послушать уже меня, а? Или что, тебе от меня только и надо, что пообниматься, да? – Нет, ты чего… конечно, нет, я просто… – Что «просто»? У тебя всегда всё просто! У тебя просто даже есть приглашение в магистратуру, у тебя просто уже складывается вся будущая карьера, а вот у меня ничего не просто! Знаешь, что? Иди к себе, я хочу побыть одна. – Зачем ты так? Я же стараюсь тебе помочь, – Элио потерянно уставился на неё, не поднимаясь со стула, чтобы буквально не становиться выше, не заставлять её говорить снизу-вверх. – Значит, недостаточно стараешься, раз ещё не помог, – она схватилась за ручку и дёрнула дверь на себя, указывая ему на выход. – Иден… – Уходи. Не хочу тебя сейчас видеть. Рядом с первой рубиновой каплей у сердца повисла ещё одна, уже крупнее. Одним лишь своим желанием стереть их не выходило, и он взял её как чернила для пера, чтобы до утра не выпускать из рук черновиков, пластырем прикладывая их к месту укола. *** – Таким образом, оставаясь без свидетелей, Иден могла дать волю своему гневу, – зафиксировала итог доктор Морган, не поднимая глаз, нацеленных на кончик стержня, выводившего на бумаге быстрые отрывистые символы. – Да, но на то всегда были причины, – попытался встать на её защиту Элио. Ведь и правда, Иден не заслуживала такого низкого места в списке успевающих, её талант был очевиден. – После колледжа ты пошёл в магистратуру, а как шли дела у Иден? Она тоже поступила? – Да, хоть и не без проблем. – Какие возникли проблемы? – Я получил стипендию, а за Иден заплатила её семья, и… – он осёкся, вспоминая, как она злилась на него, сперва молчала, потом инсулиновой иглой колола на пробу, а спустя годы уже говорила напрямую, что тот, кем он был на тот момент, не заслуживал подобной щедрости, это её стараниями он вырос в музыкальном плане, она отточила грани его таланта до блеска. – И это тоже её злило? – предположила доктор Морган, снова получив молчаливое согласие в ответ. – Как ты думаешь, почему? – Потому что это оказывало финансовое давление на её семью, – он точно знал, что это неправда. Точнее, знал, что не экономические трудности были главным триггером для эмоций Иден. Честно говоря, проблемы семьи её вообще мало заботили, так что одной больше, одной меньше – для Иден это не играло никакой роли. Но обвести терапевта вокруг пальца не удалось, та вновь взглянула на него поверх очков, словно линзы мешали ей видеть его насквозь. – И только? Элио выдохнул и заёрзал на месте. Ещё больше натягивать капюшон на глаза было невозможно, иначе толстовка уже начала бы неприятно топорщиться на спине, так что он сложил руки на груди и отвернулся в сторону окна. – Можно ли сказать, что Иден злилась, потому что считала, что твой уровень не дотягивает для честного получения стипендии? – Нет… – привычным отрицанием тут же отстранился ещё больше назад и замотал головой, – нет, это не так. Иден считала, что… что… я заслуживал стипендию, – попытался тут же соврать, но и язык тела, и язык во рту, предательски выдавший неправильную интонацию, срывали покров лжи, даже не позволив ей до конца улечься на подставленное услужливо место. – Но и она тоже. С ней просто обошлись нечестно, другие абитуриенты были на порядок слабее её, плюс её завалили на вступительных… – он даже выпутался из своего капюшона и подался всем телом вперёд, устроившись почти на краю кресла. – Иден обвинила других людей в своём провале? – доктор Морган оставила без внимания внезапную вспышку Элио, сосредоточившись на сути. – Ну, да, ведь это они и были виноваты, – нахмурившись в непонимании ответил он. – Поправь меня, если я неправа: она злилась на приёмную комиссию за низкие оценки, на других поступающих – за незаслуженно высокие, а также на тебя за, можно сказать, наивысшие, так? Элио обескураженно кивнул, совершенно не улавливая, к чему клонит терапевт. – И единственным человеком, на кого Иден не злилась, была она сама, верно? Он уставился на неё так, словно она только что на его глазах с самым будничным видом превратила вино в воду. – Скажи, а были ли случаи, когда Иден брала на себя ответственность за свои промахи и ошибки, или ситуация со стипендией являлась исключением? Она закончила писать свои заметки и повернулась к нему с вопросительно-ожидающим выражением на лице, игнорируя всю его застывшую холодным бетоном в шоке фигуру. Элио открыл рот, а следом резко его захлопнул. Потому что не было таких случаев. У Иден всегда и во всём был виноват кто-то другой, что-то ещё – пробки при опозданиях, сессионщики в плохих записях, дурацкая система подачи воды в Лондоне для не вымытой посуды, нерасторопный курьер в запоздалом ужине. Вот только сложить все эти «случаи» воедино он прежде как-то не удосуживался. Но прежде чем он успел собраться-таки с силами и что-то ответить, доктор Морган выложила на метафорический стол свой главный козырь. – Она ведь сочла тебя достаточно талантливым, чтобы завязать с тобой длительные отношения. Любящий человек порадуется за своего партнёра, если тому достанется стипендия. Он снова долго молчал, скользя взглядом по сумрачным пешеходам на тротуарах. Воспоминания об их ссорах мучительно отзывались в каждой части тела, и доставать их из тщательного укрытия совсем не хотелось, а доктор Морган так методично вытягивала всё наружу, что Элио уже физически начинал чувствовать, как ломота нарастает в костях, холодный пот пробегает по спине, а внутренности скручивает тугим узлом. – Видимо, она считала меня достаточно талантливым для себя и недостаточно – для стипендии. – Или болезненно переживала, что оказалась недостаточно способной для стипендии сама, а ты слишком высветил этот её проигрыш, – теперь доктор Морган обошлась без записей. Она пристально смотрела на Элио, не прожигая дыру, как обычно делали другие, а приколотив к спинке кресла и удерживая на месте, оставляя дрыгаться и дёргаться в изматывающих спазмах. Слова, которые она каким-то образом нащупала в его нутре, преподнесла на ложечке и вложила ему в рот, ожидая, что он их озвучит, он попытался с неприязнью проглотить, как горькую таблетку без оболочки, спрятать поглубже в самого себя, но они тут же подступили к горлу обратно едким, склизким комком тошноты.